Глория выражала свою любовь ко мне с такой неистовой страстью, что это меня даже пугало. Я думал, может быть, она считает, что это будет ее единственная страсть в жизни. А может быть, это для нас обоих единственный шанс обрести счастье на всю жизнь. Или, может быть, все это лишь следствие ее юности? В ней было заключено так много совершенно разных свойств: удивительный друг, практичный сослуживец, отличный сексуальный партнер и заботливая мать для моих детей. Иногда я видел в ней исполнение всех своих надежд и мечтаний, а временами она представлялась мне очаровательной юной девушкой, только становящейся женщиной, а я сам – самонадеянным развратником средних лет.

Так прекрасна любовь, и Глория щедро давала все, что требовало мое глубокое чувство. Но быть любимым – это нечто совсем другое. Быть любимым – это значит страдать от своеобразной тирании. В некоторых случаях это не сопряжено с серьезными жертвами, но Глория предъявляла на меня такие права и вела себя так, как могут вести только очень юные или очень старые женщины. Она так и не могла понять, почему я не приглашаю ее жить постоянно в моем доме на Дюк-стрит. Она обижалась, если я проводил хотя бы один вечер не с нею. А когда она была со мной, то обижалась, если я хотя бы на час брал в руки книгу, потому что это удовольствие я не мог разделить с ней. Но больше всего она не любила мои заграничные поездки, а я должен был ездить и часто старался ничего ей не говорить до самого момента отъезда.

– Снова в Берлин! – сварливо сказала она, когда я сообщил ей о предстоящей поездке.

Мы стояли в кухне, Зена и Вернер уехали в свой отель.

– Но это не моя идея, – сказал я. – Берлин – это моя работа. Никто не может меня заменить. Если я не поеду на этой неделе, все равно придется ехать на следующей.

– А что такое важное случилось в Берлине?

– Ничего особенного, рутинная работа, надо кое-что уточнить, в обычных рапортах всего не скажешь.

– Почему же? – В ее голосе послышалось беспокойство, которое я не сразу уловил. Мне бы стоило отнестись к этому более внимательно.

– Лучше все услышать самому за кружкой пива. Иногда подробности важнее, чем сам доклад. И мне надо увидеться с Фрэнком Харрингтоном.

– Сплошная пьянка, не так ли?

– Ты же знаешь, что я не хочу ехать, – сказал я.

– Ничего такого я не знаю. Вижу только, как ты говоришь о Берлине с такой любовью и нежностью, что я начинаю ревновать. Женщина не может конкурировать с городом, дорогой.

Она улыбнулась холодной улыбкой, оставаясь при своем мнении. Она совсем не умела скрывать свои чувства, и это было одно из ее качеств, которое мне очень нравилось.

– Но это место, где я вырос, милая. Когда мы встречаемся с Вернером, мы вспоминаем наше детство. Разве можно удержаться от воспоминаний, когда встречаешь своего школьного друга? Это же мой дом.

– Ну, конечно, как тут удержаться, дорогой. Тебе не стоило так уж защищать такую грязную старую шлюху. И как это я на самом деле стала ревновать тебя к этой уродливой куче кирпича?

– Я вернусь так скоро, как смогу, – ответил я.

Прежде чем выключить свет на кухне и в холле, я включил свет наверху лестницы.

В полутьме падающий сверху свет образовывал ореол вокруг ее головы. Когда я повернулся, чтобы заговорить с ней, она обняла меня и страстно поцеловала. Мне редко приходилось обнимать девушку такого же роста, как я сам. И в ней была сила, которая возбуждала меня. Она шептала:

– Ты любишь меня? Любишь?

Я крепко обнял ее.

– Да, – ответил я.

Я не мог ответить иначе. А правда была в том, что я сам не знал, люблю я ее или нет. Все, что я знал, это что мне очень ее не хватало, когда мы были не вместе. Если это еще не любовь, то я понимал, что она наступит.

– Да, люблю, – ответил я.

– О, Бернард, дорогой! – Она просто закричала от радости.

– Тише, разбудишь детей.

– Ты всегда боишься разбудить детей. Мы не разбудим их, а если и разбудим, то они тут же заснут. Пойдем спать, Бернард. Я так люблю тебя.

Мы на цыпочках тихонько прошли мимо комнат детей и няни. Я хотел было зажечь в спальне верхний свет, но потом передумал и, нагнувшись, включил лампу у прикроватного столика. И, сделав еще шаг, споткнулся о большой и тяжелый чемодан, стоящий у постели. Я потерял равновесие и растянулся на полу, наделав столько шума, что мог разбудить целую улицу.

– Что за чертовщина, – сказал я, сидя на ковре и потирая голову в том месте, которым я ударился о кровать.

– Прости меня, дорогой, – сказала она, зажигая свет в ванной комнате, чтобы лучше видеть и помочь мне подняться.

– Что это такое? Ты поставила здесь эту вещь?

Я не хотел, чтобы мне помогали подниматься на ноги. Просто мне хотелось, чтобы спальня не превращалась в полосу препятствий.

– Это мой, – шепотом сказала она.

Она постояла немного, а потом вернулась в ванную и намазала лицо кремом, чтобы снять косметику.

– Бог мой, Глория! Откуда это здесь?

Длительное время она не отвечала, а потом открыла дверь ванной и сказала:

– Это мои вещи.

Она сняла свитер и бюстгальтер, умылась и почистила зубы, смотрясь в зеркало над раковиной, будто меня вовсе здесь не было.

– Вещи?

– Одежда и книги. Я не въезжаю сюда, Бернард. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я жила здесь. Чемодан полежит до завтрашнего утра, потом я его уберу.

Она вынула зубную щетку изо рта, чтобы сказать все это, и теперь стояла и смотрела на себя в зеркало, будто обращалась к самой себе.

– Но почему ты поставила его посередине спальни? И почему вообще принесла сюда? Не могла оставить внизу?

Я начал раздеваться, бросая одежду на стул. Один ботинок ударился в стену с большей силой, чем я рассчитывал.

Она закончила свои дела в ванной и появилась в отделанной оборками ночной рубашке, которую я еще ни разу не видел.

– Ванная свободна, – сказала она. И потом добавила: – Миссис Диас, твоя уборщица, будет доставать пылесос из шкафа под лестницей.

– Ну и что же?

– И она спросит меня, что это за чемодан. Или спросит тебя. А теперь ты сам все знаешь. Мне кажется, что так лучше. Я задвину его под кровать. И буду брать из него вещи, которые мне понадобятся. А потом задвигать его обратно. Я прошу извинить меня, дорогой. Но ты сложный человек.

– Все в порядке, – сказал я, хотя был обижен и не смог скрыть этого.

Этот глупый случай с ее чемоданом испортил настроение нам обоим. Когда я вернулся из ванной, она лежала на кровати свернувшись, уткнув голову в подушку и спиной ко мне. Я лег рядом, обнял ее за плечи и сказал:

– Извини меня. Я должен был смотреть, куда иду.

Она не обернулась ко мне и лежала, уткнувшись в подушку.

– Ты очень изменился в последнее время, Бернард. Ты отдалился от меня. Я что-то делаю не так?

– Ничего ты не сделала.

– Может быть, это Дики? Он все эти дни прямо как сумасшедший медведь. Говорят, даже порвал со своей любовницей.

– Тебе известно, что он виделся с Тессой Косински?

– Ты же сам мне говорил, – ответила она, все еще уткнувшись лицом в подушку.

– Разве?

– Друг Дафни увидел их в отеле. Ты мне сам все рассказывал. Я знаю, что тебя это беспокоило.

– Да это просто сумасшествие.

– Почему? – спросила она.

Она повернула ко мне лицо. Она знала мой ответ, но хотела его услышать.

– Тесса – сестра одного из работников разведки, который сейчас сотрудничает с КГБ. Для Дики было бы нормально иметь с ней обычные отношения. Для Дики было бы нормально встречаться с ней по делам его службы. Но государственная измена и супружеская неверность имеют много общего. Дики встречается с Тессой украдкой, а такого рода встречи очень нервируют нашу службу внутренней безопасности.

– Из-за этого он ее и оставил?

– А кто тебе сказал, что он ее оставил?

– Иногда я думаю, что ты не доверяешь даже мне.

– Кто же тебе сказал, что он ее оставил?

Глубокий вздох.

– Это она бросила его.

– А почему ты думаешь, что это его инициатива?

– Падение нанесло вред твоей голове. Ты не понял этого, дорогой?

– Понял, но все-таки отвечай на мой вопрос.

Она провела пальцем по моему лицу и по губам.

– Ты сам только что сказал мне, что он может все потерять из-за этой связи. Естественно, я предположила, что он и был тем, кто решил ее порвать.

– И это единственная причина?

– Он – мужчина, а мужчины эгоистичны. И если придется выбирать между работой и женщиной, они бросают женщину. Всем известно, каковы мужчины.

Это, без сомнения, относилось и к ее страхам за меня.

– Тесса дала пинок Дики, но он изображает это в ином виде: волевой Дики, который знает, что лучше для них обоих, и бедная Тесса с разбитым сердцем, старающаяся как-то собрать осколки своей прежней жизни.

– Он такой и есть, – сказала Глория. – Он – худший экземпляр мужского шовинистического свинства. Неужели Тесса действительно его любила?

– Я так не думаю. Она просто сама не понимала, любила его или нет. Полагаю, он ее забавлял, а это все, что было нужно. Она ляжет в постель со всяким, кто ее позабавит. Иногда я думаю, что Тесса вообще неспособна любить.

– Ты мне говоришь ужасно дрянные вещи, дорогой. Она тебя обожает, и ты сам говорил мне тысячу раз, что пропал бы без ее помощи.

– Это верно, но мы-то говорим о любви.

– Наверное, ты прав. Любовь совсем другое дело.

– У них не было любви, у Дики и Тессы, – сказал я. – Если бы они любили друг друга, ничто не смогло бы их разлучить.

– Как тебя и меня?

– Да.

– Как же могла твоя жена позволить тебе уйти. Она, наверное, сумасшедшая. Я просто обожаю тебя.

– Тесса виделась с Фионой, – сказал я неожиданно для самого себя.

Я сначала не хотел говорить ей об этом. Но ведь она для меня не чужая. Лучше, если она будет знать все. Всегда наступает момент, когда работа и личная жизнь переплетаются. На работе говорить неправду или полуправду не годится. В делах с женщинами это проходит несколько легче.

– Твоя жена приезжала сюда?

– Они встретились в Голландии, у их тетушки.

– И чего же хотела твоя жена?

– У тетушки был день рождения. Обе сестры каждый год приезжают отпраздновать его.

– Она приезжала не для этого. Она хотела еще чего-то.

– Откуда ты знаешь?

– Я просто знаю твою жену, Бернард. Я постоянно о ней думаю. Она приехала в Голландию навестить тетушку и увидеть сестру, имея еще какую-то главную причину. Она чего-то хочет. Скорее всего не по делам департамента. У нее есть для этого другие пути. Она хочет чего-то от тебя.

– Она требует детей, – сказал я.

– Ты не должен их отдавать.

– Она сказала, только на праздники. А потом она вернет их.

Я все еще пытался убедить себя, что так оно и будет на самом деле. Я думал, что Глория поддержит эту надежду, но она не сделала этого.

– Какая же мать отправит детей обратно, если ей неизвестно, когда она их снова увидит, да и увидит ли вообще?

Мнение Глории не прибавило мне оптимизма. Я был сыт всем этим по горло. Я был тем человеком, который хочет выпить еще, но всячески сопротивляется этой мысли.

– Вот что я думаю, – сказал я. – Если она пойдет в суд, то может выиграть дело. Я хочу знать на этот счет все законы.

– И ты собираешься обратиться к своему тестю?

– Я еще не решил. Она просила достаточно мягко и только на праздники. Если я ей откажу, суд может посчитать, что это отказ в ее резонной просьбе. И это может сработать против меня, если она решится пойти на судебное разбирательство.

– Бедненький, дорогой мой, что за забота свалилась на тебя. Тесса сказала тебе об этом на прошлой неделе, когда ты был у нее?

– Да, – ответил я.

– Вот почему ты с тех пор в таком отвратительном настроении. Хорошо, что я теперь знаю. Я-то думала, что, может быть…

– Что?

– Ты и Тесса, – ответила Глория.

– Я и Тесса?

– Ты же знаешь, как она хочет затащить тебя в постель.

– Но я не хочу ложиться с ней в постель, – возразил я.

– А теперь кто кричит так, что может разбудить детей?

– Мне нравится Тесса, но совсем по-другому. И, кроме всего прочего, она замужем за Джорджем. А у меня есть ты.

– Вот это ее и привлекает. Ты как приз.

– Чепуха.

– Ты говорил Вернеру, что Фиона и Тесса виделись? Что Фиона требует детей?

– Нет.

– Но Вернер твой лучший друг.

– Он не может ничем помочь. Он будет только изводить себя, беспокоясь обо мне. Не стоило впутывать его в эту историю.

– Ты должен был сказать ему. Он рассердится, решив, что ты ему не доверяешь. Он легкоранимый человек, это все знают.

– Может быть, и лучше было бы сказать, – согласился я, вовсе не уверенный, что это будет на самом деле лучше.

– Когда тебя вызовут на эту комиссию?

– Не знаю.

– Ходят слухи, что ты отказываешься идти.

– О, да.

– Это правда?

– Нет, это неправда. Дики сказал мне, что комиссия назначила для меня время, но я потребовал письменного распоряжения от Дики.

– Распоряжения, чтобы пойти на комиссию?

– Я хочу получить письменный приказ, где было бы обозначено, что я могу им говорить.

– А Дики его тебе не дает?

– Он не дал Вернеру даже устных указаний насчет того, что можно говорить комиссии.

– Просто отказался?

– Он пришел в волнение и изменил предмет разговора. Ты же знаешь, какой он, этот Дики. Если я спрошу его еще раз, он разыграет обморок и его доставят домой на носилках.

– Но ведь все дают показания комиссии. Не заходишь ли ты слишком далеко, дорогой?

– В комиссии есть и не наши люди.

– Да, из МИ-5.

– Меня никто не уполномочивал говорить этим людям из МИ-5 что-либо о нашей операции.

– Ну и упрямый же ты, – рассмеялась она.

– Просто это не прерогатива такой сборной комиссии. Их было до этой уже достаточно много. Но похоже, что они спихнули Брета в эту комиссию, чтобы иметь время поразмыслить, начинать ли по его поводу расследование. Если Брет подозревается… если Брет может оказаться агентом КГБ, почему я должен идти туда и раскрывать ему все?

– Если Брет действительно под подозрением, члены комиссии должны об этом знать, – сказала Глория. – Ты не даешь показаний, потому что опасаешься, как бы они не попали к русским.

– Я рад, что ты так думаешь, – сказал я. – Но они на самом деле хитрее. Они хотят использовать меня против Брета как тупое орудие. Это и есть настоящая причина, почему я не хочу туда идти.

– Что ты имеешь в виду?

– Эту комиссию называют комиссией Штиннеса, а на самом деле это комиссия Ранселера. Что за фрейдистская уловка? Все дело в том, что эта комиссия интересуется Штиннесом только как источником информации, направленной против Брета. И если они наконец затащат меня к себе, они не будут спрашивать о том, как я заполучил Штиннеса, они будут делать все, чтобы расставить капканы для Брета.

– Но если Брет на самом деле виноват, что в этом плохого?

– Пусть достают свои собственные доказательства. Они думают, что я буду играть в их игры. Они думают, я буду сотрудничать с ними, стараясь доказать, что я белее снега. Дики уже предупредил меня об этом. Я должен быть счастлив, что подозрение пало на Брета и они уже менее склонны считать меня сообщником Фионы.

– Я уверена, что он имел в виду не это, – сказала Глория.

– Он имел в виду именно это.

– Ты считаешь, что департамент тебе не доверяет. Но по отношению к тебе нет никаких ограничений, совсем никаких. Я получаю каждый день материалы из управления. Если бы там был хоть малейший намек об ограничении, я бы знала.

– Может быть, ты и права. Но есть еще и негласные подозрения. Может быть, это способ держать меня в напряжении, но мне это не нравится. И мне не нравится, когда Дики говорит, что я могу свободнее дышать, пока Брет на подозрении.

– А ты не думаешь, что генеральный директор создал эту комиссию, чтобы провести расследование по поводу Брета Ранселера?

– Комиссия была задумана кем-то, кто стоит еще выше по служебной лестнице. Старик не позвал бы людей из МИ-5 помогать нам в стирке грязного белья, если бы не было приказа сверху.

– Приказа сверху?

– Я вижу здесь руку кабинета министров. Координатор по разведке и безопасности – это единственный человек, который может приказать как нам, так и МИ-5 все, что ему угодно. Наш ГД сделал вид, будто это его идея, чтобы не унижать наш департамент.

– Унижать тем, что МИ-5 расследует дело одного из наших людей?

– Это только моя догадка, – сказал я.

– Но если Брет действительно виновен, разве имеет значение способ, каким его разоблачат?

– Это если он действительно виновен. Однако нет достаточно веских свидетельств. Или Брет – суперагент, который никогда не делает ошибок, или он принесен в жертву.

– В жертву, но кем?

– Ты не видела, какая паника возникла в кабинете начальства, когда стало ясно, что в департамент внедрился агент. Просто истерика. На следующий же день Дики вдруг вспомнил все странные подробности поведения Брета, когда они с ним ездили в Киль. Дики был поражен тем, как изменилось поведение человека из КГБ по отношению к Брету во время их второй встречи. Вот отсюда и произошла эта истерика.

– Но говорят, что Брет повел себя неверно в той засаде. В автоматической прачечной, – сказала Глория.

– Сначала и я думал так же. А теперь я склоняюсь к тому, что это свидетельствует в пользу Брета. Парень, который ворвался в дверь, крикнул нам: «Идем!» Почему он так крикнул? Может быть, он думал, что Брет и есть Штиннес? Он ожидал, что кто-то выбежит вместе с ним? Некто старается убедить всех, что Брет задумал ликвидировать Штиннеса. Но это не так. Это было запланировано как побег, я теперь ясно вижу. И не забывай, что Брет мог подобрать тот автомат, который валялся на полу, и пристрелить меня.

– А бомба под автомобилем?

– Они как раз и думали, что Брет в автомобиле.

– И ты считаешь, что это оправдывает Брета?

– Я сказал тебе, эти в масках хотели освободить Штиннеса.

– Или похитить его, – сказала Глория.

– Но не на мотоцикле.

– Но если Брет полностью невиновен, еще многое придется объяснить. Что же тогда с этим меморандумом кабинета министров, который Брет послал в Москву?

– Считается, что в Москву пошла копия Брета. Но в департаменте был всего лишь один экземпляр меморандума. А почему Фиона не могла послать фотокопию в Москву? У нее же был доступ.

– И использовала это, чтобы ложно обвинить Брета?

– Я только хочу сказать, что все доказательства против Брета не совсем основательны. Мы даже не уверены, что Москва получила рапорт, который шел за меморандумом. Нет ни единого доказательства, которое бесспорно уличило бы Брета.

– Но нельзя совместить эти два события, Бернард. Ты говоришь, они положили бомбу под автомобиль, где сидел Штиннес, думая, что там Брет. Но если Москва хочет, чтобы вина пала на Брета, зачем его убивать? Эти события несовместимы.

– Оба исхода устраивали Москву. Если бы бомба убила Брета, департамент пришел бы в паническое состояние. А теперь они держат Брета под контролем и смотрят, с кем он видится и что предпринимает. Каждый знает, что если Брет виновен, то он попадет в лапы следователя. Особенно, если Штиннес придумает для него трудные вопросы. Они успокаивают себя мыслью, что Брет будет полностью сотрудничать со следствием, чтобы избежать приговора с большим сроком тюрьмы. Но если бы Брет был мертв, положение не рисовалось бы в таком розовом свете. Было бы невозможно таскать каштаны из огня. Мы должны были бы копать весь архивный материал, перепроверять связи Брета и решать сложную задачу, что мы должны делать после перехода Фионы на их сторону.

– Но если мертвый Брет хуже для нас, чем живой Брет, почему бы им не попытаться снова?

– У них нет боевой группы, которая сидит в посольстве в ожидании приказа. Подобные убийства планируются и утверждаются. А боевую группу надо сформировать и снабдить фальшивыми документами. Там, в этой прачечной, у них все пошло паршиво. Поэтому, наверное, сейчас руководители КГБ совещаются и вырабатывают решение. На это требуется время.

Чего я не сказал, так это то, что Фиона могла быть в числе тех, кто выступает против еще одного покушения на Брета. Я подозревал, что жизнь Брета во многом зависит от нее.

– А как ты думаешь, Брет знает, что он в опасности?

– Все это только теоретически, Глория. Все это может быть совсем не так. Брет действительно может оказаться тайным агентом КГБ.

– Могут ли они заставить тебя пойти на эту комиссию?

– Наш старик ГД не захочет снова обращаться в канцелярию совета министров и объяснять им, что со мной трудно сладить. Но только сам координатор может мне приказать сотрудничать с комиссией. Думаю, что ГД потянет время, в расчете, что комиссия примет решение без меня. Во всяком случае, у меня есть время перевести дыхание. Ты же знаешь, что такое наш департамент. Если они настаивают на моей явке на комиссию, то должны написать мне письменное распоряжение. Тогда я тоже изложу им письменно свои возражения. Во всяком случае, ничего не произойдет, пока я не вернусь из Берлина.

– Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

– 0,Бернард. Почему это не может подождать неделю? Мне надо обсудить с тобой так много вещей.

– Ты о чем? – Меня очень встревожили печальные нотки в ее голосе. – Об этом чемодане?

– Нет, – ответила она слишком быстро. Поэтому можно было догадаться, что настоящий ответ был «да».

– А что в нем?

– Одежда, я же тебе сказала.

– Еще одежда? Весь дом теперь заполнен твоей одеждой.

– Не весь, – сказала она резко, явно рассерженная, и добавила печально: – Я знала, что ты скотина.

– Но ты помнишь, о чем мы договорились, Глория? Мы не собирались строить свои отношения на постоянной основе.

– И я только твоя девушка на уик-энд, не больше?

– Если хочешь, думай так. Но ты знаешь, что других девушек у меня нет, если ты это имеешь в виду.

– Ты совсем не думаешь обо мне.

– Конечно, думаю. Но мне нужно самому хоть немного места в гардеробе. Не могла бы ты часть платьев отвезти обратно в дом родителей… Или, может быть, как-то менять вещи постепенно.

– Я должна была знать, что ты меня не любишь.

– Я люблю тебя, только мы не можем жить вместе всю неделю.

– Почему?

– Много причин… дети и Нэнни и… знаешь, я еще не готов для таких семейных сцен. Мне нужно дышать свободно. И моя жена только что ушла.

Слова сыпались потоком, но ни одно не звучало для нее убедительно.

– Ты пугаешься слова «женитьба», верно? Тебя это просто страшит.

– Но я даже пока не разведен.

– Ты сказал, что твоя жена может обратиться в суд и отобрать детей. А вот если бы мы поженились, суд был бы к нам более мягок и позволил бы их оставить.

– Может быть, ты и права, но нельзя жениться не разведясь, а суд не станет благожелательно смотреть на двоеженца.

– Или на отца, который живет со своей любовницей. В этом все дело?

– Я этого не говорил.

– Ты говоришь со мной, как с ребенком. Я просто ненавижу тебя.

– Мы обсудим все это, когда я вернусь из Берлина. Но в решении должны принимать участие и другие. Как ты думаешь, твои родители будут довольны, если ты переселишься ко мне?

– А тебя очень заботит, что скажут мои родители?

– Да, меня это беспокоит, и мне не все равно.

Она заплакала.

– Что-то не так, дорогая? – спросил я, хотя прекрасно знал, что все не так. – Не беспокойся. Ты еще совсем молода.

– Я ушла от родителей.

– Ушла?

– В чемодане все мои вещи – книги, рисунки и кое-что из одежды. У меня был ужасный скандал с матерью, и отец стал на ее сторону. Я понимаю, почему он так поступил. С меня хватит домашних скандалов. Я собрала вещи и ушла. Больше я туда не вернусь.

Я почувствовал себя совсем неважно. Она продолжала:

– Я никогда не вернусь к ним. Я так им и сказала. Моя мать говорила мне ужасные вещи, Бернард.

Она заплакала еще сильнее и положила голову мне на плечо, я чувствовал, как у меня по коже катятся теплые слезы.

– Спи, дорогая. Мы поговорим об этом завтра. Самолет отправляется после ленча.

– Я здесь не останусь. Ты же этого не хочешь. Ты же сам так сказал.

– Ради Бога…

– Я здесь не останусь. У меня есть друзья, к кому я могу пойти. Не беспокойся, Бернард. К твоему возвращению из Берлина здесь не останется ни одной моей вещи. В конце концов, мы можем увидеться, когда ты на самом деле этого захочешь.

Она рыдала у меня на руках, но я уже ощущал какую-то твердость в ее голосе. Был только один способ убедить ее остаться – обещать на ней жениться, но я не мог заставить себя сделать это. Она отвернулась от меня и легла, как-то неудобно обхватив себя руками. Я еще долго не мог заснуть, а она все продолжала тихо всхлипывать. Я знал, что ничего не могу поделать. Ничего нельзя противопоставить горю юности.