Лизл сидела так, чтобы видеть все цветы. Здесь было их так много, что я не смог бы вспомнить столько названий. Цветы были в корзине, перевязанной цветной лентой. Было ясно, что это цветы из дорогого цветочного магазина. Их принес Вернер. Теперь лепестки уже начали опадать. Вернер всегда дарил ей цветы, стараясь не делать этого напоказ. Иногда, в зависимости от настроения, он мог проводить много времени, выбирая для нее цветы. Даже выбирая цветы для своей любимой жены Зены, он не тратил столько времени. Лизл любила цветы, особенно когда их преподносил Вернер.

Иной раз, когда она улыбалась, я снова видел в ней ту красивую женщину, которую увидел, когда впервые приехал в Берлин. Я был мальчишкой, а ей было уже почти пятьдесят лет. Но она была женщиной такой красоты, что перед ней не мог устоять никто, и каждый бросался на ее зов.

Теперь она стала старой. И повелительная манера обращаться с людьми, которая была частью ее привлекательности, превратилась в раздражительность. Но я помнил ее богиней, какой она была в те времена. Это же помнил и Лотар Кох, старый высохший отставной чиновник, который регулярно играл с ней в бридж.

Мы сидели в «кабинете» Лизл, небольшой комнате, которую она превратила в музей своей жизни. Каждый шкаф и полка были заполнены сувенирами: фарфоровыми фигурками и множеством пепельниц. По радио передавали Чайковского, это была какая-то далекая станция, и звук то затухал, то появлялся вновь. Мы играли в бридж втроем. Лизл говорила, что играть с подставным партнером даже интереснее. Но это было не так, она любила компанию, но не смогла сегодня найти четвертого, несмотря на все ухищрения, на какие только была способна.

Лизл любила играть на деньги, независимо от того, насколько велики были ставки. Когда она была молоденькой девушкой, ее отдали для завершения образования в школу в Дрездене – это было престижное место для дочерей из богатых семей, и ей нравилось блеснуть манерами, которые она там приобрела. Но теперь она стала пожилой берлинкой, и ничто не было так присуще пожилым настоящим берлинкам, как играть в карты на деньги.

– Теперь это стало большим бизнесом, – сказал герр Кох. – С 1963 года эти восточные немцы сделали почти три биллиона немецких марок на выкупах.

– Я объявляю одну пику, – сказала Лизл, глядя в карты. – Три биллиона?

– Я пас, – сказал Кох. – Да, три биллиона немецких марок.

– Одна червей, – объявил я.

– Ты не можешь это объявлять, – сказала Лизл.

– Извините. Пас.

Почему они начали говорить о политических заключенных в Демократической Республике? Они не могли ничего слышать о Вернере. Лизл наконец объявила две пики.

– Примерно четырнадцать человек в год выкупаются боннским правительством. И ни один из них не преступник. Большинство из них те, кто просил разрешения на выезд.

– Они, наверное, сумасшедшие, если просили разрешения на выезд, – сказала Лизл.

– Они просто отчаявшиеся люди, – ответил Кох. – А такие люди хватаются за любой шанс, как утопающий за соломинку.

Лизл побила короля герра Коха дамой червей. Теперь она будет разыгрывать козыри. Я знал, что у нее не было туза, потому что он был у меня. Я выжидал, давая играть Коху. Может быть, они не захотят менять Вернера на Штиннеса. Может быть, нам придется заплатить, чтобы вернуть Вернера. Что они предпочтут? Продать Вернера нам или устроить шумный процесс с широким освещением в прессе? Может быть, я допустил ошибку. Может быть, мне надо было заставить КГБ поверить, что Штиннес полностью нас одурачил, тогда они не стали бы портить его игру, предавая гласности то, что они взяли Вернера. Могут ли они отдать Вернера под суд, не открывая роли этой Мюллер в фабрикации ложного обвинения против Брета Ранселера?

Кох пошел с туза. Я знал, что Лизл покроет его тройкой, что она и сделала. Вот так и в картах и в жизни. Самая младшая карта бьет туза, если вы только сможете выбрать правильный момент.

Лизл забрала взятку и пошла с четверки пик. Я знал, что у нее полны руки козырей.

– Вы должны были объявить «большой шлем», – саркастически заметил герр Кох. Ему было жалко покрытого туза.

– Каждый играет, как может, – ответила Лизл, пытаясь отвлечь его разговором.

– Университетский преподаватель обходится нам до двухсот тысяч немецких марок, – сказал Кох. – А квалифицированный рабочий – около тридцати тысяч.

– Откуда вы все это знаете? – спросил я его.

– Это было в газете «Гамбургер Абендблатт», – сказала Лизл. – Я посылала ее Герру Коху.

– Правительство Германской Демократической Республики имеет банковский счет во Франкфурте, – сказал Кох, не обращая внимания на слова Лизл о гамбургской газете. – Заключенные доставляются через две недели после получения выкупа. Таковы правила работорговли.

Лизл пошла с червей. Мои черви были бесполезны. Я пошел с валета червей.

– Ходи тузом, Бернард. – Она знала, что мой туз уже ничего не сделает. Лизл рассмеялась. Она любила выигрывать в карты.

Лизл пошла с маленького козыря и отдала взятку Коху. Я был не в силах промолчать:

– Вы проиграете.

– Ее это не заботит, – сказал герр Кох.

– Не пытайтесь учить его бриджу, – сказала она. – Я пытаюсь растолковать ему все это с тех пор, когда он был десятилетним мальчиком.

Кох настаивал:

– Но она отобрала козырей и у вас и у меня.

– Но потеряла взятку, – сказал я. – Вы взяли ее валетом.

– Она этим устранила потенциальную угрозу. – Кох перевернул карты последней взятки и показал мне десятку и валета. – Теперь она знает, что у вас нет козырей, и разгромит вас, как бы вы ни играли.

– Пусть играет как может, – сказала безжалостно Лизл. – Он недостаточно хитер для бриджа.

– Не дайте ему себя одурачить, – сказал герр Кох, обращаясь к Лизл и делая вид, будто меня здесь нет. – Все англичане хитры и коварны, а уж этот особенно.

– А это что такое? – спросила Лизл, открывая свои карты, где были одни козыри, и кладя их на стол.

Мы согласились, что все остальные взятки ее, но она не могла отказать себе в удовольствии и выиграла эту игру, беря взятки одну за другой.

– А он и не возражает против того, чтобы мы думали, какой он дурачок. В этом и есть самая большая сила Бернарда.

– А я никогда не понимала англичан, – сказала Лизл.

Она ходила с козырей, брала взятку, улыбалась и снова ходила с козырей. Сказав, что не понимает англичан, она принялась объяснять нам, кто они такие. Это тоже было очень «по-берлински». Берлинцы не любят признаваться, если им что-то не известно.

– Допустим, англичанин говорит, что не надо спешить. Это означает, что надо действовать немедленно. Если он говорит: «Как вам угодно» или «Как хотите», будьте осторожны. Это означает, что он ясно высказал свои требования и желает, чтобы вы с ним полностью согласились.

– Вы что, Бернард, так и оставите этот вызов? – спросил меня Кох.

Он любил, когда люди спорят, надеясь, что ему достанется роль арбитра.

Я улыбнулся. Все это я уже слышал не раз.

– Ну а мы, немцы? Так ли уж мы беспечны? – упорствовал Кох. – Скажите, Бернард. Мне было бы интересно узнать ваше мнение.

– У немцев нет полутонов, – сказал я и тут же пожалел, что влез в этот спор.

– Нет полутонов? Что это значит? – спросил Кох.

– Если в Германии сталкиваются два автомобиля, то один водитель виноват и, следовательно, другой невиновен. Для немца все или черное, или белое. Погода хорошая или плохая, человек болен или здоров, ресторан хороший или отвратительный. На концерте они или приветственно кричат, или выражают возмущение.

– А вот Вернер, – спросил Кох. – Он человек без полутонов?

Вопрос был адресован мне, но ответила Лизл.

– Вернер – англичанин, – сказала она.

Конечно, это было неверно, но Лизл любила высказывать неожиданные и провоцирующие суждения. Вернер был настолько неангличанин, насколько может быть таковым немец. И никто не знал этого лучше, чем Лизл.

– Вы же его вырастили, – сказал я. – Как же Вернер может быть англичанином?

– По духу, – ответила Лизл.

– Он обожал вашего отца, – сказал герр Кох, больше для того, чтобы примирить разные позиции, а не потому, что это было так на самом деле.

– Он восхищался им, а это не одно и то же, – сказал я.

– Это все твоя мать. Она первая почувствовала симпатию к Вернеру, – сказала Лизл. – Я помню, как твой отец ворчал, что дети, играя наверху, слишком много шумят. Но твоя мать всегда его уговаривала не сердиться.

– Она знала, что вам нужно было управлять отелем, – сказал я. – Вам было чем заниматься, кроме как присматривать за Вернером.

– Я как-нибудь поеду в Англию ее навестить. Она мне всегда посылает поздравительные открытки к Рождеству. Может быть, я съезжу туда в следующем году.

– У нее найдется комната для вас, – сказал я.

Я прекрасно знал, что ни она, ни моя мать не переносят полеты на самолетах. А Лизл, конечно, еще не забыла свой последний полет в Мюнхен пять лет назад.

– Твой отец очень формально относился к маленькому Вернеру, он разговаривал с ним, как со взрослым.

– Мой отец со всеми разговаривал в таком тоне, – сказал я. – И это одна из его черт, которая мне нравилась больше всего.

– Вернер был просто в восхищении. Он мне говорил: «Тетушка Лизл, герр оберст, господин полковник пожал мне руку!» Он себе и представить не мог, чтобы полковник вермахта мог пожать ему руку и говорить на равных с таким маленьким мальчиком. Но ты меня не слушаешь, Бернард!

Да, я ее не слушал. Я ожидал, что кто-то из них скажет наконец, что я немец, но такая мысль не приходила им в голову. Мне это было неприятно. Я здесь вырос. И если я не был немцем по духу, то кем же я был? Почему они оба не признают этого за мной? Берлин был моим городом. А Лондон был городом, где жили мои друзья и где родились мои дети, но я принадлежал другому городу – тому, где находился сейчас. Я был просто счастлив сидеть в этой задней комнатке с Лизл и старым герром Кохом. И это было единственное место, которое я мог бы назвать действительно своим домом.

Зазвонил телефон. Я был уверен, что это Пош Хэрри. Лизл тасовала карты, а герр Кох в сотый раз подсчитывал итоги игры. Телефон прозвонил несколько раз. Никто из нас не взял трубку, и звонки прекратились.

– Ты ожидаешь телефонного вызова, Бернард? – спросила Лизл, внимательно глядя на меня.

– Возможно, – ответил я.

– Клара обычно отвечает, если я сама не беру трубку. Наверное, это ошибочный вызов. В последнее время такое случается часто.

А что, если это был звонок Поша Хэрри? Я попал бы в очень трудное положение. Если даже Брет Ранселер не виноват, это совсем не значило, что во всем остальном моя версия справедлива. А что, если Штиннес говорил правду? Я начал подозревать, что Штиннес не мог быть полностью осведомлен обо всех подробностях плана дискредитации Брета Ранселера, выработанного в Москве. А что, если этот Штиннес был просто камикадзе, посланный взорвать лондонский Центр, и его не посвятили в детали того, что он должен был совершить? Штиннес, конечно, из тех, кто способен принести себя в жертву делу, в которое он действительно верит. Но верил ли он на самом деле? Вот вопрос, на который обязательно надо найти ответ.

А что бы я делал на месте Фионы? У нее в руках были все карты. Все, что она могла сделать, – это пожертвовать Штиннесом. Чувствовала ли она, что в ее игру вмешался я? Да, скорее всего. Но думала ли она, что я смог убедить лондонский Центр, в чем состоит истинная правда? Полагаю, что нет. Я надеялся, что Пош Хэрри прольет хоть немного света на эту историю. Может быть, Фиона и не предполагает, что мне удалось убедить этих несгибаемых бюрократов, что Штиннес их дурачит. Но мы вместе с Бретом объединенными усилиями могли бы это сделать. И Фиона тоже понимала, что мы вместе с Бретом многое можем сделать. Я знал, что мужчина, которого она по-настоящему хотела бы иметь, и являлся как раз несовместимой и невозможной комбинацией из нас двоих.

– Что-нибудь выпить? – спросила Лизл на языке, который ей казался английским.

Не ожидая ответа, она налила каждому из нас немного шерри. Я не любил шерри, особенно темный, который предпочитала Лизл, но я так долго делал вид, что люблю его, что у меня не хватило духа попросить чего-нибудь другого.

Было половина десятого, когда снова раздался звонок. Лизл обыгрывала меня уже на сто пятьдесят очков, и я задумывал разыграть две карты червей. Лизл взяла трубку. Она знала, что я жду звонка, и передала мне трубку. Это был Пош Хэрри.

– Бернард?

Они могли прослушивать разговор, но не было смысла скрывать мое имя, они и без того могли его знать.

– Да.

– Я поговорил.

– Ну?..

– Они приедут снова ко мне через час.

– И что ты думаешь?

– Они спросили, будет ли Брет на этой встрече.

– Это можно устроить.

– Они могут поставить это как обязательное условие.

Я посмотрел на Лизл, а потом на герра Коха. Оба углубились в свои карты. Такой вид бывает у людей, когда они не хотят, чтобы кому-то показалось, будто они подслушивают разговор.

– Растолкуй им, что Брет под подозрением.

– Я скажу. Они приедут оснащенными, ты понимаешь меня?

Это означало, что они будут вооружены. Но мы не могли это предотвратить, не имели права обыскивать русские автомобили или персонал, когда они пересекали границу, направляясь в Западный Берлин.

– О’кей, – сказал я.

– Гарантируется свободный проезд и возвращение для дамы?

Имелась в виду Фиона, которая опасалась, что ее могут арестовать. Но они без всяких сомнений уже снабдили ее всеми нужными документами, которые подтверждали ее советское гражданство и звание полковника КГБ, а может быть, и членство в партии. И было бы просто кошмаром пытаться легально арестовать ее в Западном Берлине, где СССР все еще был оккупационной стороной, имеющей равные права с британцами, англичанами и французами. В Британии это было бы совсем по-другому.

– Гарантируется для всей их команды. Они хотят получить гарантию в письменном виде?

– Они не требуют гарантии для всех, только для женщины, – ответил Пош Хэрри.

Странно, но я не придал тогда этому никакого значения. Подумал только потом, когда все это уже действительно не имело значения.

– Как они захотят, Хэрри.

– Я снова позвоню тебе, – сказал он.

– Я буду здесь.

Я повесил трубку и вернулся к бриджу. Лизл и герр Кох никак не прореагировали на этот телефонный звонок. По молчаливому согласию считалось, что я работаю в некоей фармацевтической компании.

Мы сыграли еще один роббер, и тут снова позвонил Пош Хэрри, сказав, что они договорились о встрече в отеле «Штайгенбергер». Но даже и теперь, после завершения разговора с ними, Пош Хэрри не знал, что они держат под арестом Вернера. Это было очень типично для КГБ. Никто не должен знать ничего такого, что ему не положено знать.

Я позвонил Фрэнку Харрингтону и сказал, что они обо всем договорились, но те требуют письменную гарантию, что женщина беспрепятственно вернется обратно.

Фрэнк пробурчал, что согласен. Он ничего не сказал ни о Фионе, ни о заинтересованности департамента в ее аресте.

– Они здесь уже собираются, – сказал Фрэнк. – Люди из КГБ проходят через контрольные посты уже в течение двух часов. Я знал, что информация просочится.

– КГБ? Проходят на Запад?

– Да, ими тут всё кишмя кишит с тех пор, как вы здесь. Они, наверное, видели, как появился наш друг.

Он имел в виду Брета.

– А их друга тоже? – спросил я.

Я имел в виду Штиннеса, которого доставили вечером.

– Надеюсь, что нет.

– Но оба в безопасности?

– В полной безопасности, – ответил Фрэнк. – Я не даю им выйти отсюда.

Фрэнк держал их обоих у себя в Грюневальде. Там было смонтировано на полмиллиона фунтов стерлингов охранных устройств. Даже КГБ не мог проникнуть туда так просто. После паузы Фрэнк спросил:

– Вы вооружены, Бернард?

У меня был «смит-и-вессон», я его хранил вместе с некоторыми другими вещами в сейфе у Лизл.

– Да, – сказал я. – А в чем дело?

– Боевая группа КГБ минут тридцать назад пересекла границу. Их засекли точно. Они не посылают такие команды просто так. Я подозреваю, что она может быть нацелена на вас.

– Благодарю, Фрэнк. Я приму обычные меры предосторожности.

– Оставайтесь на ночь там, где вы сейчас. Утром я пошлю за вами машину. Будьте очень осторожны, Бернард. Мне это все не нравится. В восемь утра, о’кей?

– Восемь утра вполне удобно. Доброй ночи, Фрэнк. Увидимся утром.

Беря трубку, я уменьшил громкость радио. Сейчас я снова сделал звук громче. Шведская станция передавала симфонию Брюкнера, звуки заполнили комнату.

– Ваши люди на этой… пилюльной службе работают допоздна, – саркастически заметила Лизл, когда я положил трубку.

Герр Кох имел опыт службы в министерстве во времена нацизма и научился скрывать свои чувства и не делать таких неосмотрительных замечаний.

– Надеюсь, что все в порядке, Бернард.

– Все в полном порядке, – заверил я его.

Он встал и подошел к радио, чтобы его выключить.

– Спасибо, дорогой, – сказала Лизл.

– Брюкнер, – произнес после паузы он. – Когда они объявили о нашей катастрофе под Сталинградом, радио целых три дня передавало только Бетховена и Брюкнера.

– Так много чудесных молодых мальчиков… – сказала печально Лизл. – Поставь пластинку, дорогой. Что-нибудь веселое, например «До свиданья, до свиданья, черный дрозд».

Но когда герр Кох поставил пластинку, оказалось, что это его любимая песня «Это было в Шонеберге в мае…».

– Марлен Дитрих, – сказала Лизл, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. – Чудесно!