Берлин был мрачным городом из серого камня. Это был суровый протестантский город. Пышное барокко Южной Германии никогда в него не проникало. Ширина улиц была равна высоте домов, и городская жизнь складывалась так, что жители всегда спешили побыстрее пройти по продуваемым ветром улицам. Даже Манхэттен с его небоскребами так не подавлял людей. Даже новые берлинские здания казались высеченными из камня, и их зеркальные окна отражали серое, однообразное небо.

В отеле Лизл Хенних мебель имела те же массивные пропорции, как и сам город. Массивные, устойчивые дубовые столы, тяжелые гардеробы из красного дерева, элегантные бидермейеровские шкафы и горки для хрусталя из персикового и грушевого дерева заполняли весь дом. И даже моя маленькая комната наверху была тесно заставлена секретером, резными стульями и массивной кроватью, так что трудно было пройти от окна к двери.

Я всегда останавливался в этой комнате. Я жил там еще ребенком, когда верхние этажи отеля арендовала британская оккупационная армия. Из этого окна я отправлял бумажные самолетики, пускал мыльные пузыри и бросал вниз водяные бомбы. А теперь никто не хотел снимать эту тесную маленькую комнату, да еще так далеко от ванной. Поэтому здесь оставались все те же темно-коричневые обои с цветами и над маленьким камином все еще висела в рамке гравюра средневекового Дрездена. Лизл Хенних повесила ее здесь, чтобы скрыть отметины от пулек пневматической винтовки Вернера, из которой он обстреливал прикнопленную нами к стене картинку, изображавшую герра Шторха, нашего толстого учителя математики. Шторх был убежденным наци, но каким-то образом сумел избежать денацификации и снова получил работу после окончания войны.

Я сдвинул эту гравюру в сторону и показал Вернеру, что отметины от его пулек сохранились.

– Бух! Бух! Бух! – Это Вернер имитировал выстрелы из воображаемого пистолета, метясь в то место, где когда-то висела картинка, изображавшая Шторха.

– Тебе бы надо было рассчитаться с ним, – сказал я, не называя Шторха по имени.

– Он был нацистской сволочью, – сказал Вернер без злобы.

– И он не особенно старался это скрыть, – добавил я.

Небо затянули черные облака, и пошел дождь, крупные капли громко стучали в окно, и на нем появились грязные подтеки.

– Шторх был очень хитрым, – сказал Вернер. – Он перефразировал всю нацистскую трескотню в антибританские и антиамериканские тирады. Они могли его упрятать за распространение нацистских идей, но американцы и англичане без конца всем говорили, как они верят в свободу слова. И они ничего не могли с ним поделать.

Вернер стоял у камина и крутил в руках фарфоровую статуэтку Вильгельма Телля, который был сослан сюда после того, как горничная, убирая, уронила его в раковину и разбила. Фигурку склеили, но остались коричневые полоски на ногах и руках.

Я все старался найти подходящий момент, чтобы рассказать Вернеру, что Тесса встречалась с моей женой и что она хочет забрать детей, но все никак не мог начать.

– Ты видел его? Этого герра Шторха? Ты его встречал?

– Он снова женился, – ответил Вернер. – На вдове часовщика, у которого мастерская в Мюнхене.

Вернер был в темно-сером пиджаке и вельветовых брюках, которые немцы называют манчестерскими. На нем была зеленая рубашка и зеленый галстук из полиэстера, на котором были изображены красные лошади. Я знал, что у него назначена встреча на вторую половину дня с банковскими работниками из Восточного блока. Но даже если бы он мне этого не сказал, я все равно догадался бы, куда он идет, потому что он всегда одевался так по-пролетарски, если отправлялся туда. Его длинное черное пальто с каракулевым воротником, отлично сшитые шерстяные костюмы, не говоря уже об обуви, слишком сильно бросались бы в глаза на улицах Восточного Берлина.

– Полагаю, что Шторх теперь угомонился.

– Он здорово тебя допекал, – напомнил Вернер.

– Ну, я бы этого не сказал.

– А эти дополнительные домашние задания, а вызовы к доске, где он заставлял тебя решать геометрические задачи.

– Это было для меня очень полезно. За эти два года я хорошо выучил математику. Отец был просто изумлен.

Блеснула голубым светом молния, и раздался удар грома.

– И все-таки старый Шторх тебя изводил.

– Он ненавидел англичан. Его сын был убит в ливийской пустыне. Он говорил ребятам из старшего класса, что англичане расстреливали пленных.

– Но это пропаганда, – сказал Вернер.

– Не надо щадить мои чувства, Вернер, – ответил я. – Мы с тобой знаем, что ублюдки есть повсюду.

– Но Шторх никогда не щадил твоих чувств.

– Я был единственный англичанин, на котором он мог отыграться.

– Я никогда не слышал, чтобы ты сказал хоть одно плохое слово о старом Шторхе.

– Он был старый тугодум и подонок, – ответил я. – Ему надо было помнить, что, если я скажу моему отцу, что он был штурмовиком, он вылетит с работы. Но он совсем не понимал этого.

– Мне все-таки надо было донести на него, – сказал Вернер.

– Ты ненавидел его даже больше, чем я.

– Помнишь, как он распространялся насчет еврейских спекулянтов и смотрел все время на меня.

– А ты сказал, не смотрите на меня, мой отец был могильщиком.

– А когда наш старый историк герр Гроссман заболел, Шторх вел уроки истории.

Длинный раскат грома прозвучал снова. Гроза шла над городом, продвигаясь в сторону Польши. Вернер сказал со злобой в голосе:

– Все, что Шторх знал из истории, он почерпнул из нацистской пропаганды. Что из-за еврейских спекулянтов Германия проиграла войну и они же разрушили ее экономику. Директор школы ни в коем случае не должен был поручать уроки истории такому расисту, как этот Шторх.

– Мне кажется, я знаю, что ты сейчас собираешься сказать, Вернер.

Вернер сел на стул, улыбнулся мне и, несмотря на то, что я знал, о чем он заговорит, все-таки начал:

– Он нам рассказывал на уроке истории об одном самом большом негодяе. Уже будучи богатым, тот в несколько месяцев еще больше разбогател. Взял кредит в центральном банке и приобрел угольные шахты, частные банки, бумагоделательные фабрики и газеты. А потом выплатил долг в банк такими девальвированными деньгами, что это вообще ничего ему не стоило.

– Похоже, что ты просмотрел энциклопедию, Вернер, – сказал я. – Гуго Штиннес, да? Я и сам вспоминал о нем на днях.

– Почему же тогда этот русский шпион выбрал себе такое кодовое имя, и почему оно было принято в КГБ?

– Очень хотелось бы знать, – кивнул я.

– Гуго Штиннес был немецким капиталистом, классовым врагом, одержимым ненавистью к большевикам. Что за злая шутка, когда для русского кагэбиста выбирают такое имя?

– А какого типа человек мог бы его выбрать?

– Только очень, очень убежденный коммунист, – ответил Вернер. – Человек, которому абсолютно доверяют его хозяева из КГБ, зная, что он не будет поддаваться влиянию этого имени.

– Ты только сейчас так подумал?

– Думал и раньше, потому что это очень странный выбор для коммунистического агента. А теперь подумал об этом снова, когда так много зависит от его лояльности. И я очень обеспокоен.

– То же самое и я, Вернер.

Вернер помолчал, а потом мизинцем почесал густые брови.

– Когда нацистская партия откомандировала доктора Геббельса в Берлин, чтобы открыть там их первый офис, они использовали тот маленький подвал на Потс-даммерплац, который принадлежал дяде Шторха. Это была вонючая дыра, и сами нацисты называли ее «опиумный притон». Говорят, что дядюшка Шторха ничего с них не брал, и в знак благодарности они дали Шторху работу в партии.

Я смотрел, как дождь промывает крыши соседних зданий. Крыши были изогнутые, горбатые и покрыты черепицей, словно в иллюстрациях к «Ганзель и Гретель». Я больше не думал о старом Шторхе. Я спросил Вернера:

– Почему ему было не использовать свое настоящее имя, Садов. И зачем вообще надо было брать немецкое имя? А если и немецкое имя, то почему именно Штиннес?

– Здесь возникает много вопросов, – ответил Вернер, когда я отвлек его мысли от Шторха. – Если Штиннес был подсунут только для того, чтобы давать нам фальшивую информацию, то эта дама, Миллер, имела задачу только поддерживать задуманный трюк.

– В это нетрудно поверить, Вернер, – ответил я. – Особенно теперь, когда мы знаем, что она не утонула в Хафеле. Когда мы знаем, что она в полном порядке и работает на восточногерманское правительство. Я полностью изменил свое мнение обо всем этом деле.

– Обо всем деле? Она забирала тот материал из автомобиля во время большого приема в Ваннзее. Может быть, она хотела, чтобы ее арестовали? А мы-то были так довольны собой, что хорошо все разработали. И то признание, которое она сделала тебе, может, и это было подстроено?

– Чтобы впутать Брета? Да, Миллер одурачила меня, Вернер. Я поверил всему, что она мне сказала о двух кодовых именах. Я вернулся в Лондон, убежденный, что в лондонском Центре есть другой агент. Я ослушался приказа. Поехал и поговорил с Брамсом Четвертым. И был убежден, что кто-то в лондонском Центре, возможно, Брет, является агентом КГБ.

– Но все это теперь так и выглядит, – сказал Вернер. Он был, как всегда, очень добр и видел, как я расстроен.

– Именно я на это клюнул. Но больше никто не попался и не был одурачен. Дики отвернул нос от этой мысли, а Сайлес Гонт просто рассердился, когда я ему об этом сказал. Я даже начал думать, что кто-то наверху покрывает все это. А правда заключалась в том, что они не были одурачены ею и ее рассказом, а я был одурачен.

– Не обвиняй себя, Бернард. Они ее не видели. Она может быть убедительной, я знаю.

– Она меня одурачила. У нее были никотиновые пятна на пальцах, но не было сигарет! У нее пальцы были в чернилах, но авторучки у нее не было! Она утонула, а мы не нашли ее тела. Как мог я быть таким дураком! Клерк из Восточного Берлина, конечно. Все в лондонском Центре были правы, один я не прав. Я в скверном положении, Вернер. У меня больше опыта оперативной работы, чем у каждого из них. Я должен был видеть ее насквозь. Вместо этого они заставили меня делать все, что им было нужно.

– Это не совсем так, Берни, и ты сам это знаешь. Сайлес Гонт и Дики и все остальные не спорили с тобой и не высказывали своих соображений. Они не поверили твоей версии, потому что им было непривычно поверить в такое.

– И тогда Пош Хэрри передал мне документ, чтобы поддержать версию о том, что в лондонском Центре есть скрытый агент.

– Ты же не хочешь сказать, что и Пош Хэрри вовлечен в это дело?

– Нет, конечно. Пош Хэрри просто тщательно выбранный посредник. Мы сами иногда используем его в таких же целях. Это скорее всего идея Фионы.

– Они разработали чертовски запутанный сценарий, – сказал Вернер, растирая руками лицо. – Ты уверен, что сейчас все правильно себе представляешь? Зачем было им идти на такие трудности? Когда ты забирал Штиннеса из Мехико, тебя чуть не застрелили? Человек КГБ из посольства был застрелен.

– Это была случайная стрельба, Вернер. Павел Москвин, вот кто заставил меня немного пострадать в Восточном Берлине. Если Штиннес тайный агент, то за ним стоит Москвин. Я не могу этого доказать, конечно, но Москвин – это такой твердолобый партиец, которых Москва использует для того, чтобы следить за всеми важными учреждениями и направлять их работу.

– Ты думаешь, Москвин внедрил его без всяких контактов с руководством, через офицера связи или письменно?

– Отшельники – так русские называют агентов, чье истинное лицо известно лишь двум-трем людям на самой вершине руководящей структуры. Единственное письменное свидетельство с его подписью крепко заперто в сейфе в Москве. Часто, когда такой человек умирает, презираемый и неоплаканный, даже его ближайшим родственникам, жене, мужу, детям, не говорят истины.

– Но Штиннес бросил жену. У него даже была ссора с ней.

– Да, – сказал я. – И это убедило меня, что он на самом деле хочет перейти на Запад. И ссора была подлинной, а его рассказ лживым. Я полагаю, мы должны допустить и такую возможность.

– Значит, ты считаешь, что Штиннес относится к отшельникам?

– Для них отшельничество не является столь уж необычным, Вернер. Коммунизм всегда возводит секретность в систему, это его метод, в нем ниспровержение всего. Секретные коды, скрытые имена, тайные чернила, запрет агенту контактировать более чем с двумя другими агентами, чтобы, в случае провала, свести потери к минимуму. Все это не относится только к русским, это отличительная черта любой коммунистической страны. И в этом состоит некоторая привлекательность мирового коммунизма для отчаявшихся одиночек. Если моя догадка верна, Москвин и есть тот единственный человек, которому известна вся эта история. Они наверняка не сказали всю правду команде захвата, которая была в прачечной. И причина была в том, что, если хотя бы еще один человек знал правду, это могло бы увеличить риск раскрытия Штиннеса.

– Человек, приносящий себя в жертву? Что, Штиннес действительно такой? – спросил Вернер. – Я-то расценивал его просто как упрямого и амбициозного человека. Я сказал бы, что Штиннес относится к таким людям, которые посылают на самопожертвование других, а сами остаются позади и делают на этом карьеру.

Вернер высказал как раз то, что мне было труднее всего примирить с реалиями жизни. Именно тогда, когда Штиннес начал свои разговоры о переходе на Запад, я почувствовал, как трудно верить в его искренность. Люди из КГБ, типа Штиннеса, не переходят на Запад и не становятся ни предателями, ни агентами, ни теми, кто обречен провести остаток дней в безвестности, не отмеченный наградами, вне всякой иной деятельности. Как сказал Вернер, Штиннес был из тех, кто посылает других людей испытать эту судьбу.

– Когда он потребуется Москве обратно, она найдет способ его вернуть, – сказал я.

– Готов принять твою версию, – неохотно сказал Вернер, – но многих других ты убедить не сможешь. Им нравится то, что они имеют сейчас. Ты говоришь, что лондонский Центр практически списал Брета. Комиссия по Штиннесу работает вовсю. Если то, что ты говоришь о Штиннесе, правда, то они получат тычок в лицо, приличный тычок. Поэтому ты должен заручиться вескими доказательствами, прежде чем пойдешь и будешь убеждать их, что Штиннес к нам подослан. В этой комиссии люди из разных ведомств, и они говорят друг другу, что Штиннес это большое достижение, которого у нас давно не было. Тебе будет очень трудно убедить их в том, что они попались на этот трюк КГБ.

– Это больше, чем трюк, Вернер, – сказал я. – Если Штиннес пробьет здоровую дыру в лондонском Центре, скомпрометирует департамент в глазах Пятого отдела, запятнает меня и поставит Брета перед департаментским расследованием, все это будет колоссальным триумфом КГБ.

– Я уже был на этой комиссии, – сказал Вернер. – Они верят только тому, во что хотят верить. Направь их лодку на скалы, и тогда только ты один упадешь в воду и начнешь тонуть. Я советую тебе держать свои теории при себе. Держись подальше от всего этого, Берни.

Снова раздались раскаты грома, на этот раз более тихие. Гроза отступала, и сквозь облака начало просвечивать солнце.

– Я и держусь в стороне. Ведь я же сказал Дики, что не пойду на эту комиссию без подробных инструкций в письменном виде.

Вернер посмотрел на меня, полагая, что я шучу. А поняв, что это не шутка, сказал:

– Но это глупо, Берни. Тебе следует сделать так, как я. Пойди к ним и улыбайся на их приветствия, смейся над их маленькими шутками, прими у них сигарету, слушай их идиотские комментарии и старайся выглядеть послушным. А если ты откажешься? Они сразу же расценят тебя как противника. Что они подумают, если ты придешь к ним и скажешь, что Штиннес – это надувательство?

– И что же они подумают? – спросил я.

– Они тут же вытащат все самые мрачные подозрения против тебя. Кто-то из этой комиссии наверняка заявит, что ты тоже агент КГБ, который пытается спасти Брета и свести на нет те прекрасные результаты, которые может дать работа со Штиннесом.

– Я привел Штиннеса, – сказал я.

– Потому что у тебя не было другого выбора. Помнишь, некоторые люди тогда говорили, что ты действуешь очень медленно?

Он посмотрел на часы. Это были часы из нержавеющей стали, а не те золотые, которые он обычно носил.

– Ну, мне на самом деле пора.

У него еще было время, но он что-то нервничал. Вернер делал хорошие деньги на своих вполне законных банковских операциях, но почему-то всегда нервничал, отправляясь на Восток. Иногда я даже сомневался, стоило ли ему это делать.

– Где твоя машина? – спросил я.

– Не беспокойся, там совсем немного дел. Несколько подписей в подтверждение прибытия товара. Чем скорее я получу расписку, тем скорее мне переведут деньги через банковское поручение… и вообще поеду лучше на S-бане. Доберусь до Фридрихштрассе, а там всего пять минут.

– Я пройдусь с тобой до станции у зоопарка и посажу тебя на поезд, – сказал я.

Я все еще не сказал ему ничего о Фионе и детях.

– Оставайся здесь, Берни. Промокнешь.

Когда мы спустились вниз, Лизл Хенних сидела в столовой. Это была просторная комната, глядящая окнами на унылый двор. Панели и шкафы были выкрашены в кремовый цвет. Потертый линолеум у входа был прикрыт старым восточным ковром, на стенах в рамках висели офорты с изображением сцен из немецкой сельской жизни, и только одна картина резко отличалась от других. Это был рисунок Георга Грожа, на котором был обезображенный солдат, ветеран войны. Картина была исполнена ярости, злобы и отчаяния. Как раз под ней за столом у окна сидела Лизл. Ближе к полудню она всегда сидела здесь. На столе рядом с ней возвышалась обычная стопка газет. Она жить не могла без них, и горе было тому, кто пытался прервать ее чтение. Каждое ее утро было заполнено этим чтением, колонка за колонкой: новости, объявления, слухи, театр, обзоры о концертах, цены и даже реклама. Ну, а теперь она закончила читать газеты, и с ней можно было общаться.

– Вернер, дорогой, спасибо тебе за прекрасные цветы, миленький. Подойди и поцелуй свою Лизл.

Он так и сделал. Она оглядела его с ног до головы.

– На улице холодно. Ты замерзнешь в этом плаще, дорогой. Ужасная погода.

Узнала ли она одежду Вернера, в которой он всегда посещал Восточный Берлин?

– Тебе надо было надеть теплое пальто.

Она была крупная женщина, и старомодное черное шелковое платье с кружевным передом не помогало ей скрыть полноту. Ее волосы были сбрызнуты лаком, когда-то красивое лицо было очень густо, но умело накрашено, на ресницах слишком много туши. Если бы она появилась в таком виде где-нибудь на сцене, это было бы в порядке вещей, но в холодном беспощадном свете полудня это выглядело гротескным.

– Сядьте и выпейте кофе, – сказала она, сопровождая слова королевским жестом.

Вернер посмотрел на часы, но сел, как ему было сказано. Лизл Хенних защищала его еврейских родителей, а когда он остался сиротой, вырастила его, словно родного сына. Они никогда не выказывали явно свою взаимную привязанность. Был выработан такой стиль поведения: Лизл приказывала, Вернер повиновался.

– Кофе, Клара! – громко сказала она. – Zweimall, два раза!

Откуда-то из кухни послышался отзыв «девушки» Клары, которая была только немногим младше Лизл. Высочайшее приказание было принято. Лизл ела свой обычный завтрак: маленький кусочек сыра, пару вафель, яблоко и стакан молока. Если не считать нас, обеденный зал был пуст. Там было около дюжины столов, со столовыми приборами, бокалами и пластиковыми розами, но только на одном лежали льняные салфетки. Это означало, что только этот стол будет использован во время сегодняшнего ленча. Немногие из гостей Лизл приходили на ленч; как правило это были занятые люди, отсутствующие целый день, а более мелкие продавцы не могли позволить себе ленч ни у Лизл, ни где-нибудь еще.

– Ты принес мне то, что я просила? – спросила Лизл у Вернера.

– Я забыл, Лизл. Мне очень жаль. – Вернер был в смущении.

– Ну, конечно, у тебя есть более важные дела, – сказала Лизл с такой мученической улыбкой, что это было все равно, как повернуть нож в ране, нанесенной Вернеру.

– Я сейчас принесу, – сказал Вернер, поднимаясь.

– А что это такое? – спросил я. – Я доставлю тебе это, Лизл. У Вернера назначена важная встреча. Я сейчас иду на станцию у зоопарка S-бана. Что тебе принести на обратном пути?

Я-то догадывался, что ей нужно. Обыкновенный карандаш для бровей. Она считала такие карандаши основным аксессуаром для косметики. Когда болезнь суставов сделала для нее трудными прогулки по магазинам, она только Вернеру доверяла приобретение косметики в специальном магазине. Но это был такой секрет, что даже я не был в него официально посвящен. Я знал об этом только потому, что однажды услышал от Вернера.

– Вернер принесет. Это не так срочно, – сказала Лизл.

Клара внесла поднос с кофейником и с лучшими чашечками – теми, что расписаны подсолнухами, – и с коржиками в виде полумесяца на серебряном блюдечке. Клара знала, что Вернер их очень любит.

В обеденный зал вошел мужчина в коричневой кожаной куртке и в серых брюках и положил свою наплечную сумку как раз у того стола, где лежали льняные салфетки. Он улыбнулся Лизл и ушел, не сказав ни слова.

– Западники, – объяснила Лизл, применив словечко, которое берлинцы придумали, чтобы называть так туристов из Западной Германии. – У них здесь ленч каждый день.

– Семья со взрослыми сыновьями. Я их видел, – сказал Вернер.

Даже еще не слыша акцента, берлинцы всегда легко узнавали приезжих, хотя трудно было сказать, чем они отличаются от самих жителей Берлина. Лица у них были более или менее такими же, одежда тоже. Но в их манерах было что-то такое, что отличало их от «иностранцев», – так они называли западноберлинцев.

– Они ненавидят нас, – сказала Лизл, которая всегда была склонна к крайностям.

– Западники ненавидят нас? Глупости, – сказал Вернер.

Он снова посмотрел на свои часы и отпил кофе.

– Они ненавидят нас. Они обвиняют нас во всем плохом, что случается.

– Они считают, что из-за берлинцев с них берут высокие налоги, – сказал я. – Многим западным немцам жаль платить деньги за поддержку Западного Берлина. Но все большие города в мире содержатся за счет центрального правительства.

– Нет, здесь есть что-то большее, – возразила Лизл. – Даже само слово «Берлин» они не любят и стараются его избегать у себя в Федеративной Республике. Если им нужно эффектно назвать новый товар: мыло, духи, радиоприемник или мотоцикл, они назовут «Нью-Йорк», «Рио» или «Париж», но никогда не «Берлин». Это слово исключено, никто такой товар не купит.

– Они не то чтобы ненавидят нас, – сказал Вернер. – Но они обвиняют нас во всем том, что произошло в этой холодной войне. Не важно, что решения принимают в Бонне и Москве. Виноват все равно Берлин.

Вернер был достаточно дипломатичен, чтобы принять сторону Лизл.

– Я об этом ничего не знаю, – сказал я. – Только Бонн получает больше ударов, чем должен получать, и платит больше денег, чем должен платить.

– В самом деле? – усомнилась Л изл.

Она не была в этом убеждена. Она вообще не любила платить налоги.

Я сказал:

– Очень удобно для ГДР, что существует только одна Германия, которая платит. Репарации Израилю поступают только из западной половины Германии. После войны долги, сделанные гитлеровским Третьим рейхом, признаны только Западной Германией. А теперь, когда ГДР предлагает освобождать политических заключенных за выкуп, платить будет снова западная часть страны. Но когда во всем мире хотят выразить свое предубеждение против немцев, они никогда не скажут вам, как сильно они ненавидят этих немцев на Востоке. Оказывается, эти и так много страдали. Все антигерманские чувства направлены против перегруженных налогами и работой западных немцев, за счет которых живет высокооплачиваемая и некомпетентная бюрократия общего рынка. Это они обеспечивают их прибыли, чтобы те могли продавать все больше и больше вина и масла русским по грабительским ценам.

– Бернард тоже стал западником, – сказала Лизл.

Это была шутка, но в ней было совсем немного юмора. Вернер проглотил последний коржик и встал, чтобы попрощаться с Лизл. Она никак не отреагировала на наши слова и на наши поцелуи. Она не любила западников, даже если они приходили каждый день на ее ленч.

С Вернером я прошел по Кантштрассе до станции у зоопарка. Дождь прекратился, но с деревьев капало, и воздух был наполнен влагой. Станция, как всегда, была переполнена, везде толпились люди. Японские туристы фотографировали друг друга. Пара – мужчина и женщина в меховых пальто до колен – покупала цветные открытки. Растрепанные парень и девушка в блестящих кожаных шортах пели что-то, тренькая на гитаре. Французские солдаты, нагруженные амуницией, залезали в грузовик. Две молодые девушки продавали вышитые бисером картины. Пожилой человек с пепельным пони собирал деньги в пользу животных. Молодой бородатый парень спал прямо на асфальте. Шикарно одетая молодая дама держала ребенка на вытянутых руках, чтобы его тошнило прямо в сточную канаву. И среди всего этого – двое молодых полицейских, которые не замечали ничего. Обычная картина на этой станции. Здесь была самая середина Старого Мира. Здесь ходили поезда внутриберлинской железной дороги и еще два поезда из Парижа, идущие на Варшаву и Москву.

Я прошел с Вернером на станцию и купил билет, чтобы вместе с ним пройти на платформу. Старинная городская железная дорога на эстакаде S-бан позволяла кратчайшим путем проехать из центра Западного Берлина в сердце Восточного Берлина на Фридрихштрассе. Наверху на платформе было прохладно, поезда, проезжая, обдавали потоком воздуха и гнали по платформе обрывки бумаги. Станции были похожи на огромные стеклянные ангары для самолетов и были подняты над улицами на вычурных чугунных опорах.

– Не беспокойся об этом косметическом карандаше для Лизл, – сказал я Вернеру. – Я прихвачу его на обратном пути.

– А ты знаешь, какой ей нужен цвет?

– Конечно, знаю. Ты всегда оставляешь их где попало.

– Надеюсь, что ты не прав в отношении Штиннеса, – сказал Вернер.

– Забудь пока об этом. Поезжай туда, подписывай свои бумаги и возвращайся. Забудь обо мне и департаменте. Забудь обо всем этом до тех пор, пока не вернешься сюда.

– Я, может быть, останусь там на ночь, – ответил Вернер. – Мне надо повидать кое-кого с утра, а у пунктов паспортного контроля всегда длинные очереди, особенно в те часы, когда люди возвращаются из театров.

Поезд, направляющийся на Фридрихштрассе, пришел, но Вернер решил его пропустить. Мне показалось, что ему не очень-то хотелось ехать. Это было так непохоже на Вернера. Он мог быть импульсивным, но нерешительным я его не видел. Мне казалось, что ему на пользу неожиданные для меня перемены в его жизни. Он сейчас был без Зены и жил холостяком в комфортабельной квартире, которую оборудовал над гаражом. Теперь он что-то медлил. Это был для меня отличный случай рассказать ему, как Фиона приезжала в Голландию и говорила с Тессой о детях. Но я ему так ничего и не сказал.

– Где ты будешь ужинать? – сказал я, отдавая дань обычным разговорам, которые ведутся на вокзалах и в аэропортах.

– У меня есть знакомые в Панкове, они меня пригласили.

– А я их знаю? – поинтересовался я.

– Нет, ты их не знаешь.

– А когда завтра вернешься?

– Да ладно тебе, Берни. Ты иногда еще назойливее, чем Лизл.

Подошел его поезд.

– Будь осторожен, – сказал я, когда он вошел в вагон.

– Все будет в порядке, Берни.

– Но, может быть, они этого не знают, – сказал я.

Вернер улыбнулся, двери закрылись, и поезд тронулся. После того как он отъехал, на платформе стало еще холоднее, а может быть, мне это только показалось.