Я мог ожидать самых разных неожиданностей от разговора с Фионой, но просьба убить Павла Москвина, ее непосредственного начальника, застала меня врасплох. И при этом не могло быть никаких сомнений, что она говорила вполне серьезно. Фрэнк и Брет за несколько минут до встречи определили, что моя дружба с Бернером является очень важным фактором. Если убийство такого мерзавца, как Павел Москвин, может избавить Вернера от перспективы двадцатилетней отсидки в ГУЛАГе, я ни минуты не буду колебаться. И Фиона это знала.

Но возникало много вопросов, на которые я не мог найти ответа. Я не услышал от Фионы серьезных обоснований. Может быть, она просила меня избавить ее от Москвина, чтобы закончить эту поездку так, как она хочет? Более вероятным было, что Москвин является препятствием для ее амбиций. Но трудно было поверить, что Фиона зайдет так далеко. Я предпочитал думать, что это желание видеть его мертвым исходит от кого-то другого, стоящего на высшей ступеньке иерархической лестницы КГБ, может быть, даже из высшего эшелона.

Но почему бы им самим не взять его, не допросить и не казнить, если уж так надо? Наиболее очевидный ответ сводится к русскому словечку «блат», которое по всей стране означает влияние, коррупцию и неофициальную власть. Может быть, он был родственником или другом такого лица, которому даже КГБ не мог противостоять? Сплавить его на Запад, а потом приписать его смерть империалистам – лучшая схема, при которой руки у Москвы останутся чистыми? Может быть.

Вернер Фолькман находился все еще на стоянке с той стороны контрольного пункта «Чарли». Наш человек отлично видел его с наблюдательного поста на Кохштрассе. Судя по сообщению по радио, Вернер был в сером плаще и прохаживался взад и вперед, сопровождаемый охраной в штатском.

Как мы с Фионой договорились, я сидел в последней из трех машин «вольво», когда они тронулись от отеля «Штайгенбергер». Вокруг было полно полицейских, некоторые в штатском, но не так уж их было много, чтобы привлечь излишнее внимание к кортежу машин КГБ. Перед строем «вольво» ехал белый фургон «фольксваген», тоже полицейская машина, но без опознавательных знаков, и коп на мотоцикле. А позади ехал автобус «фольксваген», в котором были Фрэнк Харрингтон, Брет Ранселер и трое из берлинского отделения нашей службы. Это был автомобиль связи, над крышей возвышались две гибкие антенны и штырь УКВ радиостанции.

Кортеж машин влился в струю уличного движения и проехал мимо знаменитого черного сломанного шпиля Мемориальной церкви, так сиротливо стоящей среди блестящих магазинов, уличных кафе и шикарных ресторанов Курфюрстердамм. Не было никаких мигающих огней или завывания сирен, расчищающих нам дорогу. Автомобили и сопровождающий их автобус ехали по полосе медленного движения, останавливаясь на сигналы светофоров.

Я обернулся, чтобы посмотреть на автобус, шедший за нами. Фрэнк сидел на переднем сиденье, рядом с водителем. Я не видел Брета. Коп на мотоцикле выдерживал такую дистанцию, чтобы нельзя было подумать, что мы едем все вместе. Так мы привлекали меньше внимания.

На Тауенциенштрассе движение было менее интенсивным, и мы остановились у красного сигнала светофора около большого универмага KDW. Сигнал сменился на зеленый, и мы снова тронулись. И в этот момент какой-то человек вышел на проезжую часть и бросил в нашу машину пластиковый мешочек с белой краской. Я так никогда и не узнал, было ли это частью плана Фионы, или какой-то демонстрант заметил эти машины с номерами ГДР, еще стоящими около отеля «Штайгенбергер», и так выразил свое к ним отношение. Точно так же я никогда не узнаю, был ли Павел Москвин предупрежден о возможности покушения на его жизнь. Но как только мешочек с краской попал на ветровое стекло и краска расплылась, водитель нажал на тормоза. И тут же Павел Москвин открыл дверь и выпрыгнул на дорогу. Я скользнул по сиденью и выскочил за ним, прямо в самую гущу движения. Красный «мерседес», бешено сигналя, едва не сбил меня, а парень на мотоцикле, объезжая Москвина, чудом разминулся со мной.

Москвин бежал к старой станции подземки, которая была прямо посередине движения на Виттенбергплац. Я отстал от него. Здесь повсюду были копы. И слышал свистки, заметив, как один из «вольво» остановился на противоположном конце кругового объезда площади.

Скорее всего Москвин не знал города достаточно хорошо. Он было нырнул в подземку, но, поняв, что это может оказаться западней, выскочил оттуда и побежал сквозь поток движущихся машин, увертываясь от них с удивительной ловкостью. Теперь он бежал по тротуару, кулаками расчищая себе путь. Он был человеком сильным и полным энергии и, несмотря на свой возраст и полноту, бежал, как атлет. Это была длинная дистанция. У меня все горело в легких и кружилась голова.

Он повернулся ко мне на бегу. Потом поднял руку. Послышался треск и свист. Женщина передо мной вдруг согнулась пополам и рухнула на землю. Я нырнул в сторону и продолжил преследование. Москвин бежал по направлению к Ноллендорфплац. На Клайстштрассе выходили из-под земли рельсы городской железной дороги и шли по осевой линии улицы. Он перелез через ограждение, пересек пути и спрыгнул с противоположной стороны. Я остановился на ограждении, чтобы увидеть его, жадно хватал воздух, а сердце готово было выскочить наружу. Бах! Раздался еще один выстрел. Я почувствовал струю воздуха от пролетевшей пули и поспешил спрыгнуть вниз. Держал ли он направление к Стене? До нее было совсем недалеко, Потсдаммерплац с ее прожекторами, колючей проволокой, минами и пулеметами была совсем близко. Но как он собирался преодолеть Стену? Были ли там какие-то секретные проходы, которыми пользовались агенты КГБ и о которых мы не знали? Мы все время подозревали, что такие проходы есть, но так и не нашли ни одного.

Я дождался второго дыхания и бросился за ним. Он должен был бежать к Ноллендорфплац, если только у него не было надежного укрытия на этой улице. Вот теперь я его увидел. На противоположной стороне улицы. Там как раз появился наш белый фургон, он ехал против движения, но теперь на его крыше были включены синие «мигалки». А сирену они не включили. Я забеспокоился, не заметит ли Москвин эти «мигалки». Фрэнк и его люди из нашего берлинского подразделения, очевидно, старались достичь противоположной стороны площади и отрезать его. Я видел, как старый Перси Данверс выскочил из белого «фольксвагена» и бросился в погоню. Но Перси был для этого слишком стар.

Площадь Ноллендорфплац была крупным транспортным узлом, где по кругу циркулировали с большой скоростью густые потоки машин. В центре круга возвышались старинные чугунные опоры станции, поднятой над уровнем улицы. Старые заржавевшие пути поднимались туда от Клайстштрассе.

Я снова увидел Москвина. Один автомобиль сигналил фарами, другой – звуковым сигналом, а между ними я увидел его, пробирающегося к центру площади и к входу на эту станцию. Здесь были две станции: современная подземная и старинная на эстакаде, уже не работающая. Он что, изменил свое решение? Хочет нырнуть в метро, сесть в поезд и оставить нас с носом? Слабая надежда. Но он побежал по старым металлическим грохочущим ступеням вверх на станцию. Неужели этот дурак думает, что там можно сесть на поезд? Или, может быть, он хотел спрыгнуть и пробежать по эстакаде через Стену, по маршруту поездов, которые следуют от вокзала Лертер до Фридрихштрассе.

Теперь я его хорошо видел. Он был на чугунной лестнице, и никого не было рядом. Я выстрелил дважды. Он подпрыгнул, но моя рука была нетвердой после такого бега, и я в него не попал. Впереди, через улицу, Перси Данверс пытался перерезать ему дорогу. Добрый старый Перси. Я мог себе представить, какие таблетки ему теперь приходится принимать.

И тут я услышал еще два выстрела с улицы и увидел белый «фольксваген». Он подъехал к тротуару, двери открылись, и оттуда выпрыгнули люди. Среди них был Фрэнк Харрингтон с пистолетом в руках. И Брет, тоже готовый к борьбе.

А что Фрэнк собирается делать с пистолетом? Я думал, что он не сможет отличить одного конца оружия от другого. Неужели он опасался, что встреча в отеле «Штайгенбергер» могла кончиться нашим поражением и нас поведут под угрозой оружия в КГБ? Он всегда был немного романтичен.

Я бежал вверх по ступенькам старой эстакадной станции. Миновал последний пролет лестницы и, прижавшись к стене, поднялся на платформу. Здесь было немного сумрачно. Поднялась страшная стрельба. Палили с улицы. Может быть, стреляла полиция, может быть, люди из «фольксвагена». Я ничего не мог разглядеть, я не видел, куда девались эти три черные «вольво».

Шаги Москвина прогремели по ступеням. Потом послышался удар, будто он кого-то столкнул со своего пути. Это был рабочий-электрик. Его каска, гремя, скатилась по ступеням. Теперь я почти догнал Москвина. Наверху лестницы он остановился. Только теперь он понял, что станция на этой эстакаде была вовсе не станция, ее давно уже использовали как место для торговли антиквариатом и всякой мелочью. Яркий желтый поезд, стоящий на станции, никуда и никогда не отправится. Его двери были открыты, и вдоль него тянулся бесконечный прилавок, на котором были разложены старая одежда, игрушки и прочая мелочь. На вывеске было написано: «BERLINER FLOH-MARKT»[2].

Он повернулся и выстрелил наугад. Я видел ужас на его лице. Я выстрелил тоже. В испуганной толпе началась давка. Были слышны звуки разбиваемого стекла. Свистели пули.

Москвин все еще надеялся, что сможет уйти по эстакаде. Он пробивался сквозь толпу. Теперь там началась паника, послышались вопли и крики. Затоптали ногами упавшую женщину. Москвин повернулся и дважды вслепую выстрелил в толпу, чтобы увеличить панику и затруднить задержание. Лилась кровь. Антикварная мебель и хрусталь летели на пол, свалили ящик со старинными монетами, и все его содержимое рассыпалось. Бородатый человек пытался собрать монеты, но его сбили с ног.

Сквозь стоящий «поезд» я видел вторую платформу. Фрэнк и его люди были уже там. Они на той стороне продвинулись дальше, потому что не были под обстрелом Москвина. Брет прокричал мне:

– Оставайтесь там, Бернард! Мы возьмем его!

У них были снайперы, соответствующе вооруженные. Мне не было смысла выдвигаться вперед и попадать в зону огня Москвина.

Раздался звук разбиваемого стекла, и я увидел, как Брет пытается залезть на крышу «поезда». Оттуда он мог видеть конец платформы, где сейчас находился Москвин. Но Москвин увидел его первым. Он выстрелил – Брет покачнулся, потерял равновесие и с криком боли полетел на платформу.

Я продолжал пробираться вперед, теперь уже помедленнее. Внизу на улице слышался вой полицейских сирен и крики. Я видел Москвина снова и снова, но он ловко прятался за колоннами, и я никак не мог прицелиться. С Москвина слетела шляпа, и его волосы спутались. Теперь он выглядел гораздо старше. Это был просто свирепый старик, и, когда он обернулся ко мне, я увидел его глаза, горящие ненавистью. Мне захотелось выйти на какое-нибудь открытое место и схватиться с ним.

Когда он оказался на краю платформы, там, кроме него, уже никого не было. Напуганные и кричащие покупатели выкатились вниз, на улицу. Он увидел рельсы на эстакаде, которые вели к следующей станции. Знал ли он, что и там тоже рынок? Может быть, он даже не задумывался об этом. Повернувшись лицом ко мне, он увидел группу Фрэнка, которая приближалась к нему по другой платформе. Все беспорядочно стреляли, и звуки выстрелов гулко отдавались в замкнутом пространстве.

У Москвина оставался только один путь. Он вскочил на скамью, сбросил лежавшую там старую нацистскую униформу и каски, украшенные орлами. Потом ударил ногой в грязное окно с такой страшной силой, какая появляется у человека, которому уже нечего терять. Стекла и деревянная рама разлетелись вдребезги под ударом его тяжелых ботинок, и он прыгнул сквозь град летящих осколков.

Он приземлился на пути так тяжело, что колени его согнулись, и он был вынужден опереться на руку, чтобы сохранить равновесие. Но он немедленно выпрямился и побежал по направлению к востоку. Его длинное пальто развевалось, как крылья подстреленной вороны, а в высоко поднятой руке он держал пистолет, как держит горящий факел бегун-олимпиец.

– Не стреляйте! – Это был голос Фрэнка Харрингтона. – Он все равно не уйдет от нас, этот негодяй.

Но послышались два выстрела, и бегущая черная ворона споткнулась. Однако в нем была энергия дюжины обыкновенных людей. И он пробежал еще один, два, три, четыре шага. И только тогда упал, и черные крылья встрепенулись в последний раз. Он выронил пистолет. Его лицо исказилось от ярости. Он отчаянно хватался за рельсы, пытаясь встать на ноги, но снова упал и перевернулся на спину, истекая кровью.

С другого конца станции послышались звуки восточной музыки. Там был турецкий базар, и в тот день он был переполнен.

Мы все, как и требовали правила, находились в укрытии. И тут я услышал, как кто-то кричал по-английски:

– Да где этот чертов доктор? Ранселер тяжело ранен!

Раздался голос Фрэнка:

– Всем оставаться на местах, всем!

Потом он повторил то же по-немецки.

Я тоже оставался в укрытии, выполняя команду Фрэнка: Берлин был его город. Я стоял, наполовину скрывшись за дверью одного из маленьких магазинчиков, располагавшихся в вагоне. Я чуть-чуть высунул голову из-за раздвижной двери, чтобы посмотреть, что происходит. Я мог видеть Москвина. Он лежал неподвижно. Фрэнк Харрингтон вышел из своего укрытия и направился к лежащему. Он наклонился над ним, потрогал пульс и накрыл тело старым пальто с блошиного рынка. Павел Москвин был мертв, как того и хотела Фиона. Теперь все было тихо, если не считать турецкой музыки и тихих стонов Брета.