Вторник начался с того, что я проспал. Да, так могу только я, второй рабочий день и опоздание. Хорошо хоть я какой никакой, а начальник, может и не заметит никто. Хотя, с этим в Союзе вроде как строго было. Вроде как даже вплоть до занесения выговора в личное дело, а его тут старались содержать так скажем в порядке. Но больше всего я был обижен на змея.

Кузя, зараза такая, меня не разбудил. И когда я открыл глаза, солнце уже вовсю светило в окно, а трёхголовый змей сидел на моей груди и смотрел на меня тремя парами глаз-бусинок с выражением глубочайшего укора. Нет, ну неужели нельзя было толкнуть?

— Ты проспал, — вместо раскаяния констатировала левая голова.

— Уже половина восьмого, — добавила средняя, выпустив струйку дыма прямо мне в лицо.

— А я есть хочу, — закончила правая и ухватив за воротник потянула на себя. .

Я сел на диване так резко, что Кузя кубарем скатился на пол и обиженно зашипел. Нет, ну а чего он хотел?! Половина восьмого! В подсобке надо быть к восьми, а до ЖЭКа ещё топать и топать. Я заметался по квартире: умылся ледяной водой, натянул робу, сапоги, схватил вантуз и уже на пороге вспомнил про Кузю. Вернулся, отрезал кусок мяса, кинул в миску и бросился к двери.

— Вечером поговорим! — бросил я через плечо и выскочил на площадку.

На работу я успел. Саня уже сидел в подсобке, пил чай и читал вчерашнюю «Ленинградскую правду». При виде меня он отложил газету и широко улыбнулся.

— О, Николаич! А я уж думал, тебя баньши того. Проспал, что ли?

— Проспал, — признал я, пытаясь отдышаться опираясь на колени, так я не бегал уже…вобщем давно я так не бегал. — Будильника нет. Кузя не разбудил.

— Кузя?

Я осёкся. Болтать мне явно стоит поменьше.

— Ну, это я так, — сказал я, отводя взгляд и тут же выкрутился. — Присказка такая. Всегда когда просплю думаю что мне пора домового завести, чтоб будил.

— А, домового, — Саня кивнул с пониманием. — У меня у бабушки в деревне домовой был. Она ему молоко ставила. Хороший был домовой, тихий. Только иногда по ночам гремел посудой, если бабушка забывала ему налить. А твой какой был бы как думаешь?

— Мой был бы просто ленивый, как я, так что всё равно я бы проспал — я усмехнулся про себя, представив, как Саня отреагировал бы на трёхголового змея, живущего под батареей. — Ладно, давай вызовы. Что там у нас сегодня? А то я так понимаю нам разнарядку уже без меня дали.

Саня кивнул и протянул мне листок от Гавриловны. Сегодня вызовов было меньше, чем вчера: «Набережная Макарова, д. 22 — посторонний шум в трубах (повторный вызов)», «Восьмая линия, д. 37, кв. 12 — баньши», «Средний проспект, д. 19 — засор канализации». Я пробежал список глазами и нахмурился.

— Набережная Макарова, двадцать два, — прочитал я вслух. — Мы ж там вчера были. Ичетика выгнали. Опять шумит что ли?

— Ага, — Санька допил чай и поднялся. — Гавриловна сказала что жиличка снова звонила. Говорит, шум не прекратился. Может, второй ичетик завёлся? Или мы того не выгнали?

— Может, — согласился я, хотя внутри что-то подсказывало: второй ичетик — это было бы слишком. — Ладно, пойдём. Навестим старую знакомую раз она так хочет нас увидеть. А может тебя? — решил подколоть я парня, отчего тот густо покраснел.

Дом двадцать два по набережной Макарова стоял прямо у воды. Отсюда было рукой подать до Невы, и ветер с залива продувал набережную насквозь, принося запах водорослей и мазута.

— Ну наконец-то, — вместо приветствия сказала женщина, открывая дверь. — Я уж думала, не придёте. У меня вчера после вашего ухода снова началось. Сначала тихо было, а потом — как заплачет кто-то. Да так жалобно, так тоненько… Я всю ночь не спала. Вы уж разберитесь товарищи! И чтоб в этот раз качественно, а то я знаете жаловаться стану.

— Разберёмся, — пообещал я подумав о том, что очень уж любят советские люди жаловаться.

Мы с Саней прошли в ванную. Я приложил ухо к стояку. И уловил едва слышный звук. Он шёл откуда-то снизу, из глубины дома, и был похож на тихий, протяжный плач. Как будто глубоко в трубах ребёнок всхлипывал. Но такого же быть не может? Не может, а значит скорее всего по нашей части это дело.

— Саня, — позвал я шёпотом. — Слышишь?

Саня приложил ухо к соседней трубе и через минуту кивнул.

— Слышу. Но что понять не могу, по развели вы тут гражданочка всякого, — обратился он к хозяйке.

— Скажите, — спросил я осторожно, — а в этом доме кто-нибудь умирал в последнее время?

Женщина поправила пенсне и поджала губы.

— А почему вы спрашиваете?

— Это важно для… для диагностики, — сказал я. — Тут понимаете дело тонкое, всякое бывает…

— Год назад, — перебила она. — в третьей квартире был случай. Вдова осталась, Анна Фёдоровна. Муж у неё был рыбак, погиб в море во время шторма. С тех пор она сама не своя, всё плачет и плачет. Мы уж и так, и эдак, а она ну никак не утешается. Женщина молодая ещё, тридцать пять всего, а живёт затворницей. Из дома почти не выходит.

Я переглянулся с Саней.

— Плачет, говорите. А где именно эта квартира?

— На первом этаже, прямо под нами.

— Спасибо, — я взял вантуз. — Саня, пошли прогуляемся.

Мы спустились на первый этаж и постучали в указанную квартиру. Дверь открылась не сразу, сначала за ней послышались тихие шаги, потом звук отпираемого замка. На пороге стояла женщина, она была действительно молодая, но выглядела старше своих лет из-за бледности и тёмных кругов под глазами. Волосы у неё были собраны в небрежный пучок, платье тёмное, простое, а в руках она машинально теребила край шерстяного платка.

— Вы из ЖЭКа же? — спросила она. — Но у меня всё в порядке. Трубы не текут.

— Мы по другому делу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ваша соседка сверху жалуется на шум в трубах. Говорит — плачет кто-то. Можно нам осмотреть стояк? Он у вас на кухне или в ванной?

Женщина посторонилась, пропуская нас.

— В ванной. Проходите конечно, но там всё в порядке.

Ванная в её квартире была маленькой. Но стоило мне переступить порог, как я почувствовал холод. Сашка тоже устроился рядом, послушал, подумал и изрёк.

— Плакальщица тут Иванович завелась, зуб даю она! — после чего пришлось нам перекрывать воду и разбирать трубы, коллега мой оказался прав.

Внутри трубы, скорчившись в самом колене сидела небольшая фигурка. Которая и издавала тот самый звук, который мы слышали наверху. Плакальщица не была злой по словам Санька. Она вообще не была живым существом в обычном смысле. Это был дух горя, сгусток тоски, который питался печалью хозяйки квартиры и рос, разбухая от слёз.

— Анна Фёдоровна, — позвал я когда мы убедились что нашли причину.

Женщина стояла в дверях ванной, кутаясь в платок и глядя куда-то мимо меня.

— Можно вас попросить на минутку?

Она нехотя подошла. Саня, понимая, что мне нужно поговорить без свидетелей, деликатно вышел в коридор. Хороший он парень, знает что сам не сможет так и не лезет.

— Скажите, — начал я осторожно, — ваш муж… он был рыбаком ведь, так?

Она вздрогнула и подняла на меня глаза.

— Откуда вы знаете?

— Соседка сказала. И ещё я слышу, как журчит вода в ваших трубах. Не просто шумит, а будто бы плачет. Так бывает, когда в доме долго живёт горе. Оно оседает в стенах, в трубах, в воздухе. И рано или поздно привлекает… некоторых существ. Вот и в вашем случае, — договорить мне не дали.

— Существ? — она побледнела ещё больше.

— Да, в вашей трубе поселился мелкий дух, — сказал я как можно спокойнее. — Плакальщица называется, она питается печалью. Ваша тоска по мужу привлекла её, и теперь она живёт в трубе и плачет по ночам. А соседи нам жалуются.

Анна Фёдоровна долго молчала, глядя в пол. Потом подняла руку и провела по глазам.

— Я не могу перестать плакать, — сказала она едва слышно. — Я пыталась. Люди говорят мне мол забудь, живи дальше, ты молодая. А я не могу. Он мне снится каждую ночь. Я просыпаюсь и плачу. Год уже так и живу. Думала, пройдёт, а оно не проходит. Только хуже становится.

Я кивнул. Всё было ясно. Просто вытолкнуть плакальщицу, как я делал с ичетиком или букарицей, было нельзя, думаю она вернулась бы на следующий день, потому что причина, её породившая, никуда бы не делась. Нужно было работать не с духом, а с причиной.

— Я могу попробовать помочь, — сказал я. — Но мне понадобится ваша помощь.

— И что мне нужно будет делать?

Я оглянулся. В коридоре у окна стоял старый цветочный горшок с геранью, вытянутой, бледной, почти погибшей от недостатка света и сырости.

— Видите эту герань? — спросил я.

— Да мне её муж подарил как раз перед уходом. Раньше цвела, а теперь… руки не доходят до неё.

— Вот и хорошо. Точнее, плохо, что не доходят, но для нашего дела это подходит. Давайте-ка её сюда.

Хозяйка послушно принесла горшок. Я взял его и снова зашёл в ванную, поставил на край раковины, потом закрыл глаза и представил себе систему.

В которой дом это целая сеть, а трубы в ней будто бы магистральные каналы. И наш дух это вредоносный процесс, который запущен в неправильном месте. А герань, герань будет новым узлом, к которому можно перенаправить поток. Не удалить духа, а переместить его туда, где он не будет мешать жильцам. Более того — где он сможет приносить пользу.

Я прижал вантуз к трубе и представил, как поток тоски начинает менять направление, как печаль Анны Фёдоровны перестаёт быть просто печалью и становится памятью — светлой, благодарной памятью о человеке, которого она любила.

По трубам прошёл низкий гул, где-то наверху хлопнула дверь. Саня, стоявший в коридоре, присвистнул. А герань, стоявшая на краю раковины, вдруг слегка дрогнула, выпрямила стебель и — я мог бы поклясться — стала чуть зеленее. Я открыл глаза и вытер лоб рукавом. Дурацкая привычка, надо бросать, небось грязные разводы оставил. Ну да ладно, главное что вроде как у меня вышло.

— Готово, — протягивая герань я улыбнулся женщине. — Теперь слушайте, Анна Фёдоровна, и запоминайте. Эту герань нужно поливать каждый день, обязательно каждый день, понимаете, ну или что там с ней ещё делать? Я в цветах не мастак. В общем общаться с ней ежедневно вам теперь необходимо. И когда трогаете или поливаете то вспоминайте мужа. Но не плачьте, лучше вспоминайте хорошее. Как вы с ним познакомились. Как он смеялся. Как пахло море в тот день, когда вы первый раз пошли на набережную. Это будет цветок его памяти. Пока он жив — и память жива. А если засохнет…

Я не договорил.

— Я поняла, — сказала она тихо. — Каждый день вспоминать хорошее. Я попробую. Спасибо вам. Думаю у меня получится.

— Вот и отлично, — я подхватил вантуз и направился к выходу довольный своим решением. — Если что — звоните в ЖЭК. Мы всегда рядом! — прям блин слоган получился.

Когда мы вышли на набережную, Саня долго молчал, а потом вдруг хлопнул меня по плечу так, что я едва не выронил вантуз.

— Николаич! — сказал он с восторгом. — Ты прямо как доктор! Я сначала не понял, что ты делаешь. Думал просто вытолкнешь её и делов. А ты — раз! — и цветок приспособил. да как ловко. И всё прошло, тишина сразу, и женщина вроде ожила. Я бы так не смог. Я бы просто вытолкнул духа — и всё. А ты молоток, надо ж так завернуть, головастый ты, Громов, мужик!

— Вытолкнул бы и она бы вернулась, — сказал я. — Плакальщица же ты сам сказал питается горем. Пока горе есть то будет и плакальщица. А горе у неё настоящее, Сань. Не наигранное. Она мужа потеряла. Тут таблеткой не поможешь и вантузом не вытолкнешь. Тут нужно что-то другое. Вот я и придумал как смог.

— Ну да, — согласился Саня. — Я потому и говорю ты как доктор. Ты не просто духа прогнал, ты человека вылечил. Ну, или начал лечить. Это, знаешь, не каждому дано. Иваныч, ты извини, но я тебя до этого случая как-то не очень воспринимал всерьёз. Думал вот мужик как мужик, ну, память потерял, ну, бывает. А ты, оказывается, ещё и вот так умеешь.

Я усмехнулся и подумал, что если бы Саня знал, что «Иваныч» на самом деле — сисадмин из будущего, он бы, наверное, ещё больше удивился. Но вслух ничего не сказал. А то меня самого лечить в жёлтый дом отправят.

Я глянул на часы, модная «Монтана» показывала без четверти одиннадцать. До обеда ещё оставалось время.

— Ну что, — сказал я, — теперь к Клавдии? Может быть хоть сегодня она дома?

— Теперь к ней, — согласился Санька. — Только давай без пирожков сегодня, а то я после Софьи Марковны до сих пор сытый. Ты как хочешь, а я в столовую не пойду.

— Договорились, — кивнул я хоть и удивился тому что прожорливый Коростылëв отказывается от обеда.

Мы бодрым шагом двинулись в сторону Восьмой линии. Я шагал и думал о том, что сегодняшний вызов был не похож на предыдущие. Он был совершенно другим, но мне как я выкрутился понравилось.

Я вспомнил Анну Фёдоровну — бледную, с тёмными кругами под глазами, кутающуюся в платок. Вспомнил, как она смотрела на герань, которую я превратил в якорь для её памяти. И вдруг подумал: а что, если это и есть моё настоящее призвание? Не просто гонять духов вантузом, а помогать людям справляться с тем, что их мучает?

— Николаич! — голос Сани вырвал меня из размышлений. — Мы пришли, ты чего задумался то?

Я поднял голову. Передо мной был знакомый дом — Восьмая линия, тридцать семь. Дом, где меня встретила новая реальность. Мы поднялись на девятый этаж. На этот раз лифт, к моему удивлению, работал, видимо, починили наконец, — но мы по привычке пошли пешком, а мне так это ещё и полезно, я ж вроде как худею, но пока что-то незаметно. На площадке перед дверью Клавдии Петровны я остановился, перевёл дыхание и постучал.

Через пару минут дверь открылась. Клавдия Петровна стояла на пороге в своём неизменном ситцевом халате — на этот раз не в пионах, а в синих васильках по белому полю. Бигуди отсутствовали, волосы были просто прибраны под косынку. Она выглядела удивлённой, но не испуганной, а скорее, обрадованной моему, в этом я не сомневался даже, приходу.

— Николаич! — она всплеснула руками. — А я уж думала, вы забыли про меня! Проходите, проходите. Вы один?

Я обернулся, Сани за моей спиной не было. Видимо, он решил подождать на лестнице, чтобы не мешать разговору. Я мысленно поблагодарил его за тактичность. Разговор предстоял тяжелый и балагур Коростылёв мог его испортить. Башковитый парень, сам всё смекнул.

— Один, — сказал я. — Напарник внизу подождёт. Можно мне к вам войти?

— Конечно, конечно! — она засуетилась, пропуская меня в коридор. — Я как раз собиралась чай ставить. Вы голодный? У меня пирог с капустой, утром испекла. Садитесь на кухне, я сейчас всё приготовлю.

Я прошёл на кухню. Сегодня здесь было светлее: солнце пробивалось сквозь занавески, и кухня выглядела почти уютной. Почти — потому что из туалета, дверь в который была приоткрыта, доносился едва слышный, тоскливый вой. В прошлый раз я его не слышал.

Клавдия Петровна поставила чайник, достала из буфета тарелки, нарезала пирог. Я же послушно сел на табурет и поставил вантуз у стены. Через несколько минут передо мной стояла кружка с чаем, сахарница и большая тарелка с пирогом — румяным, слоёным, истекающим капустным соком.

— Кушайте, Николаич, — сказала Клавдия Петровна, усаживаясь напротив. — А то вид у вас усталый. Небось опять по вызовам бегали весь день. Ну и работа у вас я вам скажу, сложная, но мужская. Такая знаете не каждому ведь под силу будет. Я вот всё смотрю на вас и восхищаюсь, ничего то вы не боитесь, — заливалась она соловьём. Ну точно глаз на мужика положила. Но и мы не лыком шиты, мы тут по делу, так что ее влюблённость только на руку может быть.

— Бегал, — признался я, пробуя пирог. Тот оказался отменным, тесто тонкое, начинка сочная, с лучком и яйцом. Не хуже, чем у Софьи Марковны. — Сегодня вот на набережной были. Шум в трубах у одной женщины. Разобрались и к вам пошли.

— Вот и славно, — она кивнула и принялась рассказывать о своём. Сперва о гастрономе, о том, как завезли в него финское масло и очереди стояли на полквартала, о том, что начальство обещает премию к октябрьским праздникам. Я слушал вполуха, разглядывая кухню.

И тут мой взгляд упал на сервант что стоял в углу, он был старый, дубовый, с застеклёнными дверцами. За стеклом виднелась посуда: чашки, блюдца, сахарница. Всё было выставлено аккуратно, ровными рядами, но один предмет сразу привлёк моё внимание. Это была чайная чашка, красивая надо сказать, сама тонкая, фарфоровая, с синим узором и золотым ободком. Рядом с ней стояло блюдце с пастушками, о которых и говорила, Нина Павловна.

Я отпили постарался, чтобы голос мой звучал без излишнего любопытства, вроде как так, между делом.

— Красивый сервиз у вас, Клавдия Петровна. Откуда такой? Я бы себе для гостей тоже взял.

Она замерла. Всего на секунду, словно бы окаменев, но я это заметил. Рука с чайной ложечкой дрогнула, взгляд метнулся к серванту, потом обратно ко мне, губы чуть поджались.

— От матушки остался, покойной, — сказала она, и голос её прозвучал чуть тише, чем раньше, до того она говорила громко, махала руками, а ту вся сникла. — Давно уже померла, я её почти не помню. А он вот стоит родимый. Так что такой вы уже нигде не достанете.

Я кивнул и ничего не сказал. Продолжал пить чай как ни в чём ни бывало есть пирог и слушать, как Клавдия Петровна, чуть запинаясь, быстренько переводит разговор на другую тему. Женщина заговорила о погоде, о том, что август в этом году холодный, и как бы осень не наступила раньше срока. Она явно не хотела говорить про сервиз, а я и не стал настаивать. Вспомнил совет дяди Стёпы: не наезжай, а разговаривай. Пусть сама расскажет, когда придёт время. Но время видать ещё не пришло.

Я попрощался и вышел. И как только за мной закрылась дверь, из туалета снова донёсся вой. Как будто баньши ждала, пока я уйду, чтобы выплеснуть всё то, что сдерживала при мне. Да уж, кажется она и правда изводит именно Клавдию из вредности.

На лестнице меня встретил Саня и тут же шмыгнул ко мне.

— Ну что? — шёпотом спросил он.

— Сервиз у неё, — так же шёпотом ответил я. — В серванте стоит, так Клавка мне сказала — от матушки достался, но зачем врёт то?

— От матушки? — Саня приподнял брови. — А Михална говорила ты сказал царских времён, от прабабки мол ей он остался, так ведь?

— Так так то оно так, — кивнул я. — Вот и разбери их баб кто врёт!