Вечером закончив дежурство я сидел на кухне, прихлебывал чай, вроде бы как это была уже третья кружка. И смотрел, как за окном сгущаются сумерки, подсвеченные оранжевым заревом над крышами. И думал, о том что мне рассказала Пална. И вообще что-то во всей этой картине казалось мне неправильным что ли. А что я никак не мог уловить.

Ещё и Кузя отвлекал, довольный собой, сытый змей, разлёгся на моих коленях, свесив правую голову вниз и едва слышно посапывал двумя головами. Левая же лениво наблюдала за мухой, ползавшей по потолку, и время от времени щёлкала зубами, видимо, в порядке соблюдения дисциплины, потому что муха была далеко, а летать Кузя, при всех своих талантах, не умел. Это меня кстати надо сказать сильно удивляло, это что за нелетающий Горыныч? Прямо как в Богатырях.

День мой кстати прошёл почти спокойно, никаких срочных и сверхурочных. А потому мы с Коростылëвым отработали ещё два вызова, оба самые примитивные, без всякого там и разошлись по домам засветло. Я даже успел зайти в гастроном, отстоять очередь за мясом, а там обрезь кончилась, пришлось брать суповой набор и печёнку, на который Кузя пофыркал, но съел за обещание печени, и даже нашёл время полежать на продавленном диване, разглядывая трещины на потолке. Мысль о фарфоровой чашке с синим узором не давала покоя.

Я прокручивал в голове сцену в квартире Клавдии Петровны снова и снова. Вот она ставит чайник, а я задаю вопрос про сервиз, и на секунду, буквально на долю секунды, её рука замирает. Взгляд метнулся к серванту, потом обратно ко мне, и она говорит: «От матушки остался, покойной». И мне почему-то кажется, что она врёт. Затем женщина торопливо перевела разговор на погоду.

Но если допустить, что она не соврала, то выходит что Нин Пална придумала, что видела этот сервиз? Но зачем ей это? И почему Клавдия выгнала дочь Михалны? Нет, что-то в этой картине определённо не сходилось. Но как и говорил дядя Стёпа, обвинять с порога нельзя. И сидеть сложа руки тоже. И что делать непонятно.

— Ты часто вздыхаешь, — заметила правая голова Кузи, не открывая глаз. — Это уже пятый вздох за десять минут. Я посчитал.

— Тебе делать нечего?

— А что мне делать? Я змей, у меня работа такая, ничего не делать.

— Работа у нас, — фыркнула левая голова, отвлёкшись от мухи. — Лежать, есть и критиковать хозяина.

— А ещё будить по утрам, — добавила средняя голова, выпуская дым. — И спасать от одиночества. Ты, между прочим, без меня бы тут с тоски помер. Иваныч вон без меня запил. А ты не пьёшь — значит, я работаю хорошо.

Я усмехнулся и потрепал среднюю голову по чешуйчатой макушке. Кузя зажмурился от удовольствия и заурчал. Хотелось спросить, а что ж Громов то не бросил пить, но решил не обижать своими инсинуациями, надеюсь я верно употребляю это слово, зверушку.

И только я собрался идти уже спать, как в дверь постучали.

Кузя мгновенно встрепенулся, все три головы поднялись и уставились в сторону прихожей. Правая часто заморгала, левая прищурилась, а средняя перестала дымить.

— Это кто в такое время? — спросила левая голова шёпотом. — Девять вечера уже. Может, ну их, не надо пускать?

— Думаю что в такое время приходят только знакомые, — сказал я, — так что нужно хотя бы узнать, кто там.

— Думаешь? — правая голова склонилась набок. — А если там алкаши сверху?

— Было три стука, потом пауза и опять три, — сказала средняя голова. — Это Фёдор Иваныч.

Я удивлённо посмотрел на змея:

— С чего ты решил?

— Он всегда именно так стучит, — произнесла левая голова с достоинством. — Это правый невнимательный, а мы знаем, если так, значит Иванович. Вкусное значит принесёт. Если барабанят, значит алкаши денег занять хотят. Но им всё равно никто не даёт.

— Не знал, что у нас тут целая система опознавания, — хмыкнул я, поднимаясь.

— У нас тут много чего есть, о чём ты не знаешь, — загадочно ответила средняя голова и выпустила колечко дыма, ну прямо Аль Капоне, мать его.

Спустив змея на пол пошёл открывать, и вот тебе раз, змеюка оказался прав, там действительно стоял участковый. В самом расхристанном виде — без фуражки, в расстёгнутом кителе, под которым виднелась простая серая рубашка навыпуск. В одной руке он держал небольшой бумажный свёрток.

— Добрый вечер, Фёдор Иваныч.

— Здорово, Николаич. Не разбудил?

— Да нет, чай пью. Проходите, и вам налью.

Он шагнул в прихожую, снял ботинки, не глядя, привычным движением поставил их у стены, видно, действительно бывал здесь не раз, и протянул мне свёрток:

— Держи. Жена передала. Пирожки с капустой. Говорит — одинокому мужчине нужна домашняя еда, а то ты небось на одной гречке сидишь, она тебя в гастрономе видела на днях.

— Спасибо, — я принял свёрток. — Не стоило беспокоиться.

— Стоило, не стоило… — проворчал участковый. — Ты, Николаич, нашего Кузю кормишь, а сам небось всухомятку. Так дело не пойдёт.

Змей, услышав своё имя, высунул из кухни все три головы и замер, принюхиваясь.

— Пирожками пахнет, — констатировала левая.

— С капустой, — добавила правая.

— Мясом тоже пахнет, — сказала средняя и посмотрела на меня с укором. — Но не нам.

— Тебе мясо вредно в таких количествах, — заметил Фёдор Иванович, проходя на кухню. — Ты и так вон какой упитанный. Здорово, друг. Как служба?

— Служба идёт, — ответила средняя голова. — Хозяин сегодня вовремя покормил, так что я добрый.

— Ну и хорошо, — Фёдор усмехнулся и шлепнулся на табурет, и Кузя тут же потёрся о его ногу всеми тремя головами по очереди. Левая голова подставилась под ладонь, средняя зажмурилась от удовольствия, когда участковый почесал её за ухом, где чешуйки были помельче и отливали медью, а правая довольно заморгала и издала звук, похожий на кошачье мурлыканье.

— Ишь, ластится, — усмехнулся Фёдор Иванович. — Пять лет тебя знаю, а ты всё такой же. Но подрос, подрос, скоро с овчарку вымахаешь. Буду тебя на служебные выезды брать. Вместо Мухтара, он уже старенький, скоро на пенсию пойдёт.

— А я говорят бессмертный, — с достоинством ответила левая голова. — как Кощей, но я не проверял.

— Ну думаю, это мы проверять и не станем, верно Иваныч? — я кивнул, поставил чайник и развернул свёрток. Пирожки были румяные, ещё тёплые, выложил их на тарелку и сел напротив гостя.

— Вы по делу или просто так?

Фёдор Иванович взял пирожок, откусил, прожевал, и только потом ответил:

— Скажем так, дело есть, но не срочное. И не то чтобы по работе. Скорее, по-соседски. Ты как вообще? Освоился? Память вернулась?

— Да вроде, — я пожал плечами. — За неделю трижды опоздал, но Саня говорит, что для меня это норма.

— Ну вообще-то да, — хмыкнул участковый. — Ты, Иваныч, и раньше не отличался пунктуальностью. Бывало, придёшь к девяти, а от тебя уже разит… Ну, ты понял. Но работал хорошо, так что на опоздания закрывали глаза. А теперь, говорят, ты гимнастикой занялся? Саня рассказал, когда я его на Восьмой линии встретил.

— Занялся. Спина меньше болит. Решил, что раз уж мне жизнь дала шанс, то буду жить по-другому.

— Гляди ж ты. Может, и пить бросишь тогда?

— Уже бросил, — сказал я, и это была чистая правда. За две недели в этом теле я не выпил ни грамма. Даже пива из бочки у гастронома не взял, хотя запах оттуда шёл такой, что скулы сводило.

Фёдор Иванович удивлённо приподнял бровь и пристально посмотрел на меня.

— Вот это новости. Серьёзно? И как, не тянет?

— Серьёзно. Врач сказал, что если пить не брошу, то давление меня доканает. А я себя как-то угробить раньше времени не хочу. А тянуть, ну тянет конечно, но не сильно, я держусь.

— Ну, это ты правильно, — участковый кивнул и откусил ещё пирожка и отхлебнул налитого наконец мной чая. — Я, честно говоря, когда тебя у Клавдии Петровны увидел, подумал — всё, допился мужик. А ты вон как, наоборот за голову взялся. Молодец.

Кузя, поняв, что разговор будет долгим, свернулся клубком у батареи и прикрыл глаза. Я заметил, что левая голова время от времени приоткрывает глаз и косится на пирожки. Но молчит. Молодец, дисциплина имеется.

— Я ведь чего зашёл, Николаич, — начал Иваныч, помешивая чай. Ложечка то и дело позвякивала о край кружки. — Ты же всё с баньши этой возишься, с Восьмой линии. И так понимаю уже успел соседей опросить?

— Успел, — признал я. — Соседка Михалны, Нина Павловна, сказала, что Клавдия у старухи сервиз выманила. А это мол была последняя память о родителях. Михална плакала перед смертью, говорила, что Клавдия его забрала, а ещё что дочку её выгнала, чуть с лестницы не спустила.

— Ну прям забрала не спросив это вряд ли, — поморщился Фёдор Иванович. — Клавдия же не бандитка в самом то деле. Но женщина хитрая. Если и забрала то по-другому.

— По-другому — это как?

— А вот это я тебе сейчас и расскажу. Ты только слушай и не перебивай, потому что история долгая и не очень красивая.

Он отодвинул кружку, сложил руки на столе и начал рассказывать.

— Я на этом участке уже восемь лет, Николаич. Семьдесят седьмой год, как сейчас помню. Пришёл сюда, думал, буду преступников ловить, раскрывать дела, всё такое. А меня определили на Васильевский остров и сказали: тут у тебя не просто участок, тут у тебя Особый отдел ЖЭКа под боком. Будешь с ними работать.

— И как, много преступников поймали? — спросил я.

— Этих по-разному. А с ЖЭКом вашим я столько повидал, что на три учебника по нечистологии хватит. И одна из первых историй, с которой я столкнулся, была как раз история Клавдии Петровны. Точнее, не её самой, а одного её соседа.

— Это которого?

— Петра Ефимовича… — Иванович почесал затылок. — Фамилию его уж прости, но запамятовал.

— Да это не особо думаю важно, — кивнул я.

— Ну да, — участковый снова хлебнул чай. — И вот у него кое-что пропало. И я тебе сейчас расскажу, что именно и как.

Отставив кружку чуть в сторону продолжил.

— Пётр Ефимович был старик тихий, музыкант бывший. В молодости играл в оркестре, потом преподавал в консерватории. Жил один, жена умерла давно, детей не сложилось. И была у него коллекция пластинок, и чего там только не было, и немецкие записи, и американские, ещё с тридцатых годов. Он их всю жизнь собирал, говорил, что после смерти в музей передаст. Ценность, между прочим, не только культурная, но и материальная, за такие пластинки всякие фарцовщики большие деньги давали.

— Откуда вы знаете?

— А я, Николаич, ведь участковым не так давно стал, я раньше следователем был. Привык собирать информацию. Так вот, — он откинулся к стене. — Клавдия Петровна с ним подружилась году в восемьдесят первом, кажется. Стала захаживать, продукты носить, интересоваться здоровьем. Она вообще к старикам подход имеет, в этом деле молодец, знает, что им одиноко, поговорить хочется. И она им эту возможность даёт. А потом, когда доверие установлено, начинаются просьбы. То одно, то другое. «Пётр Ефимович, а у вас нет случайно лишней пластиночки послушать? Я так музыку люблю». Он, конечно, давал. А назад уже не получал. Ну это по его словам.

— А он не возмущался?

— Он был старый, больной. Ему трудно было конфликтовать. Он, может, и понимал, что его обманывают, но сил на сопротивление уже не было. А потом они поссорились.

— Из-за чего?

— Этого уже никто не установит, — Фёдор Иванович развёл руками. — Соседи говорили, что большой тогда крик был. Клавдия выскочила от него красная, злая. А через три дня Пётр Ефимович умер. Ему восемьдесят два года было, так что врачи даже разбираться не стали, сказали возраст и точка.

— И что, думаете это она его?

— Да нет, ты что, — мужчина отмахнулся. — Но вот что интересно. Маша, дочь Михалны, она тогда у матери гостила, заметила, что после похорон в квартире Петра Ефимовича коробок с пластинками нет. Она сама их видела неделей раньше, когда заходила к старику помочь с уборкой. Я потом опросил соседей, никто их больше не видел. Спросил и Клавдию, та сказала, что знать не знает, ведать не ведает, и вообще, Пётр Ефимович, наверное, сам их кому-то отдал перед смертью.

— И вы ей поверили?

— А что я мог сделать? — участковый пожал плечами. — Заявления о краже нет. Свидетелей нет. Обыск проводить? Оснований нет. Так что даже дело открывать не стали.

— Но вы запомнили.

— Верно, — кивнул Фёдор Иванович. — И ещё кое-что запомнил. Через день после похорон Петра Ефимовича у него в квартире завёлся водяной полтергейст. Неприятная я тебе скажу штука. От немцев к нам попали они, ещё при царях.

Я едва не поперхнулся чаем. Кузя приоткрыл левый глаз.

— Полтергейст?

— Он самый. То вода начинала из стен бить, то квартиру зальёт снизу. Ну в общем жильцы в ЖЭК, на вызов кстати ты и приходил. Я почему и зашёл рассказать, ты то не помнишь. Выгнал его.

— Так получается я узнал, что произошло?

— Получается узнал, но мне не сказал, соврал, что просто вытолкнул. И вроде как этого хватило.

— Почему?

— А этого я не знаю, — Фёдор Иванович усмехнулся. — Но думаю, что сговорился ты тогда с Клавой.

Я сложил руки на груди и замолчал. Выходило, что это тело, тот Громов, помог преступнице избежать наказания? Вот это поворот.

— То есть, — сказал я медленно, — если Михална тоже с ней поссорилась, а потом умерла, и у неё пропал сервиз…

— То схема та же самая, — закончил участковый. — Но надеюсь в этот раз ты виновницу покрывать не станешь.

— Так ты думаешь, что она меня как-то уговорила её не сдавать?

— Не как-то, — Фёдор Иванович подался вперёд и понизил голос, — Иваныч, не как-то. А самым банальным образом, налила тебе. И всё. Но теперь тебе нужно исправить это.

— А если она не сознается?

— Вот и придумай, как сделать так, чтобы она созналась.

Я притих снова. Да уж, ну и работёнка у меня.

— Но Клавдия не признается, — почесывая затылок откусил пирожок. — Вы сами говорите она баба хитрая.

— Не признается, — согласился Фёдор Иванович.

— И что делать?

— А это, Николаич, тебе решать. Ты у нас старший сантехник. Ты с духами работаешь и как их прогонять, как соседей убеждать, это по твоей части.

Я откинулся на спинку стула и задумался. Кузя перебрался ко мне на колени, и все три головы смотрели на меня снизу вверх с одинаковым выражением озабоченности.

— Фёдор Иваныч, — сказал я, — а что вообще за сервиз? Вы его видели? А то мне только Нин Пална немного описала его и всё.

— Видел, — кивнул участковый. — Михална мне его как-то показывала, года два назад. Зашёл к ней по работе, жалоба была на шум от соседей, а она меня чаем напоила и похвасталась. Сервиз чайный, фарфоровый. В нём чашки, блюдца, сахарница и молочник. С синим узором и золотым ободком.

— А теперь он у Клавдии получается, я у неё чашечку синюю с золотом видел.

— Ну получается тогда у неё.

Задумался вспоминая сервант Клавы, чашка по описанию подходила. Получается, всё же она её и умыкнула.

— Слушайте, — сказал я, — а эта вот Маша, дочь Михалны? Она может подтвердить, что сервиз принадлежал старухе?

— Может, — кивнул Фёдор Иванович. — Но её сейчас в Ленинграде нет. Они с матерью давно не общаются. А после ссоры соседи говорят совсем перестали.

— Понятно. Значит, свидетелей у нас нет.

— Есть сын, но он в Архангельске.

— Значит нужно чтобы он приехал.

— Нужно, — согласился участковый. — Но нам сейчас нужно не посадить Клаву, а заставить вернуть вещь, чтобы баньши ушла.

— А если не вернёт? Как тогда быть? Иванович вздохнул, допил чай и поставил кружку на стол.

— Тогда будем думать дальше. Но я тебе вот что скажу: Клавдия, она же не злая, понимаешь? Мне кажется она считает, что имеет на эти вещи право. За то что помогала.

— Это психическое отклонение у неё что ли какое? — моя рука на автомате почесала подставленную Кузей шею.

— Не знаю я, как это называется, — участковый махнул рукой. — Но я с ней говорил. И стоит она на своём, ничего не брала. Ни сервиз, ни пластинки. И хоть что ты ей делай.

— Значит, апеллировать к совести бесполезно?

— Боюсь, что да…

Я снова задумался. Кузя ткнулся левой головой мне в ладонь.

— А если ей сказать, что баньши из-за неё? Что она смерть может навыть? Ей лично.

— Мне кажется она не поверит, — покачал головой Фёдор Иванович. — Она эту баньши воспринимает как… ну, как бытовую проблему. Типа тараканов, завёлся вот такой жилец нежелательный, вызвали сантехника и пусть он решает. А то, что она сама её и завела, ей в голову не приходит.

— И что, причин совсем не видит?

— Видит, но скорее всего объясняет их иначе. Что Михална была вредная, что она ещё при жизни всем досаждала, а теперь вот после смерти досаждает. Что виноват кто-то другой, сын, который уехал, или соседи, которые не навещали. Кто угодно кроме неё. Есть такие люди.

— Удобная позиция, — Кузя спëр пирожок из моей руки, но я не обратил на это внимания.

— Очень удобная, — кивнул участковый.

Мы помолчали, за окном уже изрядно стемнело. И в оконном стекле отражались наши фигуры.

— Ладно, — хлопнув себя по коленям встал и прошёлся по кухне. — Я подумаю, что можно сделать.

— Подумай, — Иванович тоже поднялся. — И вот ещё что, Николаич, я ж как и говорил не просто так к тебе сегодня зашёл. Есть у нас и ещё одна проблемка.

Он прошёлся по кухне, остановился у окна и посмотрел на тёмную улицу.

— Помнишь, ты на прошлой неделе с букарицей столкнулся? В подвале, когда из больницы шёл?

— Помню, как не помнить. Вернулась что ли?

— Да нет, тут другое. Шушуны потом, банник, ичетики. И всё считай в одном районе и так густо. Раньше не больше одного раз неделю, а то и две. А тут прямо нашествие.

— И? — я искренне не понимал, что не так

— А то, что за последний месяц статистика поползла вверх. Я сводки смотрю каждый день, по городу нечисти стало больше. И там где её быть не должно. Банники раньше по квартирам очень редко ходили. А тут восьмой случай по городу. Ичетики в трубах, а не в пруду или унитазе хотя бы. Это как ëж на блохе, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я, хотя сравнение было странноватым.

— Да и слухи разные ходят. Говорят ждут нас большие перемены, там, — он ткнул пальцем вверх. — а духи тоже всякое чуют, вот и беснуются. Ты, Николаич, может, и забыл всё, но я-то помню. В семьдесят девятом, когда Афганистан только начался, тоже был всплеск. Тогда на Охте целый выводок упырей развёлся, неделю выкуривали. А в восемьдесят втором, когда Брежнев умер, на Петроградской в трёх домах одновременно полтергейсты завелись. Совпадение? Может быть конечно, но я такое не верю.

— То есть вы думаете, что скоро что-то произойдёт? — а вот я кажется точно знал, что это будет, но озвучить само собой не мог.

— Что не знаю, но что-то будет. И нам с тобой, Николаич, придётся с этим разбираться. Ну я пойду, дома меня уже наверное потеряли.