Фрэнк Харрингтон, берлинский резидент и начальник берлинского полевого подразделения, не спал. Он сидел на полу гостиной своего шикарного дома в Грюневальде, обложенный со всех сторон пластинками с записями музыки. С каждой стороны высились стопки пластинок с Дюком Эллингтоном, а из высококачественного проигрывателя «Френеси» звучала музыка – сочная оркестровая обработка пьесы, в которой исполнитель пел: «Когда-то давно я пришел в старый Мехико…» Или это было что-то совсем другое? Может быть, мне было до сих пор неловко, что я выбрал для вербовки Штиннеса Мехико, а не Берлин, что было бы лучше для Фрэнка. А вот теперь, лишив его такого преимущества, я пришел просить помощи по делу, связанному с этим событием. «…Звезды ярко светили, и я мог слышать в ночи волшебный голос…»

Слуга Фрэнка, невозмутимый Таррант, провел меня в комнату. Он был в халате, и его волосы были слегка всклокочены, но он не подал вида, что удивлен моим визитом в столь ранний час. Любовные дела Фрэнка доставляли Тарранту столько сюрпризов, что ему хватит этого на всю жизнь.

– Бернард, – спокойно произнес Фрэнк, словно бы я очень часто навещал его в такое необычное время, – хотите выпить? – У него в руке была пластинка. Как и все остальные, она была в белом пакете с написанным на углу номером. Он поколебался, прежде чем положить ее в одну из стопок, а потом поднял на меня глаза.

– Виски с водой?

– Да, если можно. Я налью сам?

На передвижном сервировочном столике стоял хрустальный резной бокал, кубики льда в нем еще не начали таять, а на краешке были видны следы губной помады. Я взял стакан в руки и понюхал.

– Кампари и апельсиновый сок, – сказал Фрэнк, глядя на меня. – Все еще играете в детектива, Бернард?

Здесь был еще один посетитель, и, очевидно, это была женщина, но Фрэнк не стал называть ее имени.

– Сила привычки, – ответил я.

Кампари с апельсиновым соком – любимый напиток Зены Фолькман.

– Что-то срочное? – спросил он, оставаясь сидеть на ковре. Он потянулся, чтобы взять трубку и табак, и подвинул к себе пепельницу, наполовину заполненную золой и несгоревшим табаком.

– Да, – ответил я. – Хорошо, что вы разрешили мне явиться прямо к вам.

– Вы оставили мне мало шансов отказаться от встречи, – сказал он печально. Он отослал ее, как только я позвонил, или она ждала его наверху в спальне? И была ли это Зена Фолькман или какая-нибудь другая девушка, которую он встретил на шикарном берлинском приеме, как он встречал многих женщин, с которыми потом был связан.

– Комиссия Штиннеса сходит с ума, – начал я.

– Не садитесь там! – Это был крик, почти вопль, как от боли. – Это самые ранние мои пластинки. Я просто умру, если хоть одна из них окажется раздавленной.

– Это ваша коллекция Эллингтона? – спросил я, глядя на разложенные повсюду пластинки.

– Только ночью я и могу ею заняться. Вот, отправляю ее в Англию. И хочу застраховать. Но очень трудно определить стоимость старых пластинок.

Я вежливо сделал паузу, а потом повторил:

– Комиссия Штиннеса сошла с ума, Фрэнк.

– Бывает, – сказал он.

Он все еще сидел в той самой позе, в какой я его увидел, когда вошел в комнату. Теперь он набил трубку и уминал пальцами табак. Он делал это очень, очень тщательно, как бы стараясь показать мне, до чего же это непростая вещь. Я сказал:

– Похоже, Штиннесу удалось убедить их, что Брет Ранселер скрытый агент КГБ. Они посадили Брета под домашний арест.

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил Фрэнк.

Он не стал зажигать трубку. Он пристроил ее на пепельнице, прочитал наклейку на очередной пластинке и положил ее в нужную стопку.

– Вы знали, что дело идет к этому?

– Нет. Но я должен был догадаться об этом. Что-то витало в воздухе. Я с самого начала был против этой проклятой комиссии. – Он отпил немного. – Мы должны были передать Штиннеса Пятому отделу, и пусть они бы им и занимались. Эти объединенные комиссии всегда кончаются борьбой. Я еще не видел ни одной, чтобы кончилось чем-то иным.

– Штиннес глубоко забивает свой клин, Фрэнк.

Я не помнил ни одного знака возражения со стороны Фрэнка против этой комиссии, когда мы были на совещании у ГД.

Фрэнк снова взял трубку, размышляя над тем, что я ему сказал.

– Домашний арест? Брет? Вы совершенно уверены? Был разговор о служебном расследовании, но домашний арест?..

Он зажег спичку и раскуривал трубку, держа ее так, чтобы язычок пламени спички достигал табака.

– Охота на ведьм началась, Фрэнк. Это нанесет большой вред департаменту. У Брета много друзей, хотя есть и непримиримые враги.

– Ланге?

Был ли это намек на меня? Он пыхнул дымом из трубки и смотрел на меня, не улыбаясь.

– Кое-кто повлиятельнее, чем Ланге, – ответил я. – И хуже всего, что эти люди – некоторые даже из высшего руководства – стараются найти свидетельства, чтобы поддержать обвинение.

– В самом деле? – Он и вправду не мог в это поверить.

– Дики раскопал одну историю о том, как во время их пребывания в Киле человек из КГБ узнал Брета.

– А это верно?

– Совершенно верно. Но если бы Дики потрудился тогда прочитать отчет Брета об этом инциденте, он нашел бы там полное и исчерпывающее объяснение всего случившегося. Люди стали нервничать, и все худшее в них становилось заметным.

– Люди нервничали с того времени, как ваша жена перешла на ту сторону. Это событие потрясло весь департамент до основания.

– Если вы…

– Не сердитесь, Бернард.

Он поднял руку и повел головой, как бы уклоняясь от удара. Фрэнку нравилось играть роль умиротворенного старика, предоставляя мне быть воинственным сыном.

– Я не возлагаю на вас никакой вины, я просто констатирую факт.

– Брет здесь. Он здесь, в Берлине. И в очень плохом состоянии.

– Я вполне мог это предположить, – сказал Фрэнк и выпустил еще один клуб дыма.

Вот теперь он потерял всякий интерес к сортировке своей коллекции. Даже когда закончилась музыка Эллингтона, он не поставил на проигрыватель другую пластинку.

– Я не имею в виду, что знал о его плохом состоянии. Я говорю о своих предположениях, что Брет может оказаться в Берлине.

– Почему?

Если Фрэнк знал о возможном появлении Брета из официальных источников, он должен будет доложить об этом по обычным каналам в Лондон, и рапорт появится там к полудню следующего дня.

– А по какой другой причине вы могли появиться у меня среди ночи? И Брет не ответил на телефонный звонок. Значит, Брет должен быть здесь, просто нет другого объяснения.

– Он рассчитывает, что департамент должен принять какие-то меры.

– Наверняка до этого не дойдет, – сказал Фрэнк спокойно.

– А я думаю, надо что-то предпринять, – возразил я. – Когда Брета заключили под домашний арест, ему не удалось отыскать нашего старика.

– И вы считаете, что это плохой знак?

– Фрэнк, вы же знаете ГД лучше, чем кто-нибудь другой.

Фрэнк выпустил еще клуб дыма из трубки и не прокомментировал, насколько он осведомлен в том, как умеет скрываться ГД, когда арестовывают одного из его старших офицеров. Потом он все-таки спросил:

– Ну а что я могу сделать для Брета? Допустим, я хочу что-то сделать.

– Мы должны нейтрализовать Штиннеса. Без него вся акция против Брета развалится.

– Нейтрализовать его? Что вы имеете в виду?

– Мы думали, что Штиннес – заурядный агент на конце цепочки. Все наши документы и расследования указывали на это. Но я думаю, что это его прикрытие. Я полагаю, что у них Штиннес – один из наиболее надежных людей. Может быть, они всю жизнь готовили его для этой работы.

– Или, может быть, появление у них вашей жены дало им столько дополнительной информации, что выполнение его задания сделалось реальным.

– Я выглядел бы дураком, если бы отрицал такую возможность, – сказал я спокойно. – Время операции указывает на Фиону. Она могла оказаться спусковым крючком. Но вся операция была задумана давно.

– Как мы можем его нейтрализовать?

– Не важно, как мы это сделаем, но мы должны показать КГБ, что он больше не их человек.

– Надеюсь, вы не предлагаете его ликвидировать? Тогда я в этом не участвую.

– Я вовсе не предлагаю его убить. Лучшее решение – это убедить Москву, что Штиннес на самом деле перешел к нам и работает на нас.

– Это может потребовать некоторого времени, – сказал Фрэнк.

– Конечно. Тогда не будем этого делать. Вместо этого дадим им знать, что нам все известно про Штиннеса и мы держим его под замком в суровых условиях.

– Что значит в суровых условиях?

– Самые плохие условия, какие только можно представить, – сказал я.

– И они будут озабочены?

– А как бы мы себя чувствовали, если бы такое случилось с одним из наших?

– Если бы они жестоко обращались с кем-то из наших, мы бы сделали все, чтобы его выручить.

– И они попытаются сделать то же самое, – сказал я. – Многое наводит на мысль, что Штиннес больной человек. Он держит себя так, будто преодолевает боль, сопротивляется всем попыткам показаться врачу для обследования, и к тому же бросил курить… Одно к одному…

– И чего же вы ждете от меня?

– Есть еще кое-что, о чем вы должны знать, Фрэнк, – сказал я. – Та самая женщина, Миллер, жива и здорова и работает в Красной Ратуше.

– Вы уверены?

– Вернер с ней говорил.

– Он должен был доложить об этом.

– Он вернулся, чтобы взглянуть на нее еще раз.

– Так вот оно что, – пробормотал Фрэнк почти про себя.

– Что?

– Есть кое-что, о чем вы иногда знаете лучше, чем я. Они взяли Вернера Фолькмана. Он был арестован вчера вечером в Восточном Берлине и отправлен в Бабельсберг.

– Бабельсберг?

– Это часть старой киностудии. Их разведка Штази использует ее, когда они хотят избежать протестов союзников, неизбежных, если это случается во внутренней части города. Мы не можем послать военную полицию патрулировать Потсдам, как мы делаем это в других частях города.

– Бедный Вернер.

– Вы правильно догадались, у меня была Зена. Кам-пари и апельсиновый сок – это ее любимый напиток. Я послал за ней сразу же, как только получил рапорт.

– А как она это восприняла? – спросил я.

– Так же, как она реагирует на все остальное. Очень, очень своеобразно.

– А где они его арестовали?

– В Красной Ратуше. Он беседовал с кем-то и задавал слишком много вопросов. Один из моих людей видел, как его увозили в автофургоне. Он узнал Фолькмана, когда его сажали в машину. Позже это было подтверждено другим моим тайным агентом, который видел полицейский рапорт.

– Они предъявили ему обвинение?

– Я знаю только то, что вам сказал. Это произошло прошлым вечером.

– Мы должны что-то делать, Фрэнк.

– Я знаю, о чем вы думаете, Бернард, но это невозможно.

– Что?

– Обменять Вернера на Штиннеса. Лондонский Центр никогда на это не пойдет.

– Значит, будет лучше, если мы доставим Брета обратно в Лондон и дадим Штиннесу возможность сделать так, чтобы люди из Пятого отдела топтали Брета ногами?

– Брет невиновен? Очень хорошо. Я тоже верю в то, что Брет невиновен. Но не будем слишком чувствительными. Вы до сих пор не сказали мне, как, на ваш взгляд: могут ли его отдать под суд, признать виновным и посадить в тюрьму?

– Москва подбрасывает фальшивые доказательства. Кто знает, сколько их там?

– Фальшивые доказательства или нефальшивые доказательства, из-за этого Брета не посадят в тюрьму, вы же знаете.

– Они даже не отдадут его под суд, – сказал я. – Они никогда не отдают под суд старших руководителей, какими бы ни были доказательства. Но Брет будет дискредитирован, и ему придется уйти в отставку. А у него преувеличенное чувство ответственности, и он не сможет жить после всего этого.

– А что, если я доставлю сюда Штиннеса без всяких согласований наверху? Что будет со мной?

Ну вот, наконец Фрэнк пришел к необходимому заключению, и мне не пришлось даже рисовать ему цветные диаграммы. Власть Фрэнка была ограничена Берлином. Единственный способ как-то помочь Брету – это доставить Штиннеса сюда.

– Фрэнк, вы скоро уходите в отставку. Если вы перешагнете через отметку, они придут в бешенство, но ничего вам не сделают. Особенно, когда поймут, что вы спасли их от фиаско.

– Я не собираюсь терять свою паршивую пенсию из-за того, что приму ваш план, который мог зародиться только в заячьих мозгах. И к тому же это не в моей власти, – сказал Фрэнк.

– Поговорите с Бретом, – попросил я. – Он ждет в машине. Потолкуйте с Бретом, и, может быть, вы перемените свое мнение.

– Я повидаюсь с Бретом. Но не переменю своего мнения.

Мне не надо было пытаться убеждать его в одиночку без Брета Ранселера, патрицианская фигура которого подвигнула бы Фрэнка Харрингтона выбросить в окно книгу, где записаны правила, и послать двух своих молодцов в Англию, чтобы доставить сюда Штиннеса. Но все равно нужно было провести большую бумажную работу. У Штиннеса еще не было никаких документов для проезда, у него было только простое удостоверение личности, с которым в общем-то можно проехать, но требуется много подписей и других формальностей.

Чтобы поставить дымовую завесу, Фрэнк направил сообщение личному секретарю ГД и послал телекс в Лондон, где писал, что Штиннес должен быть допрошен в связи с арестом работника департамента в Восточном Берлине. Имя Вернера Фолькмана при этом не упоминалось, как и место предполагаемого допроса Штиннеса.

Другая часть операции была проще. Я разыскал во Франкфурте Поша Хэрри. Когда я сказал, что для него есть работа, за которую хорошо заплатят, он первым же самолетом вылетел в Берлин.

Мы встретились в большом кафе Лейшнера, рядом с разрушенным Анхальтским вокзалом. Эти заросшие сорной травой развалины были оставлены в центре города, словно каприз богача в старомодном парке.

И без того большое кафе казалось еще больше из-за висящих на стенах зеркал в позолоченных рамах. Они были расположены так, что в них отражалась мраморная стойка с рядами блестящих бутылок и стаканов.

В детстве мне больше нравилось сидеть за стойкой, чем за столиком. В те дни венские стулья в кафе были покрашены в оливковый цвет, потому что в городе можно было достать только такую краску. Цвет мебели в кафе Лейшнера, как и цвет многих других вещей в городе, странным образом совпадал с цветом военных грузовиков американской армии.

Самым лучшим временем для меня была суббота, когда мы с отцом встречались в его офисе, он надевал мундир, и мы шли к Лейшнеру полакомиться мороженым, которое он отпускал только детям. Но в один прекрасный день отец узнал от своего информатора, что мороженое делается из продуктов, которые предназначены для американской армии. Он собирался доложить об этом, но мама его отговорила, сказав, что герр Лейшнер всегда кормит голодных детей бесплатно. Однако после этого мой отец перестал водить меня туда.

А теперь за стойкой стоял его сын Вилли. Не Вильгельм, а именно Вилли. Мы с ним росли вместе. Вилли носил такие же большие усы, как и его отец, и совсем такие, какие были у кайзера, пока ему не сказали, что эти закрученные вверх усы делают его похожим на турка.

– Как дела, Берни? – приветствовал меня молодой Лейшнер, когда я вошел в кафе. Он применял этот фамильярный тон в обращении со всеми, что нисколько не мешало ему вышвырнуть на улицу перепившего посетителя.

– Хэлло, Вилли! Пош Хэрри заходил к вам?

– Давненько не был. Раньше заходил часто, а теперь у него хорошее дело и офис в Тегеле. Ему нужно быть поближе к аэропорту, так он сказал, и я теперь его редко вижу.

И тут как раз появился Пош Хэрри. Точно в назначенное время. Он был очень пунктуальным человеком. Я полагаю, что, так же как и я, он понял, насколько это необходимо, если хочешь вести дела с немцами.

На нем было шикарное пальто из верблюжьей шерсти и серая мягкая шляпа. Они не слишком подходили друг к другу, но таков был стиль франтовства Поша Хэрри. Он мог зайти сюда хоть в бейсбольном кепи и мятой пижаме – Вилли все равно бы с подобострастием приветствовал его. Я почувствовал это в голосе молодого Лейшнера.

– Я только что говорил, как мы рады видеть вас у себя, герр Хэрри.

Даже Вилли не знал фамилии Поша Хэрри, это был один из самых строгих берлинских секретов. Пош Хэрри ответил на беглом немецком языке, да еще и со стрекочущим берлинским акцентом.

Вилли тут же показал нам столик в тихом уголке. Вилли был проницательный человек, он безошибочно распознавал посетителя, который хотел сидеть у окна и пить вино, и посетителя, который хотел сидеть в глубине зала и пить виски. И тех, кто хотел сидеть так, чтобы их нельзя было подслушать. Но чтобы получить это место, надо было пить шампанское, хотя бы немецкое.

– Мы хотели поговорить с тобой, Хэрри, – сказал я, когда Вилли подал нам шампанское, написал его стоимость на картонной подставке под пивную кружку, шлепнул эту картонку на стол и удалился, чтобы снова стать за стойку бара.

– Кто это – мы? – спросил Пош Хэрри, поигрывая картонкой со стоимостью шампанского с таким расчетом, чтобы я мог прочитать, во что обойдется беседа.

– Не задавай таких серьезных вопросов, Хэрри. Давай прямо перейдем к делу, и ты хорошо заработаешь, о’кей?

– Вот это мне нравится, – сказал Хэрри и улыбнулся широкой улыбкой, сверкнув зубами. Это была прямо-таки восточная улыбка.

– Мы взяли человека из КГБ, его кодовое имя Штиннес. Захватили его в пикантной ситуации.

– А могу я спросить, что это за пикантная ситуация?

– Мы захватили его, когда он пытался обокрасть пожилую леди в кондитерском магазине.

– Это серьезное дело, Берни?

Теперь у него было строгое лицо и тихий голос профессионала. Он умел сделать вид, будто действительно заинтересован тем, о чем ему говорят.

– Да не очень. Но наши друзья из КГБ должны проведать кое-что. Ты должен сказать им, что мы держим его в карцере и выбиваем из него дерьмо.

– Ты хочешь, чтобы я сказал им еще, что этим занимаешься ты собственной персоной?

– Да, ты скажешь им, что сам Берни Сэмсон выбивает из него дерьмо, как делали с ним самим на Норманненштрассе в прошлом году. Скажи им, что это месть.

В кафе вошел пожилой мужчина. На нем был фрак и высокая шляпа, и он играл на концертино. Это была известная в Берлине личность, все называли его «Цыганский барон». В кафе на Курфюрстердамм он играл то, что нравилось иностранным туристам, – Штрауса, Легара и отрывки из музыки к фильму «Кабаре». Но это кафе посещалось преимущественно берлинцами, и он приспосабливался к их вкусам.

– И?..

– И ты почувствуешь, что они захотят узнать об этом.

– О’кей. – Он был мастер делать непроницаемое лицо.

– Дай им прожевать твое сообщение минут пять, а потом скажи, что лондонский Центр уже заканчивает это дело. Лондонский Центр передает его в Пятый отдел. Если только не последуют какие-нибудь более заманчивые предложения откуда-нибудь еще, например, из Москвы.

– Когда? – спросил Пош Хэрри, протягивая руку, чтобы взять из бочонка со льдом запотевшую бутылку и подлить нам обоим шампанское.

– Очень скоро. Очень, очень скоро. Не приходится рассчитывать на то, что Пятый отдел захочет разговаривать с Москвой. Поэтому время очень дорого. Если они заинтересованы в том, чтобы освободить Штиннеса, то ты должен вывести на них меня.

– Здесь? – спросил он, вытирая бумажной салфеткой капли со стола.

– Отпустим здесь, в Берлине. Но сначала, как я сказал, мне надо встретиться.

– С кем?

– С моей женой и с теми, кого она приведет.

– А что же это за сделка? Ты отпускаешь русского, а что получаешь взамен?

– Что я хочу взамен, они узнают при встрече. И я не хочу, чтобы это стало хоть кому-либо известным заранее. Поэтому даже не пытайся догадаться. И еще. В процессе разговора ты должен дать им понять, что Брет Ранселер получил серьезное повышение по службе и специальное задание. Ты точно не знаешь, что это такое, но тебе ясно, что это связано с тем, что не кто иной, как он, расколол Штиннеса. Это он пригвоздил его к стене. Понял?

– Это нетрудно, Берни. За это просто стыдно брать деньги.

– Но ты все-таки возьмешь деньги.

– Возьму.

– Встреча должна быть на нашей стороне. Я предлагаю апартаменты для важных персон наверху отеля «Штайгенбергер». Там можно обеспечить безопасность, есть простор для маневра… Место для парковки тоже хорошо просматривается… Ты же сам знаешь.

– И готовят прекрасно.

– И готовят прекрасно. Это может им понравиться.

– Они, может быть, пришлют кого-нибудь заранее проверить комнату.

– Нет проблем, – сказал я.

– Время обмена?

– Мы будем иметь их Штиннеса под рукой, в городе.

– Я полагаю… вы хотите сделать это сразу же, как закончится встреча? Значит, это не будет этаким представлением, когда они через десять дней придут на мост с телекамерами?

– Немедленно и при сохранении полной секретности обеими сторонами.

– Твоя жена, ты говоришь? Я туда еду сегодня. Может быть, я смогу провернуть все дела к концу недели.

– Отлично, Хэрри. Сегодня вечером я буду у Лизл Хенних. Позвони, если что-то произойдет. У тебя есть номер телефона?

– Ты шутишь? Твоей жены, да?

Музыкант закончил играть на концертино «Это было в Шонеберге в мае…» и поклонился. Пош Хэрри отодвинул стул и громко зааплодировал. И улыбнулся мне, чтобы показать, как он доволен. Улыбка на этот раз была еще шире, так что я мог пересчитать все его золотые зубы.

– Она единственная, с кем надо говорить, Хэрри.

– Думаю, что смогу ее найти.

– Если я действительно изучил ее методы, то похоже, что именно она задумала всю эту операцию и сейчас сидит у телефона и ждет твоего звонка.

Я поднялся. Я все сказал.

– Счет написан, Хэрри. Нам остается только заплатить каждому свою половину.

Хэрри вытащил пачку банкнот из заднего кармана и заплатил за шампанское. Чаевые были слишком щедрыми, но департамент заплатит за все.

– А тот материал, который я дал тогда, он пригодился? – спросил он.

– Да нет, это несерьезный документ, – ответил я.

– Мне очень жаль, – сказал он. – «Что-то выигрываешь, что-то проигрываешь и что-то…

– …и что-то теряешь», – закончил я за него.

Он пожал плечами. Мне надо было догадаться, что он не поверил мне по-настоящему, чтобы он сделал для меня что-то и не получил ничего взамен, – это было не в стиле Поша Хэрри.