– Они только что проехали через контрольный пункт «Чарли». – Я узнал голос в моем маленьком радио, вот только имя забыл.

Это был один из резидентов нашего берлинского отдела. Он информировал с пропускного пункта о действиях команды КГБ, которая ехала на встречу с нами.

– Три черных «вольво».

У меня в руках была маленькая радиостанция, при помощи которой я следил за развитием событий. Кто-то с нашей стороны спросил:

– Сколько их там?

Стоя рядом со мной у окна отеля «Штайгенбергер», предназначенного для приема важных персон, Фрэнк сказал:

– Три «вольво»! Господи Боже мой! Это настоящее вторжение!

Фрэнк обычно держал себя в руках, но на этот раз он был сильно взволнован. Я предложил ему выпить, но он отказался.

– Как-то сразу все стало зеленым, – сказал Фрэнк, оглядывая улицу. – Я имею в виду Берлин. Всегда кажется, что зима не закончится никогда. И вдруг светит солнце, и ты замечаешь орешник, магнолии и цветы повсюду. Как-то сразу исчезают серые облака, снег и лед, и все вокруг становится зеленым.

Он не сказал больше ничего, но и этого было достаточно. Я понял, что Фрэнк любил Берлин, как и я. И все его разговоры о том, что он хочет отсюда уехать, уйти в отставку и жить в Англии и никогда больше не думать о Берлине, были чепухой. Он любил Берлин, ему здесь нравилось. Я полагаю, что, столкнувшись с необходимостью отставки, он был огорчен. И ему было больно упаковывать свою коллекцию пластинок Эллингтона и расставаться с вещами, принадлежавшими берлинской резидентуре.

– Три водителя плюс девять пассажиров, – сообщил голос по радио.

– Кто это там? – спросил я Фрэнка. – Я, кажется, узнаю голос.

– Старина Перси Данверс, – ответил Фрэнк.

Это был человек, который работал здесь еще во времена моего отца. Его мать была немкой из Силезии, а отец – англичанин, сержант ирландской гвардии.

– Все еще работает?

– Он уйдет в отставку в следующем году, всего через несколько месяцев после меня, – задумчиво сказал Фрэнк. – Прямо не знаю, как офис будет обходиться без Перси.

– А кто сядет на ваше место в Берлине, когда вы уйдете? – спросил я.

Я потягивал виски, мне это было просто необходимо перед встречей с ними. Неужели Фиона на самом деле приедет?

– Говорят, что мое место займет Брет.

– Теперь это уже невозможно, – заметил я.

– А мне все равно, кто будет на этом месте, когда я уйду.

Я посмотрел на него. Мы оба понимали, что это неправда. Фрэнк улыбнулся.

Тем временем Брет вернулся к нам от телефона, и я ему сказал:

– Их девятеро. Только что проехали через контрольный пункт «Чарли». Будут здесь с минуты на минуту.

За спиной Брета стоял Петер, немецкий парень, которому было поручено его охранять. Он воспринял это поручение слишком серьезно и ни на миг не выпускал Брета из поля зрения.

Брет кивнул, постоял рядом с нами, а потом опустился в одно из мягких замшевых кресел. Апартаменты для важных персон в отеле «Штайгенбергер» занимали весь этаж, но вход в них был малозаметен, и многие из гостей отеля даже не подозревали об их существовании. По этой причине апартаменты часто использовались для встреч на высоком уровне политиков и коммерсантов, а также магнатов, политиков и кинозвезд, не желающих огласки. На одном краю апартаментов был обеденный зал, а на другом – элегантный офис. А посередине располагались салон с телевизором, гостиная, спальни и даже маленькая комната для официантов, где они могли открывать шампанское и готовить канапе – маленькие закусочные бутерброды.

Шампанское и канапе для приема КГБ были уже приготовлены, но приоритет все же был отдан подготовке дополнительных замков, устройств безопасности, ну и, разумеется, дверям, которые отделяют эту часть верхнего этажа, а также лифтам, пользуясь которыми посланцы КГБ не будут смешиваться с гостями отеля.

– Где их самое слабое место? – спросил Брет, как бы говоря сам с собой.

Брет уже вернул себе прежнюю уверенность. У него был настоящий американский талант приходить в себя. Все, что ему требовалось, – это горячий душ, чистое белье и спортивные страницы из «Геральд трибюн».

Я ничего не ответил, а Фрэнк сказал:

– Фиона.

– Фиона?

Мне, наверное, только показалось, что в голосе Брета прозвучала обида. Было ли это голосом собственника или голосом чувства, которое Брет все еще испытывал к ней?

– Фиона – их самое слабое место? Что вы имеете в виду, Фрэнк?

Фрэнк повернулся, подошел к нему и сел в кресло напротив. С тех пор как я привел Брета в дом Фрэнка в Грюневальде, между ними возникла отчужденность, почти холодность. Я не мог понять, чего тут было больше – скрытой враждебности или неловкости, возникшей по той причине, что Фрэнку мешало унизительное положение, в котором оказался Брет.

Фрэнк ответил:

– Она новичок в их организации. Многие из них смотрят на нее все еще с подозрением, и нет сомнения в том, что все они испытывают известную враждебность по отношению к ней.

– Ваша точка зрения основана на рапортах?

– Она иностранка, – ответил Фрэнк. – Включение ее в дело означает, что ожидания многих насчет их продвижения по службе становятся менее реальными. Сравните ее положение с нашим. Мы знаем друг друга многие годы. Мы знаем, чего мы можем ожидать от каждого из нас, какую помощь и какие помехи. А она изолирована. Она там совсем недавно и не знает, каких действий или мнений можно ожидать от ее коллег. Она все время под микроскопом, каждый из тех, кто ее окружает, стремится отыскать ошибку в ее действиях. Все, что говорит, тщательно исследуется, слог за слогом, людьми, которые не испытывают симпатии к тому, что она делает.

– Но ее назначила Москва, – сказал Брет.

И снова в его голосе послышалась нотка, которую можно было расценить как одобрение или даже гордость. Брет посмотрел на меня, а я уставился в стакан.

Фрэнк сказал:

– Тем больше причин для их берлинского штата ее не любить.

– Так что же вы предлагаете? – спросил Брет Фрэнка.

– Мы должны предоставить ей возможность переговорить с нами отдельно от остальных. Мы должны дать ей шанс поговорить с нами так, чтобы ее никто не мог подслушать.

– Это будет совсем не просто, Фрэнк, – сказал я. – Вы же знаете, почему они посылают такую большую команду. Они никому не позволят остаться наедине с нами.

– Мы должны найти способ, – сказал Фрэнк. – Бернард должен повести разговор о домашних делах. У него есть, о чем с ней поговорить.

– Поговорите с ней о детях, – посоветовал Брет.

Мне хотелось заткнуть ему глотку, но вместо этого я улыбнулся.

– Она сама отыщет уловку, чтобы поговорить с нами, – предположил Фрэнк, он знал Фиону достаточно хорошо.

– Ну, а как насчет нас? Где у нас самая слабая точка?

Петер, его телохранитель, не спускал с Брета глаз и пытался следить за нашим разговором.

– Ну, это легко определить, – ответил Фрэнк. – Наша слабейшая точка – Вернер Фолькман.

Нелюбовь Фрэнка к Вернеру происходила от того, что у него был роман с Зеной. Вина порождает неприязнь: Фрэнк не любил Вернера за то, что наставил ему рога.

– Но имя Вернера даже не упоминалось, – сказал Брет. – По крайней мере, так нам сказал Бернард.

– Я уверен, что Бернард сказал нам правду, – ответил Фрэнк. – Но они схватили Вернера Фолькмана, а Вернер – его ближайший друг. Они знают, что потребовать взамен.

– Что мы хотим получить взамен, Фрэнк, – поправил я. – Наша главная цель – показать лондонскому Центру, что Штиннес – это человек Москвы, который пытается ложно обвинить Брета и доставить неприятности нам всем. Мы должны сделать все так, чтобы Москва не догадалась о наших истинных намерениях. Заставить их освободить Вернера – это обычная дымовая завеса.

Фрэнк улыбался, наблюдая мой рационализм. Он думал, что Вернер – это и есть настоящая причина всех моих действий. Но Фрэнк ошибался. Я никому не позволю открыть настоящую причину. Моя настоящая причина – это мои дети.

– Бернард! – Это вошла неожиданно моя жена. – Что за шикарные апартаменты! Это ты их выбирал?

Холодная улыбка, которую тот, кто ее не знает, может принять за искреннюю.

Она остановилась, как бы ожидая обычного поцелуя, но я, поколебавшись, протянул ей руку. Она пожала ее с насмешливой улыбкой.

– Хэлло, Фи, – сказал я.

Она была в сером шерстяном платье, простом, но дорогом. Выглядела не как работник, а как человек, который указывает работникам, что им делать.

– Хэлло, Фрэнк, хэлло, Брет, – сказала она.

Фиона улыбнулась им и пожала руки. Она была во главе группы и всячески стремилась это показать. Не удивительно: первое ее официальное посещение Запада. Уже потом я понял, что, несмотря на наши гарантии, она опасалась, что мы ее арестуем. Но она вела себя с такой же уверенностью, как и всегда. Изменила прическу, отпустила волосы и собрала их сзади в большой пучок. Это было похоже на те прически, которые делают в Голливуде для официальных коммунистических представительниц. Потом эти представительницы в таких фильмах снимают очки, распускают волосы и в последней части становятся капиталистками. «Ниночка» – так их называют. Но я не видел никаких других признаков того, что в Фионе появилось что-то коммунистическое. Напротив, если судить по внешнему виду, с ней было все в порядке.

После того как все обменялись рукопожатиями, официант – кстати сказать, один из наших людей, вооруженный, но одетый как официант – подал напитки. Фрэнк поспорил со мной на пять фунтов стерлингов, что они не станут пить шампанское. Он распорядился положить в холодильник русскую водку. Но Фиона сказала, что шампанское это прекрасно, и после этого они все попросили шампанского. Я взял еще одно виски.

В комнату вошли не девять человек. Двое вооруженных людей КГБ остались в прихожей, один помогал водителям охранять машины, и еще один наблюдал за лифтом. А сюда явились три человека, которые могли вести переговоры, и два клерка. Единственный, кого я из них знал, был Павел Москвин, с ним-то я уже встречался. Он снял короткое пальто и бросил на софу. Потом посмотрел на меня. Я улыбнулся, и он отвел глаза.

В их группе был и мужчина помоложе, блондин лет двадцати пяти, одетый в такой костюм, какие всегда носят люди КГБ, выезжая из Москвы. Его английский и немецкий были превосходны, будто он только что прошел курс на обучающих машинах, он говорил без акцента и даже мог немного шутить. Но он был полностью в руках Фионы и не отрывал от нее глаз, стараясь угадать ее желания. Третий участник переговоров, седой человек, ничего не делал, а только хмурился.

– Я думаю, вы согласитесь со мной, что время – главный фактор, – сказал Брет.

Он взял инициативу в свои руки, и Фрэнк с этим сразу же согласился. Брет мог потерять больше, чем он. Если встреча закончится провалом, пусть Брет винит в этом только себя самого. И, несомненно, Фрэнк подталкивал его навстречу волкам, чтобы спасти себя.

– Да, – согласилась Фиона. – Можем ли мы делать записи?

Брет сказал:

– Мы предлагаем свести встречу к дискуссии один на один. Главный вопрос о вашем человеке – Штиннесе. Мы можем обсудить процедуру в надежде, что придем к решению. Вы руководитель группы?

– Да, – ответила Фиона.

Она отпила шампанского. Конечно, она знала, что произойдет дальше, но держалась очень серьезно.

– А с нашей стороны будет вести переговоры мистер Сэмсон, – сказал Брет.

Последовало длительное молчание. Павлу Москвину все это не понравилось. Он не притронулся к шампанскому, которое выдыхалось перед ним на столе. Он выказал свое недовольство тем, что сложил руки на груди и бросил сердитый взгляд.

– Как вы думаете, полковник Москвин? – спросила Фиона.

А… полковник Москвин… майор Штиннес, думал я.

– Будет лучше, если мы поведем переговоры все вместе, – сказал Москвин. – Без трюков.

– Очень хорошо, – сказал Брет.

Он пересел к ним за круглый обеденный стол. Официант расставил стаканы. Молодой блондин сел позади Фионы и положил блокнот на колено.

– Так что же вам нужно? – спросил Москвин, как бы стараясь взять верх над Фионой, которая сидела молча. Он положил руки на стол, пиджак на нем натянулся, и был виден пистолет, укрепленный под мышкой.

– У нас ваш человек, Штиннес, – сказал Брет. – Это была хорошая попытка, но она провалилась. Мы работали с ним, но больше в этом не нуждаемся.

Молодой блондин переводил все Москвину. Тот кивнул головой.

– Поэтому вы и привезли его в Берлин? – спросила Фиона.

– Отчасти. Но у немцев тоже есть газеты. Когда все кончится, мы передадим его в государственную прокуратуру. Мы избавимся от него. Он уже будет не в наших руках.

Похоже, Москвин достаточно хорошо понимал, в чем состояла суть разговора. Дело было в том, что Штиннес больше не будет под нашим контролем. И он понял это.

– Что вы хотите взамен?

– Вы арестовали Вернера Фолькмана, – сказал я.

– В самом деле? – удивилась Фиона.

Это было очень по-русски.

– Я приехал сюда не для того, чтобы понапрасну терять время.

Казалось, мое замечание ее рассердило.

– Нет, – сказала она тихим, дрожащим от волнения и ненависти голосом. – Вы приехали сюда, чтобы решить судьбу Эриха Штиннеса, нашего товарища, который был бессовестно похищен вашими террористами, невзирая на его дипломатический статус. Того самого, которого, по нашим сведениям, вы истязаете и мучаете в надежде склонить к предательству родины.

Фиона очень быстро усвоила лексикон партии.

Я хотел было ответить на ее речь в саркастическом тоне, но воздержался. Я посмотрел на Фрэнка. Мы оба поняли, что произошло, и я заметил на его лице облегчение. Если официальная линия КГБ состояла в том, что Штиннеса похитили, мучили и пытали, то его восстановят во всех званиях и должностях КГБ. И теперь даже самый твердолобый чиновник в Лондоне должен будет признать тот факт, что Штиннес был к нам подослан, чтобы развалить работу Центра.

– Давайте не будем делать из этой встречи политическую перепалку, – сказал я. – Вернер Фолькман за майора Штиннеса. Прямой обмен.

– Где товарищ Штиннес? – спросила Фиона.

– Здесь, в Берлине. Где Вернер?

– На контрольном пункте «Чарли», – сказала Фиона.

Было странно, что после стольких лет коммунисты все еще использовали название, данное этому контрольному пункту американской армией.

– Он в порядке?

– Хотите послать кого-нибудь, кто посмотрит на него? – спросила Фиона.

– У нас есть люди на контрольном пункте «Чарли». Если мы договорились, можем ли мы начать вырабатывать условия? – спросил я.

Она посмотрела на Москвина, и тот еле заметно кивнул головой.

– Очень хорошо. А товарищ Штиннес? – спросила Фиона.

Я посмотрел на Брета. Процедура обмена была его делом.

– Он здесь, в отеле, – сказал Брет. – Но вы должны выделить одного человека, который посмотрит на него. Одного. Я не позволю вам всем идти туда.

Добрый старый Брет. Как он все точно продумал.

– Пойду я, – сказала Фиона.

Москвину это не понравилось, но он мало что мог поделать. Если он возразит, она пошлет туда его самого и получит шанс поговорить со мной без свидетелей.

Штиннес находился в комнате, которая располагалась в конце коридора. Люди Фрэнка буквально похитили его из Бервик-Хауз, размахивая бумагой с подписью Брета, который официально оставался председателем той, специально созданной комиссии по Штиннесу.

Я привел ее в пустую комнату, рядом с той, где находился Штиннес.

– Это что за игры? – спросила Фиона.

Она огляделась в пустынной комнате и даже покопалась в стоящих здесь розах в поисках микрофона. Фиона и раньше терялась, когда предполагала, что за ней следят при помощи электронных средств.

– Что это значит? – снова спросила Фиона. Она выглядела испуганной.

– Успокойся, – сказал я. – Я не собираюсь использовать свои супружеские права.

– Я вышла, чтобы увидеть Штиннеса.

– Ты вышла, чтобы иметь шанс поговорить со мной наедине.

– Но я все-таки хочу его видеть, – настаивала она.

– Он здесь рядом и ждет нас.

– Он в порядке?

– А что тебя так заботит, в порядке он или нет?

– Эрих Штиннес прекрасный человек, Бернард. Я все сделаю, чтобы не дать ему умереть в тюрьме.

Эта вымышленная болезнь Штиннеса была частью их плана. Это было что-то новое. Мы оба знали, что Эрих Штиннес в полном порядке. Он вернется домой и получит полную грудь медалей.

– Он прекрасный человек, – сказала она так, будто убеждала меня в чем-то для нее важном.

Фиона этим подтверждала, что мнимая болезнь Штиннеса – только часть их сценария, чтобы облегчить его участь.

– У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на разговоры о Штиннесе, – сказал я.

– Ты, конечно, собираешься говорить о твоем бесценном Вернере, не так ли?

Даже теперь, когда она меня покинула, у нее в голосе звучали нотки обиды. Неужели все жены таят зло и обиду на тех, с кем муж дружил еще до свадьбы?

– Снова неверно, – ответил я. – Мы должны поговорить о детях.

– А здесь не о чем и говорить. Я хочу, чтобы они приехали ко мне на праздник. Тесса говорила с тобой?

– Говорила. Но я не хочу, чтобы ты забрала моих детей.

– Но они мои так же, как и твои. Ты думаешь, я не человек? Или ты думаешь, что я люблю их меньше, чем ты?

– Почему я должен поверить, что ты любишь их так же, как и я, если ты бросила нас?

– Бывает, что требования долга становятся важнее семейных связей.

– Это и есть то, что ты собираешься объяснить малютке Билли, когда привезешь его в Москву, чтобы показать ему метрополитен?

– Они мои дети, – настаивала она.

– Ты разве не видишь, как опасно тебе их забирать? Ты разве не понимаешь, что они сразу же превратятся в заложников твоего хорошего поведения. Разве тебе не понятно, что вам никогда не разрешат вместе поехать на Запад? Они всегда будут удерживать у себя твоих детей, чтобы быть уверенными, что ты служишь им, как настоящий коммунист, и всегда возвратишься на Восток как настоящий советский человек.

– А что у них теперь за жизнь? Ты все время в делах. Нэнни проводит всю жизнь у телевизора. Их гоняют от твоей матери к моему отцу и обратно. Скоро ты найдешь другую женщину, и у них появится мачеха. Что за жизнь будет у них тогда? Со мной они получат нормальную и спокойную семейную жизнь.

– С отчимом?

– У меня нет другого мужчины, Бернард, – мягко сказала она. – И не будет. Вот почему я так хочу взять детей. Ты еще можешь иметь их. Хоть дюжину, если захочешь. Для мужчины это просто, хоть до восьмидесяти лет. А мое время материнства скоро пройдет совсем. Прошу, не отказывай мне в детях.

Как и большинство женщин, она была во власти своей женской природы.

– Не бери их в страну, которую они не смогут покинуть, Фиона! Посмотри на меня, Фиона. Я это говорю ради тебя, ради детей и ради себя самого.

– Я должна их увидеть! Должна!

Она подошла к окну, посмотрела в него и вернулась ко мне.

– Можешь встретиться с ними в Голландии или в Швеции или еще в какой-нибудь нейтральной стране. А я сделаю так, что ты не сможешь увезти их оттуда на Восток.

– Еще одна твоя штучка? – резко спросила она.

– Ты же знаешь, что я прав, Фи!

Фиона нервно сплетала руки и крутила на пальцах кольца. Она все еще носила обручальное кольцо и другое, с бриллиантом, которое я купил на деньги, вырученные от продажи моего старого «феррари».

– Как они там? – спросила она уже совсем другим голосом.

– Билли получил новую игру с фокусами, а Салли учится писать правой рукой.

– Как они милы. Я получила их письма и рисунки. Спасибо тебе.

– Это была идея Тессы.

– Тесса как-то сразу повзрослела.

– Да.

– Она все еще увлечена этими глупыми любовными делишками?

– Да, но Джордж смотрит на это серьезно, и она начинает понимать.

– А что за фокусы?

– Какие фокусы?

– Которые получил Билли?

– О! Ты разрезаешь веревку на две части, а потом показываешь ее снова целой.

– Трудно догадаться, в чем дело?

– Нэнни так и не догадалась.

– Показывать фокусы – фамильная черта, я полагаю.

– Я полагаю тоже, – сказал я, хотя не был уверен, о каких фокусах она говорит и к кому это относится – ко мне или к ней.

– Они арестуют меня, если я приеду в Англию по своему старому паспорту?

– Я попробую узнать, – пообещал я. – Но почему не увидеться с детьми в Голландии?

– Тебе лучше бы не становиться соучастником, Бернард.

– Но мы и сейчас разговариваем по секрету от остальных. Кого из твоих хозяев это задевает больше всего?

– Никого, – ответила она.

Это была уступка, маленькая, но все же уступка, первая, которую она сделала.

– Мне не хватает тебя, Фи, – сказал я.

– О, Бернард! – вырвалось у нее.

Слезы навернулись на ее глаза. Я был готов ее обнять, но она сделала шаг назад.

– Нет, – сказала она. – Нет.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал я.

Я и сам точно не знал, что имею в виду, но она не стала спрашивать. Похоже, это было просто ничего не значащее обещание, и она его так и восприняла.

– Они не отпустят Вернера, – сказала она и оглянулась, боясь, что ее записывают.

– Я считал, что мы договорились.

– Правом принимать решения наделен Павел Москвин. Он глава этой делегации, а не я.

– Но Вернер не делал ничего такого уж серьезного.

– Я знаю, чем он занимался. Наша Миллер всю последнюю неделю была под постоянным наблюдением. Мы ждали, что Вернер пойдет на контакт.

– Операция со Штиннесом полностью провалилась. Она закончена, и у вас так ничего и не получилось. Уже не столь важно, что Вернер скажет этой Миллер.

– Я знаю. Но у меня приказ.

– Не дадите Вернера, не получите Штиннеса.

Она побледнела, лицо стало напряженным и дыхание прерывистым, но она молчала. И я сказал:

– Москвин убил этого парня Маккензи в доме в Бо-шэме.

Она пожала плечами.

– Зачем он это сделал? – настаивал я. – Маккензи не мог даже мухи обидеть.

Она посмотрела на меня и вздохнула.

– Ты должен его убрать, Бернард!

– Что? – переспросил я.

Торопясь и неразборчиво произнося слова, что было так на нее не похоже, она повторила:

– Ты должен его убрать, Москвина.

На миг я лишился дара речи. О чем говорит мне моя жена?

– Как? Где?

– Есть только один способ. Вернер сейчас на автобусной стоянке у контрольного пункта «Чарли». Я сказала Москвину, что ты, очевидно, захочешь сам увидеть Вернера и убедиться в том, что он жив и здоров. Это было еще до того, как ты получил согласие Москвина послать туда вашего человека.

– Как ты объяснишь это ему?

– Освободи меня от этого человека, и мне не придется ему ничего объяснять.

Я до сих пор ничего не понимал.

– Ты имеешь в виду убить его?

Она выглядела издерганной и возбужденной. Ее голос звучал пронзительно:

– Людей иногда убивают. И это будет не первый убитый у этой Стены.

– Но я не могу открыть огонь по такой делегации, как ваша. Они тут же двинут танки. Я не хочу оказаться человеком, который начал третью мировую войну. Я совершенно серьезен, Фи.

– Ты должен сделать это сам, лично, Бернард. Ты не должен отдавать кому-то приказ стрелять. Я не хочу участия третьего лица. Никого, кроме нас с тобой.

– О’кей, – неожиданно для себя согласился я, все еще колеблясь.

– Это же Вернер, твой лучший друг, – сказала она. – Я делаю все, что могу. Больше, чем должна.

Потому что это нужно ей самой, подумал я. Она это делает не ради Вернера и даже не ради меня. Что же ей нужно? А я должен совать свою голову в петлю. И теперь она лишает меня возможности посоветоваться со своими начальниками.

– Ладно, – с отчаянием сказал я. – Посади его и Штиннеса в последнюю машину и сделай так, чтобы я ехал вместе с ними. Но дети остаются со мной. Это мое условие, Фи.

– Будь осторожен, Бернард. Он жестокая скотина.

Я смотрел на нее. Она была очень красива, даже более красива, чем я ее помнил. Ее глаза были нежны, и от нее исходил чудесный запах духов, пробуждающий воспоминания.

– Останься здесь, Фи. Останься здесь, на Западе. Мы все устроим.

Она отрицательно покачала головой.

– Ну, прощай. Не беспокойся, я пришлю Вернера обратно. И пока что не буду требовать от тебя детей.

– Оставайся.

Она потянулась вперед и поцеловала меня так, чтобы не размазать помаду на губах. Я полагаю, что у них обращали внимание на такие подробности.

– Ты не поймешь. Но настанет день, когда ты сможешь меня понять.

– Не думаю, – ответил я.

– Пойдем и увидимся с товарищем Штиннесом, – сказала она.

Ее голос снова стал твердым и решительным.