До Малого проспекта мы дошли минут за пятнадцать. Саня шагал впереди, насвистывая уже же «Три танкиста» и неизменно размахивая разводным ключом в такт мелодии.

Дом восемнадцать оказался добротной сталинкой, одной из тех, что строили в начале пятидесятых для номенклатуры и заслуженных работников. Высокий, в шесть этажей, с массивным фасадом, облицованным желтоватой керамической плиткой, кое-где уже потрескавшейся и потемневшей от времени. Окна у неё были большие, прямоугольные, с широкими подоконниками, на которых стояли горшки с геранью и фикусами, зелень тянулась к солнцу, выглядывая из-за тюлевых занавесок. Над парадным входом нависал тяжёлый бетонный козырёк, поддерживаемый двумя квадратными колоннами с едва заметными барельефами в виде лавровых венков. Лепнина на фасаде была строгой, без излишеств: несколько горизонтальных тяг между этажами да скромные розетки вокруг балконных дверей.

Я с удовольствием принялся разглядывать всё вокруг, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Внимание привлекла дверь, высокая двустворчатая, такая бы больше подошла дому на Невском, хотя и тут вписывалась органично.

В просторном вестибюле приятно пахло смесью нагретого дерева, мастики для полов и едва уловимого запаха типографской краски, будто где-то рядом была редакция газеты. Пол был выложен метлахской плиткой, этот название я запомнил от бабушки,она о ней одно время мечтала, мелкой, шестигранной, терракотового цвета с тёмными прожилками.

Где-то наверху хлопнула дверь, и женский голос прокричал: «Витя, ты уроки сделал?» — «Сделал, мам!» — донёсся ответ, многократно отражённый высокими потолками.

Пятая квартира находилась на первом этаже, слева от лестницы. Дверь была высокой, филёнчатой, с тремя прямоугольными выступами, крашенная белой масляной краской, которая успела пожелтеть и местами потрескаться. В центре — латунная цифра «5», начищенная до блеска, и такая же ручка в форме скобы. Из-под двери просачивался запах дрожжевого теста, жаренного лука и кажется рыбы.

Я нажал на кнопку звонка и где-то в глубине квартиры раздалась дребезжащая трель. Дверь открылась сразу, словно нас ждали. На пороге стояла пожилая женщина в ситцевом переднике, повязанном поверх тёмно-синего платья. Волосы у неё были убраны под косынку, завязанную на затылке, а руки в муке.

— Ой, сантехники! — всплеснула она руками, тут же подняв облачко мучной пыли. — Слава Богу! А я уж думала, не дождусь. Заявку-то ещё в пятницу подавала, а вас всё нет и нет. Проходите, проходите! Вон там, на кухне раковина, вода совсем не уходит. Я уж и вантузом пробовала, и содой, и кипятком — ничего не берёт. Может, у вас лучше получится. А то как посуду мыть, так три часа ждать пока вода стечёт. А если много? А у меня уже возраст, давление, — старушка была очень разговорчива и принялась засыпать нас деталями о своём сложном быте с засором.

Оставив Санька развлекать бабульку я прошмыгнул на кухню, местоположение которой указала хозяйка. Отметил про себя, что кухня была как и везде не очень большого размера. В углу, ближе к входу притаилась и эмалированная раковина, до половины заполненной мутной, сероватой водой. На клеёнчатом столе лежал раскатанный пласт теста и пиала с начинкой — видимо, хозяйка готовила булочки или пирожки, когда мы пришли. Пахло дрожжами, капустой и луком.

— Давно вода не уходит? — спросил я обращаясь к хозяйке что тоже пришла следом за мной, вставая у раковины и разглядывая засор. Жидкость и правда не утекала как ей и положено в трубу.

— С пятницы, — ответила женщина. — Я уж и сама пробовала, и соседа просила. Сосед у меня хороший, с инструментом, но и он не смог. Говорит что там, в трубе, что-то такое, что обычным вантузом не берётся. Может, у вас какой секрет есть? Но я ничего такого не бросала. Я всегда аккуратно, там и сеточка есть, сами посмотрите.

— Секрет у нас один, — усмехнулся Саня, приваливаясь плечом к дверному косяку. — Опыт, сейчас Николаич всё сделает, не сомневайтесь. Он у нас лучший сантехник района.

— Да ладно тебе, — я отмахнулся, но комплимент был приятен. — Давайте попробуем пробить ваш засор. Сейчас думаю всё сделаем. Мастера мы или где, в конце то концов, — я конечно старался держать лицо, но сам не был уверен что справлюсь.

Я снял куртку, повесил её на спинку стула, закатал рукава рабочей рубашки и взял вантуз. Рукоять привычно легла в ладонь — и в этот момент я почувствовал что-то странное. Нет, это не было «намерением», никакой магии или что-то такого. Просто вдруг понял, что такое мышечная память, руки точно знают как и что делать. Как держать, с какой силой прижать чашку к сливному отверстию, как сделать первое, короткое и резкое движение вниз, чтобы создать необходимое давление.

Вантуз чавкнул, присосавшись к раковине. Я надавил — раз, другой, третий. Вода в раковине дрогнула, пошли пузыри, в этот моменты надавил ещё раз, уже сильнее, и вдруг где-то глубоко в трубе что-то хлюпнуло, забурлило, и вода с протяжным, жалобным, я бы даже сказал, стоном начала уходить, закручиваясь маленькой воронкой.

— Ой, уходит! — всплеснула руками хозяйка. — Уходит, родимая! Спасибо вам, товарищ! А я уж думала, придётся трубы разбирать, а у меня, видите, тесто подошло, пирожки печь буду… — она посмотрела нас, смахнула что-то полотенцем со стола. — А может чаю? У меня первые как раз подошли. Вы же наверное не обедали ещё, садитесь. Не стесняйтесь. Я вам хоть покормлю.

— Не за что, — я выпрямился и вытер лоб рукавом.

— Я ж говорил! — Саня хлопнул меня по плечу. — Руки помнят, даже если голова забыла! Ты, Николаич, не переживай. Вспомнишь всё, дай срок. Месяц-другой, и будешь как новенький, — коллега довольно хрюкнул,будто бы в том была его личная заслуга.

Я кивнул, хотя уверенности у меня было не так много как у него. Но этот вызов показал, что что-то да я могу всё таки, а значит и с остальным должен справиться.

Я ещё раз протер лоб рукавом и оглянулся на Саню. Тот снова отошел и с интересом принюхивался. Запах пирожков, который раньше просто витал в воздухе, теперь стал густым и настойчивым — хозяйка как раз открыла духовку, чтобы проверить первую партию.

— А может, и правда чаю? — негромко спросил я у Сани. — Перерыв у нас всё равно скоро.

— Я только «за»! — оживился тот. — От пирожков такой дух, что у меня аж в животе заурчало. Пожрать я Иваныч не дурак, так чего отказываться от столь приятного приглашения.

Хозяйка, услышав это, просияла и тут же засуетилась у стола.

— Садитесь, садитесь! — она смахнула полотенцем невидимые крошки с клеёнки, поправила скатерть. — У меня пирожки разные, есть с капустой и яйцом, горячие ещё. И с повидлом есть, вчерашние, но вкусные, я вам сейчас и тех и других дам. Чайник только-только вскипел, я как чувствовала, что гости будут.

Мы с Саней переглянулись, пожали плечами и сели за стол. Я присел на стул, а вантуз прислонил к стене, чтобы не мешался. Хозяйка тем временем уже выставляла на стол тарелки с пирожками — румяными, пышущими жаром, с блестящей масляной корочкой. Рядом появилась сахарница с колотым сахаром, две кружки с цветочками и заварочный чайник, укутанный в стёганый тканевый колпак, чтобы не остывал.

— Вы уж извините, я не представилась, — затараторила она, разливая чай. — Меня Софьей Марковной звать. Я тут с мужем живу, он на Кировском заводе работает, в инструментальном цеху. Сейчас в дневной смене, к шести вернётся. А вы значится из третьего жэка, он же к нам приставлен?

— Из третьего, — подтвердил я, беря кружку обеими руками. Чай был горячим, душистым. — Громов Николай Иванович, старший сантехник. А это Саня, мой напарник.

— Коростылёв, — кивнул Саня, который уже успел откусить половину пирожка и теперь жевал, довольно щурясь. — Очень вкусно, Софья Марковна. Давно таких не ел. У меня бабушка похожие пекла, только она туда ещё лучку побольше клала и яичко крутое.

— Так и я ж вроде лучка то не жалею! — обрадовалась похвале Софья Марковна. — И яичко там крутое. Вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Я ещё и с повидлом сейчас подам, у меня внуки такие любят.

Она пододвинула тарелку с пирожками поближе, и Саня, не заставляя себя упрашивать, взял второй. Я тоже попробовал — пирожок оказался и правда вкусным, с тонким тестом и сочной, пряной начинкой. Кажется, кроме капусты, яйца и лука, там был ещё укроп.

— А что, Софья Марковна, — спросил я, отпивая чай, — вы давно здесь живёте?

— Ой, да уж тридцать лет как, — она присела на свободный стул и поправила косынку. — Дом-то в пятьдесят втором построили, мы с мужем одними из первых и въехали. Он тогда ещё молодым специалистом был, после ремесленного училища. А я в библиотеке работала, на Седьмой линии. Сейчас-то уж на пенсии, а тогда... — она махнула рукой. — Тогда все молодыми были. И дом новый, и жизнь новая. А теперь вот дом стареет, трубы изнашиваются, раковина течёт... А вы, я смотрю, молодой человек, — она повернулась к Сане, — совсем ещё мальчишка. А уже сантехник. Небось недавно работаете?

— Уже скоро шесть лет, — с гордостью ответил Саня, дожёвывая пирожок. — Я сразу после учебы и пошел, это я выгляжу так молодо, а так я уже вполне солидный мужчина.

— Надо же! — всплеснула руками Софья Марковна. — И не страшно вам? Я слышала, у вас там, в ЖЭКе, не только трубы, но и всякое... необычное бывает.

Саня бросил на меня быстрый взгляд, но я едва заметно качнул головой. Зачем старушку нам зря пугать всякими страшилками.

— Работа как работа, — сказал он, улыбнувшись. — Трубы, засоры, вентиля. Ничего такого.

— Ну-ну, — Софья Марковна хитро прищурилась и погрозила пальцем. — Я хоть и старуха, а кое-что понимаю. Мой дед, царствие ему небесное, в деревне знахарем был. Он мне ещё в детстве рассказывал, что в домах всякая нечисть водится, особенно где вода. Так что я вашу работу уважаю. Вы, главное, если что — обращайтесь. У меня и варенье есть, и соленья, и чай всегда найдётся.

Я невольно улыбнулся. Эта пожилая женщина с пирожками и чаем была, кажется, куда более осведомлённой, чем можно было предположить по первому впечатлению.

— Спасибо, Софья Марковна, — сказал я, допивая чай. — За пирожки отдельное спасибо. Давно таких не ел.

— На здоровье! — она заулыбалась и пододвинула тарелку с пирожками с повидлом. — Берите ещё, берите. Вон, напарник ваш уже третий ест, а вы только один попробовали. Нехорошо, кушайте, сил набирайтесь.

Я взял ещё один — на этот раз с повидлом, — и подумал, что это, пожалуй, лучший перерыв за всю мою новую жизнь.

Мы вышли из квартиры и направились по следующему адресу — набережная Макарова, дом двадцать два, причиной вызова значился «посторонний шум в трубах». Саня снова шагал впереди, а я плёлся следом, разглядывая город.

— Сань, — позвал я, когда мы переходили Восьмую линию. — А ты как вообще в Особый отдел попал? Ну, не каждый же день люди решают духами заниматься.

— Я? — Саня обернулся на ходу и широко улыбнулся. — О, это долгая история, Николаич. Но если коротко то я можно сказать потомственный, из династии. У меня отец сантехник, дед сантехник, оба обычные, не особые. Трубы, засоры, вентиля — это у нас семейное. Меня с детства к этой работе приучали: как вантуз держать, как прокладку менять, как трубы прочищать. Я, наверное, лет с семи уже мог стояк перекрыть. Если бы не школа, пошёл бы в ЖЭК с четырнадцати лет.

— А в Особый как?

— А это случай вышел забавный, сейчас расскажу, — Саня закурил новую папиросу, прикуривая от старой, и выпустил струйку дыма. — Мне тогда девять лет было. Мы к тётке в гости поехали, в область, под Тосно. Дом у неё старый, ещё до революции строенный, с подполом и своей баней. И вот сидим мы, чай пьём, а из бани вдруг вой. Я сначала думал — ветер, а тётка побледнела вся и говорит: «Кикимора». А я что, я ж пацан, мне интересно. Ночью, пока взрослые спали, я прокрался в баню и своими глазами увидел, как она из лохани вылезает. Мокрая, зелёная, она меня заметила, зашипела и обратно в воду.

— И что дальше? — я невольно заслушался. Саня рассказывал так живо, что перед глазами вставала картинка: тёмная баня, лохань с водой, и оттуда вылезает кикимора.

— А дальше я отцу рассказал, — продолжал Саня. — Думал, он меня за уши оттаскает за то, что ночью в баню полез. А он серьёзно так выслушал и говорит: «Ну, Санька, раз ты их видеть начал, значит, быть тебе особым сантехником. Обычные-то духа не видят, пока они сами не покажутся. А ты сам, без приглашения. Это дар». И отвёз меня к Семёнычу — тому самому, что сегодня в подвале шушунов гонял. Он тогда ещё не старший аварийщик был, а так, мастер. Отец ему говорит: «Учи парня, у него глаз открылся». Ну, Семёныч меня и взял. Сперва просто заставлял вантузом работать, потом «намерение» объяснял. Я долго не мог, у меня только после «Катюши» получаться начало. А потом втянулся. Так вот и учиться пошел, ну и работаю.

— Ничего себе, — сказал я. — Значит, ты уже давно духов видишь, и че говоришь, их не все видят?

— Ага, — Саня кивнул. — С того дня и вижу. Правда, поначалу только на подхвате, со старшими, смотрел, думал хочу ли. А потом, когда в ПТУ отучился, и сам стал выезжать. Ну, не сразу, конечно. Поначалу меня одного только на бытовые вызовы посылали: трубы, засоры. А потом уже, как опыт появился, и духов доверять стали. Я, знаешь, Николаич, сколько тварей перевидал за эти годы — тебе и не снилось. Хотя ты-то, наверное, и побольше моего. Ты я слышал тоже с самого пту пошел, и видел их и раньше.

Я усмехнулся. Если бы Саня знал, что «Николаич» перевидал за свою жизнь только одну букарицу и одного трёхголового змея, он бы, наверное, удивился.

— А вызовы, — сказал я, — они все разные, да? Я заметил уже — с баньши одна история, с букарицей другая, а этот засор — вообще третья.

— Ну да, — Саня кивнул и принялся загибать пальцы. — У нас вызовы трёх типов бывают. Первый — бытовые, как сейчас. Засоры, поломки, протечки. Это простая работа руками, вантузом или ключом, никакой магии. Второй — мелкие духи: букарицы, ичетики, кикиморы бездомные. Тут уже вантузом и намерением надо. Третий — сущности, которые привязаны к человеку или к месту. Вот как наша баньши. С ними вантузом не обойдёшься, тут головой работать надо. Причину найти и устранить. Иначе они даже после выталкивания вернутся.

— Понятно, — я кивнул. — Спасибо, Сань. Это полезно знать.

— Да не за что, — он махнул рукой. — Ты, Николаич, главное вспомни что у нас работа опасная, но если друг друга прикрывать, то всё получится. Лёха вон поправится — и снова в строй. А пока его нет, я тебя прикрою.

Я снова усмехнулся и подумал, что Саня — отличный напарник. Молодой, болтливый, но надёжный. Мы подошли к дому двадцать два по набережной Макарова. Здание было старым, ещё дореволюционным, с видом на Неву. В парадной нас уже ждала женщина — сухая, строгая, в пенсне, похожая на учительницу. Она доложила, что шум идёт из ванной комнаты: по ночам в трубах что-то воет и скребётся, мешает спать. Мы поднялись в квартиру, и я уже привычно взялся за вантуз, надеясь, что и в этот раз руки вспомнят.

Причной шума в трубах оказался ичетик — мелкий, с кулак размером, мохнатый и злой. Он застрял в колене трубы и никак не мог выбраться. Я применил «намерение» снова представил его как сбой в системе и нажал мысленный Delete. Ичетик взвизгнул, вылетел из трубы, пролетел через всю ванную и исчез где-то в тёмном углу за стиральной машиной. Саня попытался его поймать, но тот ушёл в щель.

— Ичетики — они такие, — философски заметил Саня, выпрямляясь и отряхивая колени. — Противные, но не опасные. Если один — это ерунда. Главное, чтобы стая не завелась, как тогда у дяди Стёпы на Обводном.

Я вспомнил историю с пальцем дяди Стёпы и невольно поёжился. Да, стая ичетиков это вам не шутки. По словам Санька выходило что про нее знали многие. Видать рассказывали друг другу.

Мы закончили вызов, попрощались с хозяйкой и вышли на набережную. Солнце уже поднялось высоко, и лужи на асфальте начали подсыхать. Нева блестела вдалеке, и ветер с залива приносил запах воды и водорослей.

— Ну что, Николаич, — Саня закурил очередную папиросу и выпустил дым в сторону реки, — теперь к Клавдии? Или пообедаем сначала? У нас перерыв по плану с часу до двух, а сейчас уже без четверти.

Я глянул на часы, по тем временам модные, Монтана, найденные в квартире Громова. Без четверти час. День пролетел незаметно.

— Давай перекусим, — согласился я. — А потом к Клавдии.