Была ночь. Слышалось ритмичное постукивание, но в темноте нельзя было понять, откуда оно идет. Я мог разглядеть только Фрэнка. Он сидел на жесткой деревянной скамье.

– Хорошо, что они наконец освободили Вернера Фолькмана, – сказал Фрэнк. – Они могли бы поднять шум по поводу убийства одного из старших чинов.

– Да, они освободили Вернера, – отозвался я.

Я только что пришел из морга, где в холодильной камере на полке лежало тело Павла Москвина с привязанной к пальцу ноги биркой. Я присел на скамью.

– Думаю, нам не удалось бы предотвратить такой исход, как бы мы ни заботились о безопасности этой встречи. Возможно, они выступят с официальным протестом.

– У меня есть новость для вас, Фрэнк. Баллистики утверждают, что Павел Москвин был застрелен кем-то не из наших.

Я подбросил в воздух исковерканный кусочек металла и поймал его.

– Что?

– Они сказали, что положили рапорт к вам на стол.

– Я не был в офисе.

– В него попали три пули, но та, что его убила, была выпущена из оружия советского производства.

Я протянул ему пулю, но он ее не взял, он был очень щепетилен в отношении огнестрельного оружия.

– Что за черт? – сказал Фрэнк. – Зачем им было использовать свое собственное оружие?

– Кто-то там хотел, чтобы он умер, Фрэнк. И они хотели, чтобы мы узнали об этом.

Конечно, это была Фиона. Она хотела отвлечь внимание от меня, да и от себя тоже.

– Так вот почему не будет протеста?

– И вот почему Вернер был освобожден, как они и обещали.

Я не стал говорить Фрэнку о своем разговоре с Фионой и о том, что она требовала «убрать» Павла Москвина. Теперь стало ясно, что КГБ не полагался на нас, у них был свой собственный снайпер, который следил за Москвиным. Я думаю, они многое бы потеряли, если бы мы взяли его живым.

– Очень жаль, что это еще не конец, – сказал Фрэнк.

– Да, еще придется разбираться.

– Значит, Москвин был приговорен к смерти, – размышлял вслух Фрэнк. – Теперь понятно, зачем приезжали боевики, которых мы засекли. Я думал, что они нацелены на вас, Бернард.

Я сказал:

– Штиннес вернется с триумфом. Москвин представлял для него угрозу. Я как-то подслушал разговор между ними.

Мы говорили тихо. Это было ночью в клинике Штеглиц, которая входит в больницу Свободного университета. В той самой клинике, из которой выкрали Миллер после ее мнимой попытки покончить с собой. Это была ужасная ночь, и осунувшееся лицо Фрэнка Харрингтона говорило о том, как он сильно все это переживал. Старина Перси Данверс, один из лучших людей Фрэнка и его близкий друг, был убит. Павел Москвин прострелил ему голову. Это случилось еще на Клайстштрассе, до того, как мы ворвались на станцию и затеяли там перестрелку. Молодой Петер, телохранитель Брета, был тяжело ранен.

Мы ожидали прибытия Шелдона Ранселера. Брет был в отделении интенсивной терапии и мог не дожить до конца недели. Его брат Шелдон вылетел из Вашингтона на самолете американских вооруженных сил. Шелдон Ранселер пользовался большим влиянием в Вашингтоне.

– А его жена?

Я имел в виду его бывшую жену. Она начала тратить выделенное ей содержание несколько лет назад.

– Они наконец ее разыскали. Она зимой была в Монте-Карло.

– Она приедет?

– Она прислала три дюжины роз.

– Может быть, она не понимает, что Брет в тяжелом состоянии?

– Может быть, – согласился Фрэнк, но по его тону было ясно, что она все знает.

– Бедный Брет, – сказал я.

– Он меня не узнал, – промолвил Фрэнк.

Он ждал, когда ему снова разрешат пройти в палату к Брету, и поэтому не снимал белый халат.

– Он так и не приходит в сознание.

– Я должен был помешать ему лезть на этот «поезд». Он увидел, что парень ранен, и решил, что пора самому что-то сделать.

– Я знаю, – ответил я, понимая, что Фрэнк напрасно корит себя за то, что случилось. Чтобы переменить тему разговора, я спросил: – Вы говорили с Лондоном?

– Старик далеко не в лучшем настроении.

– Мы сняли его с крючка, – сказал я. – Мы всех их сняли с крючка. Если бы вы этого не сделали, Штиннес продолжал бы кормить их дезинформацией.

– Но они не хотят это признавать, – ответил Фрэнк.

– А как они смогут отрицать это? Прошлой ночью служба слежения перехватила сообщение о том, что Москва очень довольна Штиннесом.

– Мы-то оба знаем, что покончили с ситуацией, когда они делали из себя идиотов. Но теперь они сомкнут ряды и заявят, что знали о Штиннесе все с самого начала. Даже сам старик скажет, что они получали от этого мнимого перебежчика ценную информацию.

– А что насчет того, как они поступили с Бретом?

– Они утверждают, что он вовсе не был под домашним арестом и что человек, побывавший у него, действовал без официальных инструкций.

– Чушь, – сказал я.

– А теперь этот человек где-то на задании и его нельзя найти.

– Я так и знал.

– Я говорил с ними со всеми. Они негодяи, Бернард. Я часто одергивал вас за такие слова, но сейчас беру все обратно.

В коридоре было темно. Сестра вывезла сквозь качающуюся дверь столик на колесиках, на котором позвякивали приборы из стекла и нержавеющей стали. Она медленно катила столик по длинному коридору и скрылась в темноте в другом его конце.

– А что насчет вас, Фрэнк?

– Я ожидаю возведения в рыцарский сан.

– Я слышал об этом.

Фрэнк спал и видел это рыцарство. Даже когда он притворялся, что не очень-то заботится об этом. Рыцарство значило для него очень многое.

– Старик говорит, что пока это несколько неуместно, потому что я грубо нарушил приказ.

– Но ведь мы выручили их всех.

– Вы все время об этом говорите, – брюзгливо ответил он. – А я все время втолковываю вам, что они видят все в другом свете.

– Мы не смогли бы сделать это без вас, Фрэнк. Вы рисковали всем и доказали, что правы.

– Был разговор, чтобы дать рыцарство не мне, а Брету, – сказал Фрэнк. – Теперь я не знаю, что получится.

– Хирург сказал, что Брет не выживет.

– Хирург только сказал, что никто не может предвидеть, как поведет себя такая пулевая рана. Они завернули его в какую-то фольгу, чтобы предотвратить перегрев тела. Они делают все, что необходимо.

– Но вы во всех случаях уйдете в отставку?

– Старик просил меня пока остаться. Можно надеяться получить рыцарство в течение двух лет.

– И что вы ответили?

– Я сказал, что в Берлин надо назначить вас, но старик ответил: вы должны быть счастливы и тем, что вас не отдают под суд.

Теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я мог различить большие электрические часы над дверью, ведущей в палату. Это были такие часы, которые издают громкий щелчок каждую секунду. И это был единственный звук, который был слышен.

– Когда, они сказали, прилетит самолет с его братом?

– Не думаю, чтобы он появился здесь раньше четырех.

– Шелдон был любимчиком их отца. Брет обижался на это. Он когда-нибудь вам говорил?

– Брет не очень-то любил открывать свои личные тайны.

– Да. Я был удивлен, когда он доверился мне.

– Он знал, что может доверять вам, Бернард. И он был прав. Он пришел к вам в тот момент, когда вокруг не было никого, кому бы он мог доверять.

– Я не знал его достаточно хорошо, – сказал я. – Я всегда подозревал, что у него роман с Фионой.

– Он знал, что вы его не любите, но все равно пришел к вам. Брет благодарен за то, что вы сделали. Он сам мне это говорил. И надеюсь, говорил вам.

– Никто из нас не делал что-либо для Брета, – возразил я. – Это совсем не личное дело. Это совсем не то, что я делаю специально для вас, а вы делаете для меня…

– Или вы делаете для Вернера, – с хитрецой сказал Фрэнк.

– Это было для пользы департамента, – ответил я, игнорируя его тон. – На Брета возвели напраслину, а идиоты в Лондоне поверили в это. Что-то надо было делать.

– Будут большие перемены. Дики надеялся получить отдел Европы, но теперь, слава Богу, этому не бывать. Брет мог бы получить отдел Европы, если бы не это несчастье. А Морган, человек нашего ГД, может рассчитывать на повышение.

– Но Брет теперь вне подозрений?

– Да, Брет, если бы не эта проклятая пуля в живот, мог бы сделать хорошую карьеру. Странно все это получилось, да?

– Да, очень странно.

– Я сказал ГД, что вы должны получить рекомендацию, Бернард. Но бесполезно. Он против этого, и я сейчас в таком положении, что не могу ничем вам помочь.

– Все равно спасибо, Фрэнк.

– Не расстраивайтесь, Бернард. Все, что случилось, это для департамента настоящий Дюнкерк. Награды, повышения и чины дают за победы, как при Трафальгаре и под Ватерлоо. А за Дюнкерк – никогда, как бы храбро ни вели себя участники этого сражения, лондонский Центр не даст золотой медали тем, кто доказал, да еще на глазах руководителей Пятого отдела, что они были не правы. Они не дадут повышение по службе после финала, похожего на последний акт Гамлета, где кровь пролита с обеих сторон. Да еще эта необъяснимая смерть высокого чина из КГБ, даже если ему не гарантировали безопасность.

– Но ведь мы спасли их от ситуации, когда они сами из себя делали дураков. Мы спасли и пост самого ГД, Фрэнк.

– Может быть, и спасли. Но всегда получаешь больше, когда даешь плохой совет, в результате которого получается победа, чем когда даешь хороший совет, за которым следует поражение.

Из палаты интенсивной терапии вышел доктор. Из той самой палаты, где, недвижимый, бледный, невидимый нам, лежал Брет, опутанный проводами и трубками от сердечного насоса, кислородного прибора и капельницы, а сбоку сестры наблюдали за экранами, на которых прыгали и извивались линии, показывающие состояние больного.

– Вы зайдете? – сказал доктор-турок с сильным акцентом и большими усами. – Может быть, он сможет вас узнать на этот раз.

– Благодарю вас, – сказал Фрэнк доктору. И, обращаясь ко мне, добавил: – Жизнь похожа на шоу-бизнес. Всегда лучше поставить пятерку на верный выигрыш, чем пять тысяч туда, где мало шансов выиграть.

– Мы как раз поставили пять тысяч туда, где мало шансов, – сказал я.

– Передайте мои лучшие пожелания Вернеру, – попросил Фрэнк. – Я никогда не покину его в беде, Бернард. Никогда!

– Он знает это, Фрэнк. Каждый из нас знает это!

Вернер ждал снаружи в автомобиле Зены. Он выглядел усталым, но не больше, чем это бывало и раньше. Он все еще был в старом пиджаке и вельветовых брюках.

– Я получил твое послание, – сказал он.

– Разве я тебе не говорил, чтобы ты не крутился возле этой негодяйки Миллер?

– Ты и сам не знал, что там установлено полицейское наблюдение?

Я дал этому вопросу немного повисеть в воздухе, а потом ответил:

– Нет, я не знал, что там установлено полицейское наблюдение, но у меня хватило мозгов сообразить, что оно там может быть.

– Как только я вернулся к себе, тут же зазвонил телефон, – сказал Вернер. – Это была твоя девушка. Она разыскивает тебя целый день.

– Моя девушка?

Я знал, конечно, что он говорит о Глории, но мне было не совсем приятно, что она звонила, и особенно, что она это делала через Вернера.

– Глория. Она думала, что ты мог остановиться у нас. Там в Лондоне ходят всякие слухи. Она за тебя беспокоится.

– Когда она звонила?

– Только что.

– Прямо посреди ночи?

– Она в каком-то паршивом маленьком отеле в Байсватере. Она не может заснуть. Она сказала, что вы поссорились и она ушла.

– Это верно.

– Я сказал, чтобы она собирала вещи, брала такси и ехала к тебе.

– Ты так сказал?

– Но ты же не хочешь, чтобы бедное дитя сидело в этой паршивой ночлежке где-то в Байсватере, не так ли?

– Ты что, Вернер, хочешь растрогать меня этим? У нее хватит денег, чтобы остановиться в «Савое», а не в этом отельчике в Байсватере.

– Не будь скотиной, Берни. Она хорошая девочка и любит тебя.

– Постой-ка, Вернер! Уж не сказал ли ты ей, что это я прошу ее вернуться?

Ответа не последовало.

– Она и так поняла, что это твоя идея. Я думаю, что ты разберешься с этим, когда вернешься в Лондон.

– А ты настоящая сваха, Вернер!

– Ты же по ней с ума сходишь, и сам знаешь об этом. Ты должен держать ее, пока у тебя есть такой шанс. Не годится жить в надежде на то, что в один прекрасный день возвратится Фиона.

– Я знаю это.

– Ты видел ее сегодня… то есть вчера, я хотел сказать. Я тоже ее видел. Она очень изменилась. Теперь она одна из них. И она побила нас в этой игре. Она одурачила нас всех.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

Я был вымотан и раздражен. Я не хотел, чтобы Вернер кланялся и благодарил меня за спасение, но и не хотел выслушивать его замечания.

– Так вот о Штиннесе. Ты все еще будешь мне говорить, что он болен?

Я не стал отвечать.

– Я видел его, когда он сюда прибыл. Я видел, как он закуривал огромную гаванскую сигару. Он сказал, что самой трудной частью работы было притворяться, будто он бросил курить. Он избегал врачебного осмотра не потому, что был болен. Он просто не хотел, чтобы мы знали, как он силен.

– Я знаю, – сказал я, но Вернер не остановился.

– И это была только малая часть его плана. Заставив нас думать, что он болен, он избежал жестких методов допроса. Вы обращались с ним, надев шелковые перчатки.

– Детские перчатки, – поправил я его.

– И Фиона знала, как мы будем обращаться с больным человеком. Она перехитрила нас по всем пунктам. Эта игра задумана и проведена Фионой. Не пытайся поссориться со мной. Но я повторяю – эта игра задумана и проведена Фионой.

– Хватит тебе повторять мне одно и то же снова и снова.

– Хватит повторять вещи, которые тебе неприятно слышать? Ты это имел в виду?

– Мы вышли из этой игры целыми, – сказал я. – Ты здесь, и я здесь. И департамент перечисляет наше жалованье в банк…

– Посмотри правде в глаза, Берни. Ты понимаешь, как быстро она добилась успеха. Ты помнишь ту ночь, когда мы ждали у контрольного пункта «Чарли» в моем стареньком «ауди»? Зены не было, и ты спал на моем диване. Мы ожидали Брамса Четвертого. Помнишь? Это было всего год назад, и как раз перед тем, как Фиона перешла к ним. Посмотри, что она сделала за это время. Брамс Четвертый отставлен, экономический отдел Брета закрыт. Она компрометировала тебя так умно, что тебе надо будет отмываться целые годы. Брет попал под подозрение. Штиннес так поссорил нас с МИ-5, что понадобится много времени, пока мы наладим отношения. И все это им ничего не стоило. Фиона – самый важный и умелый изо всех старших офицеров КГБ, которых я видел, а перевидел я их достаточно. А Штиннес, сидя у нас, кое-чему научился и будет это использовать в своей работе против нас же. Смотри фактам в лицо, Берни.

Вернер повернул ключ зажигания. Ночь была холодная, и мотор завелся со второй или третьей попытки. Вернер проехал по спуску мимо сторожа у больничных ворот. Берлин никогда не спит, и на Грюневальдштрассе, по которой мы ехали к квартире Вернера у Дэлема, было довольно интенсивное движение. Вернер взял у меня обещание, что я переночую у него на диване. Он знал, что Фрэнк Харрингтон будет звонить именно туда, если потребуется передать мне инструкции из Лондона. Мы с Вернером хорошо знали друг друга. Иногда казалось, что даже чересчур хорошо. Поэтому, когда мы подъехали к его дому и мотор умолк, он сказал мне:

– Признайся, все, что я тебе говорю, – правда.

– Давай посмотрим на это с другой стороны, – сказал я. – Фиона, их лучший агент, какого они когда-либо имели, уходя к ним, так спешила, что мы практически не потеряли ценных сведений. Брамс Четвертый, этот отважный старик, целых четыре года снабжал нас ценной банковской информацией и прогнозами Восточного блока, которые использовались даже американцами, ушел оттуда невредимым…

– Потому что ты и я… – начал было Вернер.

– Я разбил их попытки дискредитировать меня и отверг их безумные помыслы о моем переходе к ним. Я держался так твердо, что они перенацелили свои попытки на Брета. О'кей, они поступили умно, даже я сперва поверил в это. И не только я, но и многие другие люди, которые к тому же обладали большей информацией, чем я, и должны были лучше знать обстановку. И в конце концов, репутация Брета должна была быть подорвана и нам пришлось бы изменить правила игры, а может быть, даже их нарушить. Готовность нарушить правила – сейчас или в любой момент – это то, что отличает людей от роботов. И мы заклепали их оружие, Вернер. Забудь такие слова, как гейм, сет и матч. Мы играем не в теннис, это другая, грубая игра, где больше возможностей жульничать. Мы сблефовали, мы объявили «большой шлем», когда у нас на руках были двойки и джокеры, и мы их обдурили. Они были рады заполучить Штиннеса обратно, но никто из них даже не попытался поддержать версию, будто он был действительно завербован.

– К твоему счастью, – сказал Вернер.

– К нашему с тобой счастью, – добавил я. – Потому что если бы они придерживались своей версии, что Штиннес предатель, то я бы сейчас сидел в самолете, направляющемся в Лондон, прикованный наручниками к человеку из службы внутренней безопасности, а ты все еще был бы по ту сторону контрольного пункта «Чарли». О’кей, у нас есть раны, и будут шрамы, но Фиона не выиграла ни гейма, ни сета, ни матча. И мы никогда и никому не дадим выиграть.

Вернер открыл дверцу машины, и в салоне загорелся свет. Я увидел его усталую улыбку. Я его не убедил.