К Клавдии Петровне мы в тот день так и не попали.

После набережной Макарова мы с Саней зашли в столовую на Среднем проспекте, такую знаете советскую столовку, с длинными столами, покрытыми пластиком, раздаточной линией и запахом щей, въевшимся в стены, кажется, на десятилетия вперёд. Саня взял себе гороховый суп и макароны по-флотски, я же ограничился котлетой с пюре и компотом. Когда я напомнил ему про пирожки Софьи Марковны, он отмахнулся:

— Пирожки — это одно, а обед по расписанию — совсем другое. Организм должен горячее получать, иначе к вечеру сил не будет. Ты, Николаич, этого не помнишь, а я тебе как опытный человек говорю: на вызовах без горячего обеда нельзя. Замёрзнешь, устанешь, и никакое намерение не поможет. Так что пошли обедать, — я подозревал что причина в его любви поесть, но спорить не стал.

Организм и правда требовал горячего, и обед, пусть и не самый изысканный, пошёл на ура. Котлеты оказались на удивление приличными, а компот — сладким, с плавающими на дне разваренными яблоками. Саня выпил оба своих стакана и довольно откинулся на спинку стула, закуривая очередную папиросу. Удивительно, но курить тут не запрещалось.

После обеда мы поднялись на Восьмую линию, к знакомому дому тридцать семь. Во дворе на покосившейся скамейке сидел старик— будто и не уходил никуда. Я поздоровался, он кивнул, не вынимая изо рта мундштук с папиросой. Мы поднялись на девятый этаж пешком — лифт по-прежнему не работал, — и я нажал на кнопку звонка. Дребезжащая трель разнеслась по квартире, но никто так и не вышел.

Я подождал минуту, позвонил ещё раз, снова тишина. Только из-за соседской двери, той самой, где жила тётя Нюра, доносился приглушённый звук радио — передавали что-то про урожай в колхозах. Саня на всякий случай постучал, раз, другой, третий, но результат был тот же.

— Может,она в гастрономе? — предположил Саня. — Понедельник всё-таки, рабочий день.

— Может, — согласился я. — Но сейчас ещё нет и двух, а смена у неё, наверное, до вечера. Значит, либо ближе к шести, либо завтра с утра.

— Завтра так завтра, — Санька пожал плечами и уже повернулся к лестнице, но вдруг замер и принюхался. — Иваныч, чуешь?

Я принюхался. Из-под двери Клавдии Петровны тянуло сыростью.

— Чую, — сказал я. — Ладно, Сань, пошли отсюда. Не будем зря время терять. Завтра навещу ее, а сейчас и других дел у нас вроде как хватает, нужно Лехины вызвовы обойти.

За оставшуюся часть дня мы отработали ещё три. Первым был засор на Третьей линии. Там жила молодая семья с грудным ребёнком что залила соседей, и пока жена рыдала, муж бегал с тряпками, а я перекрывал стояк, пока Саня успокаивал пострадавших и записывал показания для акта. Вторым стал «подозрительный запах» из ванной на Пятой линии. Запах оказался дохлой крысой, застрявшей в вентиляционном коробе. Саня брезгливо морщился, пока я доставал её проволочным крюком, а потом мы вместе проветривали квартиру и писали рекомендацию вызвать дезинфекцию. Третьим оказалась лопнувшая труба на Двенадцатой линии, где пришлось повозиться с вентилем, который, кажется, не перекрывали с царских времён. Я налегал на него всем весом, Саня помогал разводным ключом, и минут через двадцать мы вдвоём, мокрые и злые, всё-таки перекрыли воду.

К шести часам вечера мы оба вымотались. Саня, впрочем, выглядел бодрее меня — молодость брала своё, да и привычка к такой работе, видимо, сказывалась, я же, несмотря на то, что тело то должно было привыкнуть, совершенно был измочален. Он закурил очередную папиросу, попрощался до завтра и отправился домой, пообещав быть в подсобке к восьми утра. А я, проводив его взглядом, решил, что вечер посвящу двум делам: во-первых, навещу Лёху в больнице, во-вторых, если останется время, загляну к дяде Стёпе.

— Демидов Алексей, — сказал я, ставя на пол вантуз и каску Лёхи, которую держал под мышкой. По дороге я заскочил в кооп и прикупил яблок и пару апельсинов, их как раз передо мной выкинули. — Неврология, третья палата. Я коллега, с работы, мне б его проведать что ли.

Медсестра сверилась со списком, лежавшим перед ней на столе, и кивнула, разрешая пройти. Я поднялся на третий этаж, натянул сунутый мне халат и шапочку, без них не пускали, с этим было очень строго, и нашёл нужную палату.

Лёха лежал у окна, вид у него был потрёпанный, голова забинтована так, что белая повязка закрывала пол-лба, левая рука от плеча до локтя в бинтах, на правой, широкий пластырь, под глазом наливался синяк, уже начавший желтеть по краям. Но при виде меня он приподнялся на подушках, отложил в сторону потрёпанный номер «Советского спорта» и улыбнулся.

— Николаич! — обрадованно пробасил он, устраиваясь поудобнее. — Здорово, что зашёл. А то я тут один, как сыч, лежу, тоска смертная. Ну что, с новым боевым крещением тебя что ли, дружище!

— Спасибо, — я усмехнулся и сел на соседнюю кровать. — Как сам-то?

— Да нормально, — Лёха махнул здоровой рукой, потом поморщился от резкого движения. — Врач сказал что у меня есть сотрясение, но ничего, оно лёгкое, рёбра целы, а руку когтями распороло, но не глубоко. Швы наложили, заживёт. Через неделю выпишут, если осложнений не будет. Ты вот что скажи — шушунов-то прихлопнули? Я ж сразу то и не сообразил кто это такие. Думал крысы.

— Семёныч прихлопнул, — кивнул я. — Двоих, говорит, положили на месте, остальные ушли в теплотрассу. Завтра будут зачищать. А ты как вообще? Ты вроде мастер опытный, как ты так подставился то?

— Да я сам не понял, как вышло, — Лёха поморщился, то ли от боли, то ли от досады. — Спустился, значит, в подвал. Темно, хоть глаз выколи, ну я не дурак, фонарь включил — а он, сволочь, уже сверху. Я даже не услышал, как он подкрался. Они ж, шушуны эти, холодом всё вокруг себя вымораживают еще, ну и тихие падлы такие. Я только успел голову убрать, а он мне когтями по руке — раз! И второй сбоку налетел, сбил с ног. А дальше уже не помню ничего, очухался уже тут. И тут то и дошло на кого нарвался.

Я кивнул, ну что, и на старуху бывает проруха как говорится. Вины в том Алексея я считал нет.

— Ты, Николаич, теперь в подвалы без фонаря не суйся, — продолжал Лёха наставительно, приподнимаясь на локте. — И без напарника. Это я тебе как пострадавший говорю. У нас работа и так опасная, а если ещё и правила безопасности нарушать — долго не протянешь. Я вон нарушил, теперь лежу тут.

— Учту, — пообещал я.

Мы помолчали. Лёха отпил воды из гранёного стакана, стоявшего на тумбочке среди пузырьков с лекарствами, и вдруг прищурился глядя на меня.

— А ты что, с баньши своей так и не разобрался?Не рассказываешь мне ничего об этом.

— Не разобрался, — признал я. — Клавдии Петровны дома не оказалось. Наверное, в гастрономе ещё, смена до вечера. Завтра попробую снова. Но я тут кое-что узнал, вот думаю как бы мне выведать все получше.

— Что узнал?

— Так я ж уже утром говорил, про сервиз то который она вроде как украла.

Лёха нахмурился и отставил стакан.

— Напомнишь, а то после этих шушунов в голове все перемешалось.

Я еще раз подробно пересказал ему всё, что услышал в субботу от Нины Павловны в гастрономе: про старинный сервиз царских времён, про то, как Клавдия якобы выманила его у Михалны, про то, что старуха плакала и считала это последней памятью о родителях. Лёха слушал внимательно, не перебивая, только желваки на скулах заходили.

— Вот оно что, — сказал он, когда я закончил. — Слушай, Иваныч, я кажись вспомнил о чем речь, я ж говорил вроде что был у нее по заявке, так она мне каким-то сервизом хвалилась.

— И что, Клавдия правда могла его забрать? Сам ты как думаешь?

— Клавдия — баба хваткая, — Лёха покачал головой и поморщился — видимо, движение отдалось в больной голове. — Я не удивлюсь, если правда что-то там было промеж них. Она в гастрономе работает, а там связи, дефицит, всё такое. Могла и подарками задобрить, могла и уговорить. Старухи доверчивые, особенно одинокие. Михална-то совсем одна была, никого у неё не осталось, сын и тот уехал. А Клавдия — она умеет подход найти. Но ты с ней аккуратнее, Николаич. Она женщина непростая. Участковый наш, Фёдор Иваныч, с ней тоже дело имел — не знаю, правда, какое, но что-то было. То ли по работе, то ли по личному. Ты у него спроси при случае, он, может, расскажет.

— Спрошу, — сказал я.

Лёха хотел добавить что-то ещё, но в этот момент дверь палаты приоткрылась, и на пороге возникла медсестра. Вид у неё был строгий, а руки упёрты в бока.

— Товарищ, — сказала она, обращаясь ко мне, — время посещений закончилось. Больному нужен покой. У него сотрясение, ему вредно волноваться. А вы тут разговоры разговариваете, а он весь бледный уже стал. Всё, всё, попрощались и на выход, — взгляд у нее был до того суровый что спорить я не стал.

Поднялся, взял вантуз, прислонённый к ножке кровати, и кивнул Лёхе.

— Поправляйся, Лёх. Каску я тебе оставлю, — я поставил синюю каску на тумбочку рядом со стаканом. — Завтра ещё зайду, если получится.

— Заходи, — Демидов слабо улыбнулся. — И с баньши этой разберись. Не дело это — когда душа покойника мается. Михална, конечно, старуха была вредная, но не заслужила она такого. Да и Клавдия, если правда виновата, пусть вернёт, что взяла. Глядишь, и баньши сама уйдёт.

— Разберусь, — пообещал я и отсалютовал коллеге выходя за дверь.

Медсестра проводила меня до лестницы и проследила, чтобы я действительно ушёл, а не остался курить на площадке, а потом рванул обратно. Но я как законопослушный гражданин спустился в вестибюль и вышел на крыльцо.

На улице уже смеркалось. Августовский вечер был прохладным, с Невы тянуло сыростью, но мне это время года как ни странно нравилось. Я постоял немного, прикидывая, не пойти ли сразу домой, к Кузе, который наверняка заждался, но потом вспомнил про дядю Стёпу. Девятнадцатая линия была в целом совсем недалеко, минут пятнадцать пешком. И подумав решил, что совет старого сантехника мне бы сейчас не помешал. Я перехватил вантуз поудобнее и зашагал в сторону Девятнадцатой линии.

Дом четырнадцать оказался старой, ещё дореволюционной постройки, четырёхэтажным, с облупившейся штукатуркой и покосившимся козырьком над подъездом. Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь, обитую чёрным дерматином, с цифрой «2», нарисованной белой краской прямо на обивке, — и постучал.

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышались шаги, потом старческий голос спросил: «Кто там?» — и только после моего ответа дверь отворилась.

На пороге стоял дядя Стёпа, в растянутых на коленках трениках, поверх которых был накинут старый пиджак с заплатанными локтями, и в тапочках. Без очков, в домашней обстановке, он выглядел меньше и суше, чем в больнице.

— Николаич! — он широко улыбнулся. — А я уж думал, не придёшь. Ну, проходи, проходи. Чего на пороге стоять? Чайник как раз только вскипел, как чувствовал, что гости будут да поставил, — кажется он был мне искренне рад.

Я зашёл в квартиру. Она была маленькой, двухкомнатной, обставленной старой, но добротной мебелью — книжный шкаф с потрескавшимся лаком, круглый стол под вязаной скатертью, кровать с никелированными шарами на спинке. На стене висела фотография в рамке — пожелтевшая, с обтрёпанными краями, — на ней была изображена молодая женщина с высокой причёской и мужчина в гимнастёрке. Я подумал что это он с женой в молодости.

— Садись, — дядя Стёпа указал на стул у стола. — Чай пить будем. У меня и печенье есть, и варенье — смородиновое, сам варил. Жена то как померла, так я все сам. Мне многие советуют хозяйку среди вдовушек поискать, но я не хочу, — брошенный в сторону фото взгляд подтвердил мои догадки.

Я сел, прислонив вантуз к стене, и огляделся. Квартира была чисто прибранной, уютной, и хоть и чувствовалось, что хозяин живёт здесь один, но было видно что не запускает хозяйство.

Степан Семенович засуетился у плиты, разливая чай. Я заметил, что обрубок был аккуратно прикрыт кожаным чехольчиком — видимо, чтобы не травмировать культю. Он поставил передо мной кружку с отбитым краем, пододвинул сахарницу и вазочку с печеньем, а сам сел напротив.

— Ну, рассказывай, — сказал он. — Как твои дела? Как баньши? Сосед гооврил, что кого-то из ваших шушуны потрепали.

— Потрепали, коллегу моего, Лешку Демидова, — подтвердил я. — Но живой, в больнице лежит, в той же, где мы с вами были.

— Живой — это главное, — дядя Стёпа кивнул. — А ты что как, вспоминаешь? Или пока на авось как многие?

— Да пока скорее на авось, я ещё мало что помню. Работаю больше руками, чем головой. Саня помогает.

— Саня — парень хороший, — кивнул старик. — Я его ещё пацаном помню. Отец его, Сергей Коростылёв, тоже сантехником был, мы с ним вместе на Обводном работали. Санька-то в кого такой звонкий уродился? В мать, наверное. Та тоже певунья была.

Я улыбнулся, вспомнив, как Саня распевал «Три танкиста» по дороге на Малый проспект. Потом отпил чая и перешёл к делу.

— Степан Семёнович, — сказал я, — мне ваш совет нужен.

— Выкладывай. Если чем смогу то помогу, — дедок положил варенья на печенюху обильно смазанную маслом и сунул в рот.

И я выложил. Всё, что знал: про Михалну и её обиду, про сервиз, про Клавдию Петровну, про то, что Клавдия скрыла знакомство с Громовым при первой встрече, про баньши, которая больше не воет, а уже поёт, и про то, что я не знаю, как подступиться к разговору.

Дядя Стёпа слушал, не перебивая, только изредка кивал. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза и сказал:

— Ты вот что, Николаич. Ты сразу на Клавдию-то не наезжай.

— В смысле?

— В прямом. — он поставил кружку на стол и подался вперёд. — Ты сам подумай: ты сейчас кто есть, ты сантехник, который память потерял. Ты ничего не знаешь, ничего не помнишь, и вдруг приходишь к женщине и с порога обвиняешь её в том, что она свела в могилу старуху и накликала баньши. Что она тебе скажет?

— Ну... Наверное, пошлёт меня.

— Правильно, пошлёт. И будет права. Потому что, может, оно и не так всё было. Может, Михална сама ей сервиз отдала — на хранение или в подарок. Может, Клавдия и не виновата вовсе. Ты ж с чужих слов знаешь. Соседка сказала, Нина Павловна. А Нина Павловна сама-то всё ли знает? Сама-то не приврала ли? Может, у неё свой зуб на Клавдию есть — мало ли, чего бабы не поделили. Бабские склоки они, сам знать должен, какие бывают, им гадюкам только дай повод сцепиться.

— И что же делать?

— А ты по-другому зайди, — дядя Стёпа хитро прищурился и постучал пальцем по столу. — Ты не с обвинениями иди, а вроде как сбочку. Скажи: так и так, мол, Клавдия Петровна, баньши воет, люди мучаются. Не знаете ли вы, отчего она завелась? Может, что-то с Михалной связано? Может, обида какая была на кого? Пусть сама расскажет, что между ними там всеми вышло. А ты слушай и на ус мотай. Сама, может, и признается, что сервиз у неё. А если не признается — тогда с соседями поговори. С той же Ниной Павловной, с другими жильцами. Узнай, что за сервиз, кому он сейчас принадлежит, где находится. Собери, так сказать, показания. А потом уже с выводами иди.

Я задумался. В словах старика был резон. Я и правда собрался сразу идти к Клавдии и предъявлять ей обвинения, хотя доказательств у меня не было — только слова Нины Павловны. А если та преувеличила? Или вообще всё выдумала?

— Вы правы, — сказал я. — Надо с соседями поговорить сначала. Узнать, что к чему.

— Вот то-то же, — дядя Стёпа удовлетворённо кивнул. — Ты, Николаич, мужик толковый, но горячий. Это в нашем деле плохо. С духами-то просто: вантузом приложил, намерение приложил — и готово. А с людьми сложнее. Люди — они как старые трубы: с виду ровные, а внутри столько наросло за годы, что и не прочистишь с первого раза.

Я допил чай, и дядя Стёпа подлил мне ещё. Мы ещё долго сидели, разговаривая о разном: о его бывшей работе, о том, как он в первый раз увидел ичетика и чуть не поседел, о том, что на Обводном канале, говорят, опять водяной шалит. Я слушал и чувствовал, как напряжение дня потихоньку отпускает.

Когда я наконец собрался уходить, дядя Стёпа проводил меня до двери и на прощание сказал:

— Ты, это, завтра зайди, если что. Я тут всегда, один сижу. А с Клавдией — помни: не наезжай, а разговаривай. Она баба непростая, но не злая. По крайней мере, раньше не была. Так что кумекай там как лучше это дело сварганить.

— Спасибо, — сказал я. — Обязательно зайду к вам еще, и за совет спасибо.