В полночь парадная дверь отеля Лизл Хенних запиралась. Это был старый порядок, насколько я мог помнить. Каждый гость отеля, если он собирался вернуться после полуночи, по его просьбе получал ключ. И каждого гостя, кто часто возвращался после полуночи, просили подыскать себе другой отель.

А гость, который возвращался после двенадцати, не имея ключа, должен был дергать за шнурок старинного колокольчика. Звук этого колокольчика не был слышен за дверью, и часто запоздавший гость производил много шума, прежде чем его впускали. Мне вовсе не был слышен этот звонок в моей маленькой мансардной комнате на самом верху. А сама Лизл могла слышать этот звонок. Она спала внизу, особенно с тех пор, как ее артрит дал о себе знать. Конечно, сама Лизл не спускалась, чтобы открыть дверь. Ей было трудно преодолеть даже один пролет лестницы от салона до входного холла. Дверь открывал один из слуг. Чаще всего это приходилось делать Кларе, но на этот раз была очередь Ричарда, молодого парня из Бремена, который работал на кухне. Клара, как всегда, была у себя, она спала и проснулась от звонка. Но была не ее очередь открывать, и она повернулась на другой бок и забыла обо всем.

Входную дверь в половине третьего ночи пошел открывать Ричард. Было темно и дождливо, и Ричард прихватил с собой деревянную скалку, которой отбивал мясо, когда готовил шницеля по-венски. Как он говорил потом, он знал, что в это время не мог явиться никто из гостей, и он хотел, чтобы у него было что-нибудь для защиты.

Итак, это был Ричард, кто разбудил меня, когда мне снился старый мистер Шторх, который заставлял меня декламировать стихотворение о Гитлере. Это был глупый сон, в котором оказалось, что я не знал стихотворения о Гитлере, хотя знал массу непристойностей, однако боялся выложить их мистеру Шторху.

– Один джентльмен хочет вас видеть, сэр, – сказал Ричард, тряся меня за плечо и прогоняя сновидение вместе со Шторхом и моими одноклассниками.

– Этот джентльмен хочет вас видеть, – повторил он по-английски.

Я подозревал, что эту фразу он запомнил, как слова дворецкого из какого-то фильма, потому что произнес он ее без акцента и с правильными ударениями, хотя его английский язык был ужасным.

– Кто? – спросил я.

Я включил лампу у кровати, и ее желтый свет осветил Ричарда, имевшего весьма свирепый вид.

– Это я.

Я надел очки и посмотрел в сторону двери. Это был Брет Ранселер. Я едва поверил своим глазам. На какой-то миг мне показалось, что все еще продолжается мое сновидение. Я встал с кровати и надел халат.

– Боже мой, Брет, что вы делаете в Берлине? Все в порядке, это мой друг, – сказал я, обращаясь к Ричарду.

Когда Ричард удалился и закрыл за собой дверь, Брет шагнул вперед и попал в полосу света. Его трудно было узнать. Это был совсем не тот Брет, которого я знал. Его темное пальто так промокло от дождя, что с него тотчас накапала целая лужа на старинный ковер. Ботинки были в грязи. На нем не было галстука, и ворот рубашки был расстегнут. Глаза глубоко ввалились, и серое лицо было давно небрито.

– Вы выглядите так, будто вам срочно надо выпить, – сказал я, доставая из углового шкафчика бутылку виски «Джонни Уокер» и стаканы. Я налил ему хорошую порцию. Он почти выхватил стакан из моих рук и выпил все в два глотка.

– Я должен был разыскать вас, Бернард. Вы единственный, кто может мне помочь.

Неужели это был действительно Брет Ранселер? Я никогда не думал, что настанет день, когда Брет попросит помощи, да еще у меня.

– Что стряслось, Брет?

– Вы единственный человек, которому я еще могу доверять.

– Садитесь, – сказал я. – Снимите мокрое пальто и дайте отдохнуть ногам.

Он сделал все, как я сказал, двигаясь словно лунатик.

– Они придут и за вами, – выдавил он.

– Расскажите все с самого начала, – попросил я.

Но он был слишком измотан, чтобы меня понять.

Плюхнулся на стул и тупо уставился на покрытые грязью ботинки.

– Они меня арестовали, – сказал он так тихо, что мне пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.

– Кто арестовал?

– Команда из Пятого отдела… Все было по правилам. У них были все нужные документы… Даже записка от заместителя шефа с двумя заверенными подписями.

– Подпись Моргана?

– Да, подпись Моргана. Но не только это, у них на меня целое дело.

Я налил себе виски, стараясь собраться с мыслями. Может быть, Брет думает, что я знаю о его работе на КГБ? Или он считает, что я тоже агент КГБ, поэтому и пришел ко мне. Я отхлебнул виски и почувствовал, как тепло разливается по горлу. Это не помогло моим размышлениям, зато я теперь совершенно проснулся.

– И что же, – спросил я, как бы прощупывая его. – Чем я могу помочь?

– Все это началось, когда комиссия заседала в Бервик-Хауз, – сказал он, будто не слыша моего вопроса. – Некоторые из них пожелали присутствовать на допросе. Была масса противоположных свидетельств – и что Штиннес действительно сотрудничает с нами, и что он ведет с нами игру. Там был Лэдбрук, вы его знаете.

Я кивнул. Лэдбрук был старший следователь. Он обычно старался не поддерживать официальную точку зрения.

– Мы были в одной из больших комнат внизу. Все не вместились в ту комнату, где велись записи. – Брет протянул мне стакан, чтобы я налил ему еще.

Я налил ему виски, на этот раз поменьше. Он не стал пить сразу и, крутя стакан в руках, сказал:

– Допрос был сосредоточен на кодах и связях. Сначала я не слушал с достаточным вниманием, мне казалось, что все это я уже знаю. Но в какой-то момент я почувствовал, что Штиннес начал выдавать что-то ценное. Там был один специалист по связи, введенный в комиссию из Пятого отдела, так он пришел просто в экстаз. Он только что не вскочил и не запел гимн «Правь, Британия!», но сделал бы это, если бы было побольше места.

– Он говорил о том, чего вы раньше не слышали?

– Он давал действительно хороший материал, Бернард. Штиннес начал с того, что передал нам всю систему сигналов посольства. Потом специалист из Пятого отдела задал несколько вопросов, Штиннес отвечал ему свободно и недвусмысленно. Это был совсем другой Штиннес, он был мягок в обращении, вежлив и уважителен. Он показал им себя с самой лучшей стороны. Шутил. Они даже смеялись, и Штиннес вел себя очень свободно, раньше я его таким не видел. Тогда один из людей Пятого отдела высказал сожаление, что Штиннес не дал им этот материал несколькими неделями раньше. Сейчас эти сигналы могут быть уже изменены из-за того, что Штиннес перешел на нашу сторону. И тут Штиннес хладнокровно заявил, что передал мне этот материал в первый же день, как я его увидел.

– И вы это отрицали?

Голос Брета задрожал:

– Он никогда не передавал мне эти сверхсекретные данные. Ни мне, ни Лэдбруку, ни вам.

– И как вы на это реагировали?

– Я же председатель этой паршивой комиссии. И что мне оставалось делать? Призвать себя к порядку и назначить подкомиссию? Я решил, что пусть все идет как шло. А как еще я мог бы реагировать? Только сидеть и слушать все это.

– И они проглотили его приманку?

Мои слова поразили Брета Ранселера, и он вскричал:

– Он говорил вам обо всем этом? Коды и связи? Списки людей, имеющих связь с посольством? Маршруты в других странах? Сигнализация? Он говорил вам что-нибудь? Ради Бога…

– Нет, он ничего мне об этом не говорил, – ответил я.

– Благодарение Богу за это. – Он вытер лоб. – Мне иногда кажется, что я свихнусь.

– И они вас арестовали?

– Только два дня спустя. Я потом слышал, что люди из Пятого отдела в тот же вечер собрались на совещание. Они были возбуждены, Бернард. Они не видели Штиннеса до этого и решили, что перед ними податливый, живой парень, который из кожи лезет вон, чтобы выдать советские секреты. Что они еще могли после этого подумать, кроме того, что я, выдав советские секреты, сидел на них, пытаясь все скрыть.

– А что Лэдбрук?

– Он хороший человек, Бернард. Не считая вас, Лэдбрук – единственный человек, который понимает, что происходит на самом деле. Но это ни к чему не приведет. Лэдбрук скажет им правду, но мне это не поможет.

– А что он скажет?

Брет посмотрел на меня с тревогой и обидой. Я невольно выступал в роли следователя, и он ничего не мог с этим поделать. Я был его последней надеждой.

– Он скажет, что Штиннес дал нам только оперативный материал.

– И хороший оперативный материал, – сказал я.

Это не было ни вопросом, ни утверждением, это было чем-то средним между ними.

– Прекрасный оперативный материал, – саркастически заметил Брет. – Но когда мы его использовали, все шло из рук вон плохо, как ни странно.

– Но они скажут, что это была ваша ошибка, – заметил я.

И в определенном смысле это была действительно его ошибка: Брет хотел показать всем, каким он мог бы быть прекрасным полевым агентом, и провалился.

– Конечно, они так и скажут. Это очень просто. Куда труднее теперь разобраться, в самом ли деле мы ошиблись, или материал, который он нам дал, был специально так подобран?

Я ответил:

– Штиннес опытный агент-одиночка. Работа с такими очень сложна и требует времени. Вот почему нам трудно было заставить его сдвинуться с места. Вот почему он возвращался в Берлин, прежде чем снова отправиться в Мехико.

– Спасибо, приятель, – сказал Брет. – И где только вы были, когда все это происходило?

– Теперь это легко видеть, – признался я. – А в то время это выглядело вполне нормально. И некоторые материалы были хорошими.

– Эти преждевременные аресты в Ганновере, недоставленные письма, человек в нашем офисе в Гамбурге. Да, это хорошо, но совсем не то, что они не могли бы перенести.

– А как они вас арестовали?

– Пятый отдел послал двух человек из подразделения К-7 обыскать мой дом. Это было во вторник… Или в среду. Я потерял счет времени.

– И они ничего не нашли?

– А что, вы думаете, они могли найти? – сердито спросил Брет. – Радиопередатчик, невидимые чернила или еще что-то в этом роде?

– Я просто хочу точно знать, как все было.

– Была просто подтасовка фактов, – сказал Брет. – Я думал, что вы единственный человек, который это видит.

– Я и на самом деле вижу. Я только хотел знать, не подсунули ли они вам чего-нибудь?

– Вот дерьмо, – сказал Брет. Он побледнел. – Теперь я вспомнил!

– Что?

– Они взяли чемоданчик с верхнего этажа.

– А что в нем было?

– Бумаги.

– Какие бумаги?

– Я не знаю. Напечатанные на машинке. Целые стопки. Они взяли их с собой, чтобы просмотреть. Там наверху было много чемоданов. Я думал, что они все пустые.

– А вот теперь один из них оказался набит бумагами. Были ли перед тем у вас в доме какие-нибудь посетители?

– Нет, не были, много недель.

– Ни рабочих по ремонту, ни телефонного мастера?

– Приходил человек установить телефон, но здесь все в порядке. Я пригласил на следующий день наших связистов, они проверили дом.

– Проверили дом, чтобы не было подслушивающих аппаратов и проводов, но не чемоданов, набитых бумагами.

Он закусил губу и сказал:

– Ну и дурак же я был!

– Похоже, что так, Брет. Они могли специально испортить ваш телефон.

– Так и есть. Как только я обнаружил неисправность, тут же они и появились, сказали, что работали на линии рядом, на улице. Это была суббота. Я еще удивляся, что они работают по субботам.

– КГБ работает всю неделю, Брет, – сказал я.

– Он не мог устроить все это, – сказал Брет в надежде, что я соглашусь.

Он говорил о Штиннесе. Я ничего не ответил. Брет продолжал:

– Он устроил им настоящее представление, и комиссия теперь ест у него из рук. Но он не мог устроить это.

– Когда они вас арестовали?

– Сначала старший офицер из подразделения К-7 явился ко мне и сказал, что я не должен покидать свой дом.

– Свой дом?

– Мне не следовало ходить в офис. Мне нельзя было даже сходить в магазин.

– А вы что сказали?

– Я не мог поверить своим ушам. Я попросил его остаться в комнате, пока я позвоню в офис. Я хотел связаться с ГД, но сэр Генри в этот момент оказался в поезде, направлявшемся в Манчестер.

– Этот умный сэр Генри, – заметил я.

– Нет, так было на самом деле. Его секретарь пытался сообщить ему телеграммами в оба конца линии.

– Вы что, сумасшедший, Брет? Пятый отдел посылает подразделение К-7 произвести обыск и потом специальную команду, чтобы арестовать высокопоставленного офицера, а у ГД сразу же находится другое дело, которое он не может прервать, и при этом не оставляет телефона, чтобы его найти? И вы мне говорите, что ГД не был посвящен в это?

Брет смотрел на меня. Он отказывался поверить, что с ним могли так поступить. Не допускал мысли. Брету не привелось родиться в Англии, как всем нам. Брет был англофил. Он любил каждую травинку на ярком зеленом газоне, по которому мог ходить Шекспир.

– Думаю, что вы правы, – сказал он наконец.

– И что вы сделали потом?

– Я сказал, что хочу срочно увидеть ГД, и оставил номер своего телефона. Сказал, что буду у телефона ждать вызова.

– И тогда вы сбежали. Вот это здорово, Брет, – сказал я с истинным восхищением. – Я поступил бы точно так. Но они могли легко вас обнаружить по списку пассажиров в авиакомпании, даже если бы иммиграционная служба вас не узнала.

– У меня есть друг, у которого легкий самолет «Сессна».

Ему не стоило говорить мне об этом. Я чувствовал, что он готов рассказать мне обо всех деталях. И я этого не допустил.

– Они оставили кого-нибудь снаружи следить за домом? – спросил я.

Брет пожал плечами.

– Как вы думаете, они следили за вами?

– Я менял автомобили.

– А наблюдателям и не требовалось что-то такое, что может лететь за «Сессной». Им достаточно было следить за приземлением самолета.

– Я долетел до Гамбурга, а потом поехал на машине. Я взял машину напрокат на чужое имя. К счастью, девушка за стойкой не стала внимательно читать мои водительские права.

– Но вы не можете обойти их всех, Брет. Вы забыли о компьютере, установленном при въезде на автостраду. Он фиксирует даже нарушителей правил дорожного движения.

– Но я не виноват, Бернард.

– Я знаю, что вы не виноваты. Но это трудно доказать. Кто-нибудь говорил о меморандуме кабинета министров?

– Меморандуме кабинета министров?

– Они хотят крепко прижать вас, Брет. Существует меморандум кабинета министров, пронумерованный экземпляр, к которому только вы имели доступ. Он был в Москве и вернулся назад.

– Вы это серьезно?

– Многие люди говорят об этом.

– Кто же?

– Экземпляр был показан мне и Дики Крайеру. Держу пари, что еще многим. Существует мнение, что и полный отчет тоже пошел в Москву.

– Мне должны были сказать.

– Вы боретесь не только со Штиннесом, – сказал я. – Против вас работает московский Центр и тратит на это много времени.

Он выпил совсем немного виски, будто больше себе не доверял. И ничего не спрашивал, у него было достаточно времени подумать обо всем. К этому моменту он должен был понять, что его шансы выйти из этого дела и снова стать мистером Чистым очень незначительны. Море было бурным. Брет попадал в трудное положение уже в третий раз, и было много шансов, что он потянет за собой меня.

– Так что же мне делать, Бернард?

– Ну, а если я вам скажу: сдайтесь полиции?

– Я не сделаю этого.

– Ну, а если я сдам вас полиции?

– И вы этого не сделаете, – сказал Брет.

Он смотрел мимо меня. Будто от того, что он встретится со мной взглядом, сразу увеличится возможность, что я сдам его полиции.

– А почему вы так уверены в этом? – спросил я.

– Потому что вы – самовлюбленный маньяк. Вы циничны и неуступчивы. Вы – единственный сукин сын во всем департаменте, который стоит всех остальных.

Это было не совсем то, что я хотел бы услышать, но по крайней мере это было сказано искренне.

– У нас нет времени. Они выследили вас до дверей этой комнаты. Въехать в Берлин и не оставить следов просто невозможно, если только вы не приезжаете с Востока.

– Я никогда не представлял себе этого, – сказал Брет. – Это же просто сумасшествие, не так ли?

– Так. Но у нас нет времени кому-то… писать. У нас вообще нет времени, чтобы сделать что-то. Лондонский Центр выследит вас в Берлине, а может быть, и меня в этом отеле через два или три дня.

– Вы в самом деле уверены в этом?

– Да. Нам надо поговорить с Фрэнком. Другая возможность для вас – как можно быстрее покинуть город. Почему вы вообще явились сюда, Брет?

– Я решил, что вы – единственный человек, кто может мне помочь.

– Вы могли придумать что-нибудь получше, Брет.

– У меня с собой деньги.

Я выжидательно смотрел на него.

– И оружие, – добавил он.

– Честность – лучшая политика.

– Но вы ведь и так знали, верно?

– О деньгах – нет. Но когда старший офицер делает что-то необычное в Берлине, я хочу об этом знать, и есть люди, которым известна моя привычка обо всем знать.

– Кто же, черт возьми, сказал вам о пистолете?

– Приобретение пистолета – не совсем обычное дело, Брет. Особенно для человека, который может подписать счет. А эти документы проверяются службами.

– Тогда и Фрэнк знает об этом?

– Я ему не докладывал.

– Фрэнк сдаст меня полиции?

– Лучше не будем его испытывать. Что вы скажете, если я пойду и поговорю с ним, а вы пока останетесь в тени?

– Я был бы вам очень признателен за это.

– Фрэнк может неделями не иметь связи с департаментом, но если Пятый отдел прислал кого-нибудь сюда, то у Фрэнка хватит власти запретить им войти в аэропорт. Если бы мы смогли привлечь Фрэнка на нашу сторону…

– Похоже, что это хорошее начало, – сказал с признательностью Брет.

– Не совсем, Брет.

– Вы увидите Фрэнка утром?

– Нет, прямо сейчас. У нас нет времени, чтобы позволять себе такую роскошь – различать день и ночь. А ночью мы избежим глаз его секретариата, и никто не увидит ни вас, ни меня, разговаривающих с ним. Если мы увидимся без свидетелей и он откажется помочь, мы можем попросить его забыть, что он когда-либо видел нас. А если его секретарь внесет нас в список тех, с кем он разговаривал, ему будет трудно что-либо отрицать.

– Но он же спит.

Брет считал, что наши шансы на успех будут ниже, если мы прервем глубокий и без сновидений сон Фрэнка.

– Фрэнк никогда не спит.

– Значит, он с девочкой? Вы это имели в виду?

– Вот теперь вы ближе к истине.