— Вставай, кому говорю! — что-то толкнуло меня под бок.

— Не видишь что ли, он дрыхнет без задних ног.

— Дрыхнет, потому что вчера опять до ночи по вызовам бегал, дайте ему поспать, — по телу затоптали когтистые лапки.

— А нас не покормил!

— И не покормит, пока не разбудим! Вставай оглоед!

— Подвинься, дай я ему в ухо дыхну, — лапки переместились выше и я почувствовал, как в правое ухо ударила струя горячего воздуха, пахнущая серой, после чего я резво подскочил. Передо мной, устроившись прямо на моей груди, сидел Кузя, который крепко уцепился коготками за майку чтобы не свалиться, все три головы смотрели на меня с одинаковым выражением праведного гнева. Левая злобно щурилась, средняя дымила, а правая часто-часто моргала, и как будто пыталась что-то высмотреть в моём лице.

— Ты чего творишь? — прохрипел я, отмахиваясь от дыма которым заволокло комнату, маленький, а дымит как тепловоз.

— Будим если ты не заметил, — невозмутимо ответила средняя голова и выпустила ещё одну струйку, на этот раз в потолок. — Ты сам просил. Вчера вечером, когда вернулся сам сказал, разбуди завтра пораньше.

— Но я наверное не просил чтобы мне в ухо дышала ящерица переросток, будто бы она дракон.

— А я кто? — левая голова склонилась набок. — Я и есть дракон. Пусть маленький, но дракон. И дым у меня есть как ты заметил. Между прочим, я чистокровный горыныч, а ты меня обзываешь. Обидно, знаешь ли. Я могу и огнём если сильно разозлюсь.

— Не дракон, а змей, — поправила правая, не переставая моргать. — И в общем ты сам виноват. Вчера поздно пришёл, мяса дал мало. А нам, между прочим, без мяса нельзя. Мы хищник если ты этого ещё не заметил, — мы хищник, прям мы — Николай второй. — У нас обмен веществ такой, что мы кушать хотим постоянно. А ты не просыпался, вот нам и пришлось пойти на крайние меры.

— Вы попрошайки, — я окончательно проснулся, спустил ноги на пол и потянулся. Спина привычно заныла радикулит, чтоб его, но уже не так сильно, как неделю назад. Может, гимнастика и правда помогала. Я уже неделю делал по утрам наклоны и приседания, и, кажется, тело понемногу начинало слушаться. — Ладно, Кузя, спасибо, что разбудил. Пошли, хищник, покормлю вас что ли.

— О! — все три головы уставились на меня с удивлением. Левая даже перестала щуриться, а средняя на секунду перестала дымить. — Спасибо? Ты нас благодаришь? Вот так вот просто взял и сказал «спасибо»?

— Ну да. А что такого? — я и правда не понимал, а что собственно говоря не так.

— Иваныч нас никогда не благодарил, — задумчиво произнесла левая голова. — Просто молча давал мясо, трепал по загривку и уходил на работу.

— Иваныч вообще был неразговорчивый и угрюмый, — подтвердила средняя.

— А этот разговаривает. И спасибо говорит. И не пьёт.

— И не храпит, — вставила левая. — Я за пять лет ни одной ночи не выспалась, а тут — тишина, покой, благодать.

— И гимнастику ещё делает, — подхватила средняя и выпустила колечко дыма. — Я сначала думал что очередная блажь, ну как эти, марки помните же? А потом смотрю и правда занимается каждый день.

— Ладно, хватит меня нахваливать, — я встал и направился в ванную. — Сейчас умоюсь, покормлю вас и на работу. У нас сегодня Лёха возвращается, надо быть вовремя. Неудобно перед коллективом будет думаю, старший смены, а опаздывает каждый день. Кстати, а как правильно, вас или тебя? А то вы вроде один, а вроде и трое? — этот вопрос мучил меня второй день, по характеру все три головы были разные и как воспринимать это существо я пока не понимал, как единое целое или же каждую его башку как самостоятельную личность.

— Лёха? — левая голова заинтересованно приподнялась. — Которого шушуны потрепали в подвале на Восьмой линии? А меня как удобно зови. Но вобще мы как бы братья, эти, сиамские, ты нам про таких в газете читал. Вот! — выходило что по-хорошему им бы и имя каждому своё, но да ладно пусть будет как есть.

— Он самый. Выписали вчера вечером, сегодня выходит в смену. Правда, с ограничениями сказал, руку пока нагружать нельзя ему, так что он пока будет бумажки заполнять, а мы с Саньком на вызовы ездить.

— Хороший мужик, — изрекла правая голова. — Он мне один раз печёнку приносил, ну как мне, когда ты… ну, Иваныч то есть… болел. С температурой лежал, а Лёха зашёл проведать и принёс пакет с печеньем и мясом. Я тогда чуть не выскочил, что бы ему за это все руки не облизать. Вовремя одумался. Передавай ему привет.

— Обязательно передам. Хотя объяснять, от кого привет, будет сложновато.

— Тогда не передавай, — синхронно заявили все три головы.

А я отправился в ванну, где плеснул в лицо ледяной водой, почистил зубы старой щёткой с облезлой щетиной, надо бы наконец уже новую купить, в который раз уже думаю об этом, да всё руки не доходят, наспех причесался пятернёй и прошёл на кухню. В холодильнике ещё оставалась обрезь, которую я купил позавчера вечером в гастрономе, когда вернулся с Петроградской. Достал кусок, быстро нарезал строганину, кинул в миску. Кузя, цокая коготками по линолеуму, прибежал следом за мной на кухню и уткнулся всеми тремя головами в миску.

— Я вечером приду, — сказал я, оборачиваясь на пороге. — Не скучай. И не дыми сильно, а то соседи учуят и решат, что пожар.

— Постараюсь, — буркнула средняя голова, не отрываясь от миски. — Но без мяса скучно. И без тебя скучно. Приходи пораньше. Поговорить хочется и в домино бы, — это уже левая. Ну вот дела, он ещё и в домино режется, не змей, а вундеркинд.

— Постараюсь, — эхом отозвался я и вышел на лестничную клетку.

Путь до ЖЭКа занял минут двадцать. Я шагал по Среднему проспекту, разглядывая прохожих, витрины, афиши кинотеатров, показывали кстати хороший советский фильм, «Внимание! Всем постам… „. Я его как-то смотрел. Про милицию. Нужно будет сходить решил я, на вечерний сеанс, возьму билет на последний ряд. Кузю под пиджак спрячу, пусть тоже посмотрит, главное чтоб молча.

Август заканчивался, через пару дней уже и первое сентября, и на улицах уже появились мамаши с детьми, покупающие школьную форму и портфели. В витрине универмага красовался плакат: «Добро пожаловать в страну знаний!», а рядом стоял ранец за пятнадцать рублей и стопка тетрадей.

Через минут пять я наконец добрался до работы, заскочил в подсобку, толкнул дверь и закричал с порога.

— Демидов!

Лëха пил чай из кружки с цветочками. Левая рука у него была перебинтована от запястья до локтя, но уже без гипса, а на предплечье, там, где когти шушуна распороли кожу, теперь красовался длинный розовый шрам, чуть припухший по краям, ещё с нитками. Заметив меня, он отложил газету, поднялся и шагнул навстречу, протягивая здоровую правую руку.

— Николаич! — улыбка у него была широкая, почти до ушей. — Здорово! А я тебя жду. Выписали вчера к вечеру только, представляешь. Комиссия была, сказали что сотрясения вроде как и не было всё-таки, швы скоро снимут, заживление хорошее. Можешь, говорят, работать. Так что я можно сказать здоров как бык.

— Здоров, говоришь, — хмыкнул Саня, не отрываясь от «Крокодила», интересно что он там такое читает? Парень сидел на своём обычном месте, в углу у стеллажа, и кажется, я только что заметил, только делал вид, что читает. — А чего тогда рука на перевязи? И шрам такой, что смотреть страшно. Тебя теперь дети на улице пугаться будут.

— Это для страховки, — Лёха продемонстрировал перебинтованную руку, осторожно покрутив ею в воздухе. — Врач сказал мол неделю ещё побинтуйся, а то шов разойдётся. А шрам… — он на секунду замолчал и пожал плечами. — Шрам, Санька, это ерунда. Главное, что живой. И что к вам вернулся. А то я там, в больнице, чуть с тоски не помер. Лежишь целыми днями, смотришь в потолок, слушаешь радио. Единственное развлечение это когда медсестра приходит укол делать. Ну вот я и попросился чтоб отпустили.

— Кстати, о медсёстрах! — Саня оживился и наконец отложил газету. — Ты там, кажется, говорил что с одной познакомился? Рассказывай давай, не томи. А то пришёл, чай пьёшь, делаешь вид, что ничего не случилось. А нам же интересно.

— С какой такой «одной»? — Лёха попытался изобразить непонимание, но предательски покраснел. Густо, до самых ушей.

— С той самой! — Саня хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Ты вчера вечером, когда мы тебя в больнице навещали с Макаровым, нам же все уши прожужжал про какую-то Галю. Мол, и глаза у неё красивые, и компот она тебе приносила, и яблоки. Точно понравилась. Лёха, колись давай!

— Да иди ты, — Демидов уткнулся в кружку, но уголки губ у него подрагивали, выдавая сдерживаемую улыбку. — Ничего я не прожужжал. Просто рассказал, что женщина хорошая есть. Она из травматологии, ну вот увидела, что я один и угостила немного. Вдова она, мужа пять лет назад потеряла — на стройке несчастный случай, плита упала. Она с тех пор одна, с дочкой. Дочке восемь лет, в школе учится, отличница. А Галя… ну, она заходила ко мне в палату, когда свободная смена была. Сначала по делу, укол там сделать, бинты сменить, она нашу как раз подменяла, та на лестнице упала и ногу сломала. А потом просто так зашла поболтать. Она, оказывается, про наш Особый отдел только сплетни слышала. Говорит что ей всегда интересно было, как это так запросто мы с духами работаем. Ну и вот… слово за слово…

— «Слово за слово»! — передразнил Саня. — Ты бы себя со стороны видел! Сидит, красный как рак, и улыбается, как школьник на первом свидании. Николаич, ты только глянь на него! Лёха, то наш никак жениться надумал? А что, дело хорошее! Вдова, дочка, ты у нас герой, спасённый из подвала. Прямо сюжет для романа! В «Советском спорте» такого не напечатают, но в «Работнице» — вполне!

— Да ну тебя! — Демидов замахнулся на Саню здоровой рукой, но тот ловко увернулся. — Ничего я не надумал. Мы просто разговаривали. Она добрая, внимательная. И глаза у неё серые, большие. И голос тихий, приятный. И…

— «И»! — торжествующе поднял палец Саня. — Вот оно, Николаич, слышишь? «И»! Это самое главное слово. После «и» уже ничего не будет, как прежде. Помяни моё слово, вот засекай я тебе говорю, через месяц он нас на свадьбу позовёт.

Лёха бросил в Саню скомканной бумажной салфеткой, но было видно, что он и правда видит в этой Гале что-то больше, чем собеседницу.

Я стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на эту сцену. Вот так, наверное, выглядит нормальная мужская дружба, думал я. С чаем, с подколками, с разговорами о женщинах и работе. В моей прежней жизни такого никогда не было. Там, в двадцать первом веке, мы с Серёгой общались больше по делу: серверы, баги, обновления, дедлайны. Душевных разговоров за чаем почти не случалось, у нас на них просто не было времени. А здесь как посмотрю это в порядке вещей. Никто никуда особо и не спешит. А ещё я задумался о том, что почти не рефлексирую о прошлой жизни, ну умер и умер, очнулся тут. Всё шло как-то само собой и меня не слишком напрягало. Не хватало конечно интернета, доставки продуктов, зато тут было что-то душевное, что мне начинало нравиться.

— Ладно, мужики, давайте чай пить и работать уже, — сказал я, проходя к столу и садясь на свой законный стул (Лёха к тому времени уже перебрался на соседний, освобождая место). — А то у меня сегодня во рту маковой росинки не было.

— Чего так? — Алексей приподнял бровь. — Опять проспал?

Я посмотрю на коллегу. Кажется тот кто жил в этой тушке отличался непунктуальностью.

— Да нет, — сказал я. — Просто что-то не хотелось, а теперь бы что-нибудь перекусил.

— А, понятно, ты кстати вроде схуднул, — Лёха кивнул с пониманием. — Всё таки занялся спортом как и хотел?

— Ну, понемногу привожу себя в порядок, — кивнул, наливая себе чай. — Ладно, давайте о работе. Какие вызовы на сегодня?

Саня полез в карман за бумажкой от Гавриловны, он уже успел за ней сбегать.

— Пока немного, — сказал парень, разворачивая листок. — Два засора на Пятой линии, один «подозрительный шум» на Восемнадцатой и заявка с набережной Макарова, там, говорят в трубах что-то гудит. Но Гавриловна сказала — после обеда могут ещё подкинуть.

— С набережной Макарова? — переспросил я. — Это к Анне Фёдоровне? Той самой, с плакальщицей?

— К ней, — подтвердил Саня. — Но Гавриловна говорит — это не плакальщица вернулась, а что-то другое. Кажется, ичетик завёлся. Соседи жалуются.

— Разберёмся, — Лёха потянулся, разминая здоровую руку. — Я пока пойду жильцов обойду, где что подписать и всё такое. А вы с Саньком давайте уж как-то сами. Мне пока работать нельзя, врач запретил напрягаться. Только наблюдение и лёгкий труд.

— Договорились, — сказал я, отхлебнув чая. — Лёх, а ты помнишь, как мы с тобой водяного на Смоленском гоняли? Мне Санька обещал рассказать, да всё никак.

Демидов, уже взявшийся за дверную ручку, замер.

— Помню, — коллега прищурился. — Такое разве забудешь? А чего ты вдруг спросил?

— Да так, — я пожал плечами. — Вспомнить хочу. Ну, может, с твоих слов что в голове прояснится. А то я ж о прошлом ну вообще ничего не знаю своём, ни бум бум.

Лёха постоял, подумал, потом вернулся к столу и сел.

— Это года три назад было, осенью, — начал он, глядя куда-то поверх моей головы, как раз там же жужжала муха. — Смоленское кладбище знаешь ведь где? Ну вот там как раз есть пруд, старый. Местные жители жаловались что по ночам из пруда кто-то выходит и бродит между могилами. Сперва думали конечно что это просто хулиганы, потом что бомжи. А потом кто-то из сторожей увидел как из воды поднимается фигура. Оказалось что это настоящий водяной, не какой-нибудь там ичетик или кикимора. Крупный дух, сильный. Мы с тобой поехали разбираться. Ты тогда прямо в воду полез. Вантуз в одну руку, фонарь в другую — и пошёл. Я тебе кричу: «Николаич, дурак, утонешь! Там же яма, метра четыре глубиной!» А ты мне: «Я сантехник, я воды не боюсь. Не полезу я никто не полезет». И полез. Водяной тебя тогда помню чуть на дно не утащил, как обхватил своими ручищами и потащил прямиком в эту яму. Но ты упрямый был, не ушёл, пока он не убрался. Он тебя держит, а ты его вантузом по башке лупишь и орёшь: «Уходи, тварь болотная, здесь люди живут, ты им спать мешаешь!». Не знаю. Уж как, но отпустил он тебя, вытащил на берег, ну я в смысле, а не он, — Алексей почесал нос. — и пошли обратно. Так мы его потом ещё неделю выманивали, в три захода. Но выгнали.

Лёха замолчал и сделал глоток чая из моей чашки.

— Так что ты Громов, — сказал он после паузы, — конечно, мужик со странностями. Пил, это да. Но когда работал то работал на совесть. Духов не боялся, людей не бросал. Ты, Николаич, может, и забыл всё, но характер-то никуда не делся. Ты, почитай, таким же и остался. Только болтливее стал чуточку.

— Таким же? — данный факт меня сильно удивил.

— Таким же, — подтвердил Демидов и поднялся. — Ладно, пойду я. И вы идите, засоры сами себя не прочистят. А ты, Николаич, давай, вспоминай дальше. Глядишь, и водяного того вспомнишь. И как мы на Обводном ичетиков гоняли. И как ты меня на Тучковом от кикиморы спас, когда я ещё молодым был.

Он вышел отсалютовав на прощание здоровой рукой. Саня же деликатно уткнулся в газету, делая вид, что ничего не слышал. Но я заметил, что он не перелистывает страницу уже минуты три.

А я вот сидел и думал. Прежний Громов был профессионалом. Это точно, подтверждали данный момент многие. И тут мне говорят, что я не изменился.

— Николаич, — позвал Санька, отрывая меня от размышлений. — Ты чего задумался? Пойдём, что ли, нас люди уже ждут.

— Пойдём, — я встал, взял вантуз и двинулся к выходу.