Утро выдалось хлопотным. Мы с Саней отработали четыре вызова подряд: два засора на Пятой линии, один ичетик на набережной Макарова — третий за неделю, чтоб его, — и голубь на Восемнадцатой линии, принятый жильцами за «потусторонний шум». К полудню я вымотался так, что едва стоял на ногах, но Гавриловна, выглянув из своей диспетчерской, сообщила, что новых заявок пока нет. И я решил, что откладывать больше нельзя. Нужно было начать разбираться с этой баньши. А то мне уже домой из-за неё три раза звонили соседи Клавдии.

Начать решил с разговора с Нин Палной, тем более что адрес её я помнил. А потому попрощался с Саней, оставив его в подсобке на хозяйстве, пообещал принести плюшек и взять пельменей в столовой, и пошёл на трамвайную остановку. Жара стояла ужасная, а потому идти пешком не хотелось.

Трамвай подошёл почти сразу, прямо как в фильмах про Союз, красно-жёлтый, и громко дребезжащий всеми стёклами. Я сел у окна, пристроив вантуз между колен, и приготовился к долгой поездке. Народу было немного: рядом со мной сидела бабка с авоськой, полной пустых бутылок, пара рабочих в спецовках и женщина с ребёнком, который всю дорогу пытался открутить поручень. Вагон мерно покачивался, за окном проплывали серые фасады, и я уже начал дремать, когда чей-то голос вырвал меня из полусна.

— Колька? Колька Громов? Ты, что ли?

Я вздрогнул и обернулся. По проходу ко мне шёл мужчина примерно того же возраста, что и моё новое тело, лет сорока с небольшим. Одет он был светлую сорочку, при галстуке и в плетёной из соломы шляпе, которую держал в руке. Лицо у него было округлое, добродушное, с лёгкой небритостью и залысинами, а на носу сидели очки в тонкой золотистой оправе, а ещё мужчина то и дело вытирал лоб платком. В левой руке у него был потёртый портфель, на котором виднелась эмблема какого-то института. Я моргнул. Кажется нарисовался ещё один знакомец. Но я его не знаю, а значит будем действовать по обстановке.

— Колька, не узнаёшь меня что ли, ну? — он улыбался, и улыбка у него была открытая, даже можно сказать мальчишеская, совсем не вяжущаяся с солидным портфелем и шляпой. — Елисеев я! Васька Елисеев! Мы ж с тобой за одной партой в сорок восьмой школе сидели! На Третьей линии! Ну, вспоминай: я ещё на химии пробирку разбил, а ты меня выгораживал, сказал, что это ты нечаянно! Вспомнил? — мужчина кричал на весь трамвай и на нас уже даже стали оборачиваться. А бабка так и вовсе шикнула на этого Ваську.

А я, я лихорадочно соображал что ответить. Для меня всё сказанное им понятное дело было совершенной бессмыслицей. А вообще он точно знал Громова. И причём судя по всему с детства.

—Василий, — начал нейтрально, вроде как и с уважением, а сам придумывал в голове план. Но потом решил, что да ну его всё, расскажу как есть, ну точнее мою легенду про амнезию. — Рад тебя видеть. Только ты это… присядь.

Он сел напротив, поставил портфель на колени и уставился на меня с любопытством. Потом взгляд его скользнул по моей замызганной робе, вантузу, сапогам, и в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Ну уж нет брат, тут как хочешь, а я тебе потом выскажу, нечего тут думать, что ты царь с горы, а я так, говночист

— А ты, я смотрю в мастеровые подался, ну что, тоже хорошо, — сказал он без осуждения, скорее с какой-то грустной ноткой. — А ведь способный ты какой был, Колька. Помнишь, как ты на математике лучше всех задачи решал? Марья Ивановна тебя в пример ставила. Говорила что тебе в институт надо, на инженера. А ты после восьмого в ремесленное ушёл. И чего не доучился дальше?

Я промолчал, не знал что ответить. Оказывается Громов мог и инженером стать, а почему-то стал сантехником, ушёл в ремесленное. Но почему так вышло я ответить не мог. Вот и сидел молча.

— Ты это, Вася, — сказал я наконец. — У меня тут такое дело… Память я потерял. Ты уж извини, но ничего не помню. Ни школу, ни тебя.

Елисеев замер. Очки его сползли на нос, и он машинально поправил их указательным пальцем.

— В смысле — потерял? Как это?

— В прямом. Недели три назад на вызове упал, то ли током ударило то ли сам ударился о ванну, врачи так не поняли. Очнулся и вот, в голове пустота. Ни кто я, ни откуда, ни кем работаю. Даже тебя не помню. Извини если что.

— Господи… — Вася стянул очки и принялся протирать их носовым платком. — Колька… то есть, ты… И что, совсем ничего?

— Совсем. Мне ребята с работы рассказывают, как кого зовут. Я заново учусь жить по сути. Так что если что со школьных времён расскажешь буду тебе благодарен, — решил, что знать о прошлом не помешает.

— Вот это да… — он замолчал, покрутил очки в пальцах, потом снова водрузил их на нос. — А как же… Ну, ты хоть помнишь, как мы с тобой на Неве рыбачили? У меня ещё лодка была, старая, без мотора, мы на вёслах гребли. И ты поймал щуку — во-от такую, — он развёл руки, — а она сорвалась и тебе в лицо хвостом заехала. Мы потом ещё к синяку курицу прикладывали. И Ленку из А не помнишь? На танцы с ней ходил же.

— Не помню, — честно сказал я.

— Жалко, — Елисеев вздохнул. — Хорошее время было. Послевоенное. Голодное, но хорошее. Мы ж с тобой с сорок пятого года дружили, можно сказать с горшка, самого садика. Ты тогда без отца рос, я без матери. Держались вместе, ты за меня всегда заступался, я то чего, мелкий был, в очках, меня пацаны дразнили. А ты, ты крепкий парень был, тебя боялись.

Он замолчал, глядя в окно на проплывающие дома.

— Я потом в техникум пошёл, на бухгалтера выучился. Сейчас в тресте работаю, на Невском. А ты, ну как я и говорил, ты в ремесленное, после него завербовался куда-то на Север, я уж и не помню. Потом армия, стройбат. А когда вернулся то сразу вроде пошёл в ЖЭК. Мы с тех пор и не виделись почти. Я как-то раз тебя на улице встретил, лет десять назад, но ты был не один и торопился куда-то. Я окликнуть не успел. А тут смотрю вроде ты, думаю дай подойду.

— А я сейчас на Васильевском работаю, — сказал я. — Всё там же.

— Значит, судьба не забросила далеко, — Елисеев улыбнулся. — Слушай, Коль… как-то и спросить что ли неловко, ты хоть женился?

— В разводе вроде как говорят, из-за работы моей ушла, — вдаваться в подробности я не стал, так как попросту их не знал. Но тема деликатная, так что должно проканать решил я, и был прав.

— Понятно, — протянул школьный приятель. — Ты вот что: если захочешь — заходи в гости. Я на Пятнадцатой линии живу, дом двенадцать, квартира восемь. У меня если что семья, жена, двое пацанов, но они против не будут. Посидим, чаю попьём, я тебе фотографии покажу наши школьные. Может, чего и вспомнишь.

— Зайду, — пообещал я. Нет, ну а что, нужно вливаться в эту жизнь. Назад мне похоже всё-таки попасть не светит.

Трамвай замедлил ход, и Елисеев поднялся.

— Моя остановка. Ты, Николаич, держись. Память, знаешь, она штука такая: может и не вернуться, а может в самый неожиданный момент нахлынуть. У меня дядя после контузии год ничего не помнил, а потом раз, и всё вспомнил. Так что не отчаивайся. Ну всё, бывай. Увидимся!

Он пожал мне руку, подхватил портфель и вышел. Я проводил его взглядом. Школьный друг, человек, который знал Громова — нет, Кольку — с детства, помнил его способным мальчишкой, решавшим задачи быстрее всех. Да уж, жизнь штука сложная, такой парень и вдруг стал пьющим мужиком, с чего бы это?

В этих размышлениях я доехал до нужной остановки и вышел в районе новостроек. Вокруг меня, высились панельные девятиэтажки, выстроившиеся ровными рядами, как спичечные коробки. Серые и почти неотличимые друг от друга. Нужный дом я нашёл не сразу, для меня они все были на одно лицо. Лифт ещё не работал, так что на седьмой этаж пришлось подниматься пешком. Меня кажется преследовало проклятие, заставляющее больше ходить. Иначе как объяснишь, что почти везде куда ни приду лифт или сломан или ещё не запущен. А то и вовсе отсутствует.

Нужная мне квартира была стандартной, обитой коричневым дерматином, с глазком на уровне лица. Я нажал на кнопку звонка, и где-то в глубине квартиры раздалась тихая мелодичная трель.

Дверь открылась не сразу. Сначала я услышал шаги, потом женский голос — молодой, резкий — крикнул: «Мама, это опять небось к вам пришли!» — и только после этого дверь распахнулась.

На пороге стояла Нина Павловна, в лёгком ситцевом халате с ромашками поверх которого был повязан передник. Она прищурилась, узнавая меня, и всплеснула руками:

— Товарищ Громов! Вот так гость! Проходите, проходите, чего ж на пороге стоять! Леночка, помнишь я рассказывала тебе о сантехнике, что разбирается с делом Михалны, с Васильевского. Так это вот он и есть. Зашёл навестить старуху.

С кухни выглянула молодая женщина в фартуке — видимо это и была невестка, Лена. Она окинула меня оценивающим взглядом и снова скрылась в кухне, где что-то гремело и шкворчало на плите.

Квартира была крохотной, обычная типичная «двушка» в панельном доме, но очень уютной. В прихожей на вешалке висели детские курточки, на полке стояли учебники. Нина Павловна провела меня в гостиную, где стоял старенький диван, накрытый пледом, и круглый стол под вязаной скатертью. В углу, на тумбочке, пристроился телевизор «Рубин», а рядом с ним глянцевый горшок с фиалкой.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась Нина Павловна, пододвигая мне стул. — Чаю?

— Не стоит, — сказал я, усаживаясь. — Я ненадолго. Хотел поговорить про Михалну, и тут до меня дошло, что я не знаю как её звали. Решил исправить эту оплошность и спросить у Нин Палны.

Женщина замерла, потом медленно опустилась в кресло напротив.

— Ой, знаете, а я даже не знаю мы как-то привыкли, Михална да Михална, — повторила она. — А вы всё-таки решили разобраться?

— Решил, — кивнул я. — Баньши до сих пор же в квартире Клавдии Петровны. Я у неё был, видел там чашечку очень похожую на ту что вы мне описывали. Но Клавдия сказала, что это от матушки. И я уже и не знаю, кому верить.

Нина Павловна вздохнула и сложила руки на коленях.

— Что ж, — сказала она, — я расскажу вам всё, что знаю. Только вы слушайте внимательно. Это история длинная. Я могу повторяться, уж простите старческую память.

Женщина помолчала, собираясь с мыслями, и начала рассказ.

— Начну я с начала, Михална и Клавдия дружили много лет, как Клавка переехала так начали общаться. Лет десять наверное точно, если не больше. Михална жила одна, мужа своего она ещё в блокаду потеряла, сын женился уехал на Север, ну это вы наверное знаете, и писал редко. Дочка её, та и вовсе в Москву подалась, вышла замуж и забыла про мать совсем, — этот поворот меня удивил, про дочь мне никто не говорил. — Михална болела, ноги у неё отказывать начали, она почти и не спускалась последние годы на улицу. А Клавдия хоть и вся в делах, в заботах, но находила время забежать к старушке. Она ж в гастрономе работает, всех знает, всё может достать. Она Михалне помогала всячески, и продукты приносила, и врачей вызывала, в аптеку бегала. Я сама видела, как она к ней с сумками ходила.

— Значит, они были близки? — в этот момент я представлялся себе сыщиком, что напал на след.

— Михална видать в ней дочку видела, — Нина Павловна кивнула. — Я, бывало, зайду к Михалне, а у неё Клавдия сидит, чай пьют. Михална всегда рада была. «Клавочка то, Клавочка сё», — только и слышно было. Даже когда непутевая её девка объявилась, так Клавка её самолично чуть с лестницы не спустила. Так кричала, что все соседи повыскакивали.

— А сервиз? — спросил я. — когда он пропал?

— А так вот почти сразу после того скандала это всё и случилось, — Нина Павловна понизила голос. — Она его на все праздники доставала, на стол ставила. Клавдия на этот сервиз давно глаз положила. Я сама слышала, как она говорила: «Михална, да продай ты его. Хорошие деньги выручишь. Зачем тебе этот хлам?» А Михална отвечала: «Не могу. Это память». И вот дочка приехала, поругались они сильно. И Михална и Клавка с дочкой. Михална то с Клавой. А потом и пропал он. Видимо от злобы уволокла.

— Так выходит, что сервиз пропал сразу после приезда дочери? — что-то меня насторожило.

— Ну выходит что так, Клава как раз из магазина зашла, а там Машка, дочь Михалны, — Нина Павловна развела руками. — Они с мужем машину брать собрались. Очередь почти отстояли, но деньги потратили на поездку в Гагры, вот дочка и приехала у матери просить. А Клава как узнала, так как с цепи сорвалась. Поругались они тогда все страшно.

Женщина замолчала, потом высморкалась. С кухни донёсся голос невестки: «Мама, вам может быть чаю?»

— Было бы хорошо, Леночка, спасибо! — отозвалась Нина Павловна и повернулась ко мне. — Вот так оно и было.

— А сын? — спросил я. — Мне говорили, он на Севере. Он так и не приехал?

— Не приехал, — Нин Пална вздохнула. — Телеграмма до него не дошла говорят, обратно вернулась. Он где-то в геологической партии, там связи нет. Но у меня есть адрес его полевой почты, Михална мне оставила на всякий случай. Говорила: «Если что со мной случится, напиши Егору». Я и написала, да толку, письма на Север идут неделями.

— Можно мне этот адрес? — попросил я.

Нина Павловна поднялась, прошла в спальню и вернулась с пожелтевшим конвертом в руках. На конверте было написано: «Смирнову Егору Сергеевичу, полевая почта, геологоразведочная партия № 17, Архангельская область».

— Держите, — сказала она. — Может, вам пригодится. Хотя не знаю, дойдёт ли письмо. Но если дойдёт пусть Егор уж узнает где сервиз его матери. Может, хоть он её к совести призовёт, если она его украла.

Я спрятал конверт в карман и поднялся.

— Спасибо, Нина Павловна. Вы мне очень помогли.

— Не за что, — она махнула рукой. — Вы уж разберитесь с этой баньши. Покойная ведь она не злая была. Просто одинокая. И если дух её мается, то не со зла, а от тоски, да от обиды, так уж она Клавочку любила. А та, паршивка.

Я попрощался, ещё раз поблагодарил и вышел, посмотрел на часы, была половина второго. Почта должна работать до шести, времени было полно. Но решил, что не буду откладывать и пошлю письмо прямо сейчас.

Ближайшее почтовое отделение нашлось через два квартала. Здание стояло отдельно. Обычное, ничем не примечательное отделение почты, с деревянными перегородками, в которых было два окошка — «Приём писем» и «Приём телеграмм», в воздухе витал запах сургуча и бумажной пыли. За стойкой сидела женщина в синем форменном халате, с высокой причёской и тонкими поджатыми в струнку губами

Я взял бланк, написал письмо, вышло коротко, но по существу. Сообщил Егору о смерти матери, о баньши и о том, что сервиз находится возможно у Клавдии Петровны. Оставил свои данные, домашний и рабочий телефон и адреса.

Женщина за стойкой приняла письмо, взвесила, проштемпелевала и бросила в мешок.

— До Архангельской области примерно неделя, — равнодушно бросила она мне в ответ на то сколько будет идти письмо. — До полевой почты, не знаю, может, две. Там как повезёт. Сейчас сезон дождей на севере начинается, дороги развозит, почту вертолётом доставляют, а вертолёт не каждый день летает. Сами должны понимать.

— Хорошо, спасибо, — я кивнул и отошёл от окошка. — До свидания!

— До свидания, — бросила работница и зычно прикрикнула на придремавшего у окна дедка. — Следующий!

Я вышел на улицу. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать. Постояв отправился к трамвайной остановке, пора было возвращаться на работу, и так уже минут на двадцать с обеда опаздываю. А мне ещё пельменей Саньке купить нужно.