Я пятился, слегка офонарев от такого натиска. Мужик без лишних разговоров, со всей решительностью шёл на меня, и его намерения явно были недобрыми.

Наверное, не будь у меня обязательств перед Марфой, я просто развернулся бы и убежал, прихватив с собой Гришу. Сомневаюсь, что этот жирдяй смог бы нас догнать. Пусть мы хилые, но бегать беспризорники умеют. В спасении бегством, для таких, как мы, нет ничего зазорного. Именно так я и познакомился с Гришей. Я стоял на мостках, а он нёсся со всех ног, едва не сбив меня.

Но одно дело — спасать свою шкуру, когда на кону только она. И совсем другое — когда за спиной стоит тот, кто в тебя поверил. Марфа дала мне монетку, рискуя своим местом кухарки в доме дворянки, пусть и спятившей. Я почему-то был уверен, что имей возможность работать в другом месте, Марфа не осталась бы в том сумасшедшем доме. И если я сейчас сбегу, не выполнив обещания, я не просто потеряю источник еды. Я потеряю возможность смотреть на себя в зеркало. Ладно, какое зеркало — в лужу. Я попросту перестану себя уважать.

Я отдал деньги Марфы за уголь и не получил ничего взамен. А значит, мне не с чем возвращаться. Я даже в другом месте его купить не смогу, потому что у меня нет денег.

Краем глаза я видел, что Гриша испуганно смотрит то на меня, то на орущего мужика и отступает. Сейчас в его голове боролись несколько желаний одновременно: желание сбежать, спастись, бросив всё, и желание помочь мне, хоть как-то. Я чётко видел это по взгляду, и поэтому едва заметно помотал головой. «Не делай глупостей»

И вдруг жирдяй протянул ко мне свою огромную лапищу и попытался схватить за шиворот.

Адреналин хлынул в кровь, и мир вокруг словно замедлился. Странное, почти животное состояние — когда время меняет своё течение, а ты остаёшься в нормальном ритме. Я испытывал такое раньше, на соревнованиях, когда от исхода боя зависело слишком многое. Но и сейчас ставки были не ниже.

Я увернулся, и толстые пальцы-сосиски ухватили пустоту в нескольких сантиметрах от плеча.

Гриша, наконец, обрёл способность двигаться и говорить, точнее, кричать.

— Валим! — заорал он во всё горло, развернулся и рванул прочь.

Но я не побежал.

Да, Гриша хоть и стал больше доверять мне, ориентироваться на меня, но он как был, так и остался беспризорником, живущим в заброшенной котельной. Невозможно воспитать ответственность за пару часов. Для меня же ситуация выглядела иначе.

Предай я доверие Марфы, и это конец всему, чего я добился сегодня. Всё коту под хвост. Меня это не устраивало. Потому что, нет угля или денег — нет доверия.

— Ах ты, щенок! Ещё и вертеться вздумал? Стой, тебе говорят!

Мужик не ожидал, что я увернусь, и на секунду зазевался. Мне удалось отскочить ещё немного. Наверное, он сильно удивился, что я не сбегаю, но сейчас ему было не до того, он снова орал и пёр на меня, как неуправляемый бульдозер. Широко расставив руки, переваливаясь из стороны в сторону. Не бульдозер, сущий медведь!

— Погодите, — попытался я перевести конфликт в другую плоскость. — Мы можем договориться.

Миф, что со взрослым человеком всегда и всё можно решить разговором — чушь! Я это знал раньше, подтвердил и сейчас. Договориться можно с разумным, а тут… Залитые кровью маленькие глазки впились в меня с такой злобой, что я начинал ощущать её на физическом уровне. Тут не до разговоров.

Я искал варианты, но пока их не находил.

Хорошо хоть Гриша был в безопасности. Я видел, как он выглядывает из ближайшего проулка метрах в тридцати от нас. Мальчишка не убежал, не пойми куда сломя голову, нет. Он оказался в безопасности и стал наблюдать. Собственно, верная тактика. Спроси он меня, я бы именно так и посоветовал поступить. Против мощного противника в лице огромного мужика, он всё равно бессилен. Я, собственно, тоже, но у меня имелись варианты.

— Сучонок подзаборный! Гнида шелудивая! — не переставая ругался мужик, стараясь приблизиться ко мне, но я не позволял.

Каждый раз, как только угольщик оказывался слишком близко, я отступал, менял диспозицию, но не сбегал. И уже на очередной круг пытался вынудить мужика со мной поговорить. Работало плохо.

— Да я вас, всех, сволочей бездомных, чёрным сдам! Вы у меня в диких землях загнётесь! — брызжа слюной и бегая за мной, вопил мужик. — Ещё и моего подручного, поди, воровать учите! Вон, как лупится на нас!

Подмастерье и впрямь смотрел на то, как я уворачиваюсь от очередной попытки меня схватить. Но ничего общего с обучением воровству это не имело. Мне даже показалось, что пацан прикидывает, смогу ли в очередной раз избежать поимки. Когда мне удавалось ускользнуть красиво, он буквально подскакивал, едва не вскидывая руки вверх, радовался. А когда мужик таки меня хватал или умудрялся задеть, лицо пацана выражало переживание.

Вот уж чего не ожидал.

Пацан смотрел на меня с таким выражением, в котором смешались любопытство, страх и… надежда? Надежда на то, что кто-то не сдастся. Что кто-то посмеет противостоять, спорить с этим грузным, злым человеком. И если я сейчас проиграю — я убью эту надежду. Не на словах, а на деле. Я покажу ему, что прав сильный, что прав тот, у кого больше власти. А я бы хотел доказать обратное. И это придавало мне сил.

Так что я крутился туда-сюда, уже порядком вспотел и раскраснелся. Это неожиданно начало приносить плоды. Мужик тупо устал.

Он пыхтел, как паровоз, кашлял и хрипел. Движения его замедлились, стали не такими опасными. И наконец, он остановился, согнулся, упер ладони в колени и замер, тяжело дыша.

Это был мой шанс.

— Теперь готовы меня выслушать?

Мужик ничего не ответил.

— Послушайте, мне нужен уголь, за который я вам заплатил.

— Ты… ты… ни… чего, — мужик сделал паузу, а потом резко выдохнул, — не платил!

— Спросите у своего подмастерья, — ответил я. — Деньги за уголь он взял.

Мужик злобно глянул на пацана, который, наблюдая за нашими перемещениями, уселся на мешок угля и внимательно слушал. А сейчас молча смотрел на нас и, кажется, растерялся. Но едва понял, что его ни в чём не обвиняют, собрался, выпятил грудь и задрал подбородок.

— Ну? — подбодрил я пацана. — Скажи мастеру, что мы заплатили.

— Было дело, — лениво ответил он. — Они заплатили.

Сейчас пацан выглядел довольным продавцом, заключившим выгодную сделку, но едва мужик встретился с ним взглядом, тут же стушевался.

— Этот уголь для Варвары Сергеевны, — продолжил я, — той, что живёт по соседству с вами. Это она дала мне денег, чтобы я купил для неё угля. И если я не принесу его ей, а скажу, что вы не отдали мне товар, у вас будут проблемы.

— Ты ещё угрожать мне смеешь! — попытался заорать, но тут же закашлялся мужик.

— Я не угрожаю. Просто говорю как есть. Всё по-честному.

— По-честному? А кто уголь спёр⁈

— Насчёт него, — я сделал паузу, чтобы мужик хоть немного отдышался. Он разнервничался и снова пыхтел. — У меня есть предложение. Мы выполняем поручения для Варвары Сергеевны, может что-нибудь сделать и для вас. Обозначим объём работ, а как выполним, будем в расчёте.

Но мужик, похоже, не слишком горел желанием договариваться.

— Это ничего не меняет! Ты, щенок, должен мне денег. И если не отдашь… я…

Он вдруг распрямился, как плотный желейный студень, и бросился на меня.

Я отскочил и… очень некстати запнулся. Взмахнув руками, едва не растянулся, но меня поймали за шкирку, вздёрнули, тряхнули.

— Попался! — ликуя, завопил угольщик. — Теперь-то поговорим. Но для начала я проучу тебя, как от взрослых бегать!

Он попытался меня ударить. Не сильно, скорее, дать подзатыльник или поучительный тычок. Но даже будучи пойманным, я не терял концентрации и не собирался терпеть очередную порцию боли. Тело и так ныло. Не хватало ещё подзатыльники терпеть.

Есть вещи, которые ты можешь проглотить, если на кону реально стоит чья-то жизнь. Унижение, боль, страх — всё это можно пережить. Но есть момент, когда ты понимаешь: если уступишь сейчас — будешь уступать всегда. И дело не в гордости. Дело в том, что грань, которую ты переступаешь один раз, исчезает навсегда. Я не мог позволить этому случиться. Мир и так умудрился осадить меня на ровном месте, подсунув встречу с угольщиком. Так что нельзя позволять себе упасть ещё сильнее. Нельзя позволить кому-то учить тебя жизни. Особенно если он не заслужил это право.

Я заблокировал пару ударов и увернулся ещё от одного. Если честно, повезло. Бить угольщику было несподручно. Слишком крупный и неповоротливый он был. Мужик снова впал в короткий ступор, но держал он меня крепко.

Прикинув, не избавится ли мне от куртки, чтобы вернуть свободу, я решил, что холод хуже. Варианты разрешения ситуации пока никак не хотели вырисовываться. Так что я решил попробовать снова поговорить.

— Давайте договоримся, — настаивал я на своём.

— О чём мне с тобой договариваться?

Брови угольщика вздёрнулись, надменный взгляд упёрся в меня, как баран рогами.

— Ещё раз предлагаю рассмотреть вариант отработки. Мы могли бы…

Я вдруг понял, что повторять то, что я уже говорил бессмысленно и я решил зайти с другой стороны.

— Вы же работаете с подростком. Чем мы хуже?

Угольщик зыркнул на подмастерья, а у того взгляд моментально потух. Вот только что он сидел на мешке, улыбался, а теперь вскочил, склонил голову в вежливом полупоклоне.

И я вдруг понял, что пацан никакой ни подмастерье, ни гордый продавец на стажировке, а точно такой же забитый и эксплуатируемый в хвост и в гриву мастером-угольщиком ребёнок.

В моей прошлой жизни я видел таких детей. Они приходили в секцию с потухшими глазами, с синяками на предплечьях, которые старательно прятали под длинными рукавами. Они привыкли, что весь мир против них. Они были сломлены. И этот пацан был таким.

В этот момент мужик начал хохотать. Раскатисто, громко.

— Работаю? А-ха-ха!

Смеялся он долго, но, наконец, затих, хрюкнул, кашлянул и завопил на подмастерье:

— Давай сюда грёбаные деньги! Тебе заплатили. Почему не принёс выручку⁈

Пацан сжался, нахохлился, как воробей под холодными струями дождя, сунул руку в карман, достал и протянул мастеру чёрную маленькую монетку, которую совсем недавно получил от меня.

Я обратил внимание, что руки пацана трясутся, а под ногтями чёрная угольная грязь. Похоже, те мешки, что стояли на улице, пацан набирал собственноручно. А ему для работы даже перчаток не выдали. Не знаю, были ли они в этом мире, но у самого угольщика под ногтями было чисто. Это я тоже успел заметить, так как весьма близко познакомился с его руками, пока оборонялся.

— Простите, мастер. Вот, — чуть заискивающим и дрогнувшим голосом произнёс пацан.

От его жалкого вида у меня аж кулаки зачесались.

Чёрт! Были бы мы в одной весовой категории, навалялся бы грязному уроду. Как пить дать. Я ещё не слишком хорошо узнал, что в этом мире к чему, но различить признаки жёсткого обращения с ребёнком был способен. И сейчас эти признаки были налицо. Да что там, они вопили о себе во весь голос.

Я дёрнулся, но держали меня крепко. Да и что я мог сделать в открытом противостоянии?

Держащий меня за ворот мужик был действительно крупным. Несмотря на живот, под одеждой бугрились мышцы. Такой, при необходимости, с одного удара положит. Особенно такого, как я. Я и пискнуть не успею, если пропущу хоть разок. Моя изворотливость и подвижность не дадут мне никакого преимущества, если меня будут держать, как сейчас. Да, слабые попытки мужика отвесить мне оплеуху провалились, но лишь потому, что он не особо старался. В общем, как ни посмотри, а сейчас я был в полной заднице. И умение договариваться пока меня не выручало.

В моей голове пронеслось: а что, если я сейчас не смогу выкрутиться? Что будет с Гришей? Что будет с Марфой, которая доверила мне деньги? Что будет с этим пацаном-подмастерьем, который смотрит на меня так, будто от моих действий зависит его вера в справедливость? А ведь зависит. И это страшнее, чем любой удар.

А мужик тем временем, проверив на зубок, точно так же делал пацан, сунул двухкопеечную монету в карман.

— Ну, так что, щенок? Как откупаться будешь?

— Говорю же, отпустите, и я отработаю.

— Такому, как ты я никогда не поверю. Такому обмануть — раз плюнуть. За душой у тебя ничего. Что тебе терять? Сбежишь и ищи ветра в Диких Землях, — он хохотнул, видимо, это была какая-то шутка.

Мужик смачно плюнул себе под ноги, выражая своё отношение и ко мне, и к моим предложениям.

— В общем так, щенок. Две копейки я тебе зачту. Мешок стоит четыре, но ты украл его на позапрошлой неделе, а это значит процент набежал. Считай, ещё четыре копейки должен. Вот только я сильно сомневаюсь, что ты отдать их сможешь.

Мужик встряхнул меня за воротник так, что одежда затрещала по швам. А свободной рукой почесал затылок, делая вид, что о чём-то задумался.

— А может, мне тебя чёрным сдать? — словно откровение выдал он. — А? Как тебе идея?

Мужик снова хохотнул. Он явно чувствовал себя хозяином ситуации и сейчас попросту измывался.

— Те за тебя хоть две-три копейки дадут. Мало, конечно, но хоть расходы покрою. Тебя, конечно, в Дикие Земли отправят, уж об этом я озабочусь. Хоть оно и непонятно, где лучше. Может, в артели с тебя не одну, а три шкуры спустят.

Я слушал этот трёп и понимал, что к чёрным мне никак нельзя. И даже не потому, что мне не хочется выяснять, что они делают в Диких Землях с беспризорниками, а потому, что тогда всей моей новоиспечённой мечте крышка. Не будет никакой школы, тренировок и помощи несчастным подросткам. Не будет доверия со стороны Марфы и налаживания способов добычи пищи, выполняя мелкие поручения по городу. Ничего этого не будет. И всё потому, что Огрызок когда-то украл. А мало ли что он ещё успел натворить?

Мир таков, что, даже если у тебя в нём нет прошлого, это ещё не значит, что у кого-то к тебе нет неоплаченных счетов. Но самое страшное, твоё слово в нём ничего не значит. Оно — пустой звук. Ему никто не верит! Даже паршивый угольщик, который, я даже не сомневался, дурит своих покупателей, как пить дать.

Я украдкой взглянул на Гришу, который от переживаний вышел из-за угла подворотни и сейчас стоял в проулке, заламывая руки, не зная, что ему предпринять. Посмотрел на пацана-подмастерья. Он опустил голову, и я видел, как его плечи напряжены. Он ждал. Всего лишь мгновение, и этот взрослый мир раздавит очередного ребёнка. Сделает из него послушную марионетку или труп. А может, и то и другое одновременно — раба, который будет перетаскивать мешки до тех пор, пока не свалится от истощения. И если я сейчас сдамся, если не смогу как-то выкрутиться, то проиграю не только сегодня. Я проиграю будущее. Своё и этих детей.

Как же это обидно… даже как-то по детски обидно, может то примешались чувства памяти этого тела, уж не знаю. Мне не верит продавец угля. Не поверила Марфа, по крайней мере, в начале. И с этим мне предстоит жить. Предстоит бороться не только со слабостью, холодом, воровством и жизнью сироты, а ещё и со сложившейся системой, где слово беспризорника ничего не значит, где мастер может нещадно эксплуатировать своего подмастерья, и где сама жизнь подростка стоит меньше, чем мешок угля.

— Эй! — крикнул угольщик пацану, который так и стоял недалеко, понурив голову. — Чего стоишь? Беги в отделение артели. Зови чёрных! Да поторапливайся, не то не видать тебе сегодня пайки. Голодным у меня останешься, голодранец!

Пацан не сдвинулся с места. Я слышал, как он сопит, видел, как напрягся.

— Ты чё, меня не понял, черныш?

От этих слов пацан дёрнулся, как от удара мощной пощёчины.

— Вали, давай! — рявкнул угольщик.