Мы отпраздновали годовщину свадьбы Вернера и Зены. Это не было точной датой, но Глория предложила устроить обед в честь Фолькманов, раз уж они приехали в Лондон по вызову комиссии.

Глория не была великой кулинаркой. Она приготовила салат и телячьи отбивные, а на торте из магазина было написано шоколадом: «Поздравления Зене и Вернеру».

Не без некоторых опасений я разрешил детям остаться с нами за столом. Я предпочел бы, чтобы они пообедали с Нэнни наверху, но в этот вечер она была свободна и отправилась на встречу со своими друзьями. Поэтому дети сидели с нами за столом и смотрели, как Глория играет роль хозяйки, делая все то, что недавно делала их мама. Билли выглядел довольно спокойным, потому что его внимание было поглощено необыкновенным шоколадным тортом, но Салли сидела молча и с напряженным лицом. Она следила за каждым движением Глории, и в том, как Салли передавала тарелки, виделся молчаливый упрек. Глория все это должна была заметить, но она не подавала ни малейшего вида. Она умно вела себя с детьми, была приветливой, внимательной, убедительной, готовой прийти на помощь – и никогда не пересекала тот рубеж, за которым, играя роль матери, могла бы спровоцировать сопротивление. Глория следовала примеру Нэнни, постоянно советовалась с ней и во всем полагалась на нее – и в результате вышло, что Нэнни как бы исполняла роль Фионы, а Глория стала то ли суперняней, то ли старшей сестрой.

Но тонкий инстинкт Глории в обращении с детьми вдруг изменил ей, и она взяла мягкий стул Фионы, на котором та обычно сидела, возглавляя стол. Она села в конце стола, где еда и вина были под рукой. И дети в первый раз увидели ее в роли хозяйки и, может быть, в первый раз поняли, что мама безвозвратно для них потеряна.

Поэтому, когда дети выпили в честь Зены и Бернера яблочного сока и попробовали шоколадный торт и Глория повела их наверх, чтобы переодеть в пижамы и уложить спать, я был почти готов идти вместе с ними. Но в тот самый момент Зена как раз подошла к середине длинного рассказа о своих богатых родственниках в Мехико, поэтому мне пришлось остаться. Прошло довольно много времени, прежде чем Глория вернулась. С ней пришел Билли в новой пижаме. Он нес новый игрушечный кран, который считал необходимым показать Вернеру.

– А где Салли? – спросил я, целуя Билли на ночь.

– Она поплакала немного, – ответила Глория. – Чуточку возбуждена. Хорошо поспит, и все пройдет.

– Салли говорит, что мама никогда не вернется обратно, – сказал Билли.

– Ну, что значит никогда, – попытался я его успокоить и поцеловал еще раз. – Я поднимусь и поцелую Салли.

– Она уснула, – ответила Глория. – С ней будет все в порядке, Берни.

Даже после того, как Билли лег в постель и Зена закончила свою длинную историю, я продолжал тревожиться о детях. Мне казалось, Салли почувствовала, что никому не может доверять. Бедное дитя.

– А как вы запомнили дату нашей свадьбы? – спросила меня Зена Фолькман.

– Я всегда ее помню, – ответил я.

– Он лжец, – сказала Глория. – Он заставил меня позвонить секретарю и спросить.

– Вы не должны выдавать все секреты Берни, – посоветовал ей Вернер.

– Но это прекрасный сюрприз, – сказала Зена.

Обе женщины сидели рядышком на диване. Обе они были очень молоды, но так отличались одна от другой, как могут отличаться только женщины. Глория была высокой блондинкой с прекрасной кожей и мягкими манерами. Зена Фолькман была небольшой и темненькой, с кипучей энергией и готовностью немедленно вспыхнуть. На ней была дорогая одежда, и она надела много драгоценностей. На Глории была твидовая юбка и свитер с круглым воротом и только одна маленькая плоская серебряная брошь.

Вернер в этот вечер был настроен ностальгически и рассказывал одну за другой истории из тех времен, когда мы были вместе в Берлине. Обе женщины стойко переносили воспоминания о наших юношеских похождениях, но все-таки не выдержали. Глория поднялась с дивана:

– Еще кофе? Бренди?

Она вылила остатки кофе мне и Вернеру и сказала:

– Распорядись бренди, Бернард. А я пойду сварю еще кофе и уберу посуду.

– Можно я вам помогу? – продолжала Зена Фолькман.

Глория отказалась, но Зена настояла и помогла ей убрать со стола и погрузить посуду в посудомоечную машину. Эти две женщины быстро нашли общий язык, я слышал их смех, доносившийся из кухни. Когда Зена вошла, чтобы забрать со стола последние тарелки, она была уже в фартуке.

– Как все это было, Вернер? – спросил я его, когда наконец появилась возможность поговорить с ним наедине. Я налил ему своего отличного бренди, передал кофе и предложил сливки. Но Вернер отказался от сливок, и я вылил остатки в свою чашку.

– Сигару?

– Нет, спасибо. Если ты смог бросить курить, смогу и я, – сказал Вернер.

Он отпил немного кофе и продолжал:

– Все было так, как ты и говорил.

Он имел в виду свое посещение комиссии. Вернер откинулся на спинку кресла. Несмотря на эту позу, он выглядел довольно подтянутым, строгая диета Зены возымела свое действие. Правда, он выглядел усталым. Я полагаю, что всякий, женившийся на Зене, выглядел бы усталым, тем более после визита в эту комиссию. Сейчас Вернер зажал нос между большим и указательным пальцами, что он делал всегда, когда хотел сосредоточиться. Но на этот раз его глаза были закрыты, и мне показалось, что он сейчас был бы не прочь просто поспать.

– Не было неожиданностей? – спросил я.

– Не было неприятных неожиданностей. Но я никак не ожидал увидеть в этой комиссии этого проклятого Генри Типтри. Ты его знаешь, он принес тебе кучу неприятностей. Я думал, что он служит в отделе внутренней безопасности.

– Эти отделы министерства иностранных дел кочуют из департамента в департамент. Все стараются от них избавиться. Похоже, что эта комиссия самое подходящее для них место, они никому здесь не мешают.

– И Брет Ранселер председатель.

– Это последний шанс Брета стать большим человеком, – пошутил я.

– Я слышал, он может попасть в Берлин на место Фрэнка, когда тот уйдет в отставку.

– Я слышал то же самое, но могу назвать тебе нескольких людей, которые сделают все возможное, чтобы этому помешать.

– Ты имеешь в виду Дики?

– И Дики тоже.

– А почему? Дики тогда станет боссом Брета. Разве не этого он все время добивался?

Даже Вернер не понимал полностью всех нюансов управления лондонским Центром. Это вообще уникальная британская особенность.

– Германский отдел является старшим по отношению к резидентуре в Берлине только в некоторых отношениях, а в других полагается на ее мнение. Это твердое правило. Все зависит от ранга лиц, которые руководят этими подразделениями. Когда мой отец был резидентом в Берлине, все ожидали от него, что он будет делать то, что ему прикажут. Но когда туда попал с руководящих постов в лондонском Центре Фрэнк Харрингтон, он не захотел получать приказы от Дики, чья карьера была главным образом связана с армией.

– Карьере Дики никогда не помогала его военная служба, – заметил Вернер.

– Не заставляй меня говорить об этом, Вернер.

– Но это не принесет пользы. Ни тебе, ни департаменту, ни тому, кто работает на германский отдел.

– А я думал, что ты поддерживаешь Дики, – сказал я.

– Только в тех случаях, когда ты стараешься представить его полным шутом. Ты недооцениваешь его, Бернард, и делаешь крупную ошибку.

– Во всяком случае, Дики против того, чтобы Брета назначили в Берлин. А Морган, приближенный человек нашего ГД, ненавидит Брета и хочет, чтобы Дики действовал против него. И Дики сделает все, что скажет ему Морган.

– Тогда ты получишь это место, – сказал Вернер с удовлетворением.

– Нет никаких шансов.

– Почему же? Кто еще там есть?

– Множество людей хотели бы получить этот пост. Я знаю, Фрэнк любит говорить, что это место – настоящая Сибирь для службы и что здесь похоронены многие карьеры. Может быть, оно и так, но каждый хочет получить это место, Вернер, потому что тогда он сможет сказать: я все-таки сумел добиться этого.

– Но у тебя достаточно высокий ранг, и ты единственный, кто имеет настоящий опыт. Они просто не могут обойти тебя, Берни. Это было бы настоящим абсурдом.

– Насколько я знаю, мое имя даже не рассматривается.

– Сходи к ГД, – посоветовал Вернер. – Заручись его поддержкой.

– Да он не всегда даже вспоминает, как меня зовут.

– Ну, а как насчет Фрэнка Харрингтона? Ты можешь на него рассчитывать, да?

– Они не станут слушать, что будет говорить им Фрэнк по поводу своего преемника. Они хотят иметь там новую метлу. Настойчивые рекомендации Фрэнка могут возыметь как раз обратное действие.

Я невольно улыбнулся, поймав себя на том, что употребил любимое жаргонное выражение Дики «обратное действие», которое я просто ненавидел. Я потихоньку спускаюсь на тот уровень.

Вернер спросил:

– А Фрэнк Харрингтон возражал против назначения людей из МИ-5 в эту комиссию?

– Я присутствовал на совещании. Фрэнк только и сказал «да, сэр» без обсуждения или возражений. Он сказал также, что это «блестящее решение». Он очень близок к ГД. Стоит тому только сказать, и Фрэнк его безоговорочно поддерживает.

– Фрэнк Харрингтон сказал о'кей? Почему? Это для меня загадка, – сказал Вернер.

Он прекратил терзать свой нос и смотрел на меня в ожидании ответа.

– ГД хочет держать Брета какое-то время подальше от департамента. Вокруг Брета сейчас много разговоров. Иногда даже истерических.

Вернер долго смотрел на меня. Он натянул на лицо маску непроницаемости и постарался выглядеть не чересчур самодовольным.

– Ну вот теперь еще и новое дело, – сказал он, не сумев скрыть нотку торжества в голосе. – Я думаю, ты помнишь ту рождественскую встречу, когда ты приехал к нам от Ланге с головой, набитой подозрениями по поводу Брета.

Он улыбнулся. Только сделав над собой усилие, он сдерживал голос на обычном уровне, будто не собирался произнести что-то чрезвычайно важное для меня, а рассказывал обычную историю.

– Я тогда сказал только, что надо проверить все, что можно.

Вернер кивнул. Он знал, что я несколько отошел от своей прежней позиции, и это его удивляло.

– А теперь ты так не думаешь?

– И теперь продолжаю так думать. Но мне противно видеть, какими методами все это делается. Брета отстранили от работы. И особенно отвратителен способ, каким они изолировали его. Я по себе знаю, что это такое, Вернер. Совсем недавно мои друзья переходили на другую сторону улицы, лишь бы не встретиться со мной.

– Ты все так и оставишь? Ты не будешь докладывать о своих подозрениях?

– Я был у дядюшки Сайлеса на уик-энде… некоторое время назад… перед Рождеством. Там же был Брамс Четвертый. Я спрашивал его о том, как принимают информацию на той стороне.

– Ты мне все это уже говорил. А что он может знать об этом? – презрительно сказал Вернер.

– Не слишком много, но я уже тебе говорил, этого достаточно, чтобы я убедился: та самая женщина, Миллер, обслуживала двух агентов.

– В лондонском Центре? Да что ты, Берни! Ты все еще хочешь доказать или нет, что Брет агент КГБ?

– Не знаю. Я все хожу и хожу кругами. Но там были два агента: Фиона, ее код «Чугун», и второй агент, которого называют «Джейк». Брамс Четвертый подтвердил это, Вернер.

– Нет, нет, нет. Если Брет передавал материалы в Москву… об этом страшно подумать. Это означает, что они узнавали о сведениях, которые передавал нам Брамс Четвертый сразу же, как только мы их получали…

– Вот поэтому мы и должны выяснить, отслеживала ли Москва все материалы Брамса Четвертого все то время, пока мы их получали.

– А как ты это сделаешь?

– Я даже не знаю, сможем ли мы вообще это сделать. Это чертовски трудная работа, связанная с копанием в архивах, и я не могу предвидеть, как ГД отнесется ко всему этому.

– Но это будет выглядеть очень странно, если они запретят тебе поработать в архиве, верно?

– Им не нужно будет говорить, что они мне не доверяют, – сказал я. – Они просто объяснят мне, как трудно выудить то, что мне нужно, из архивного материала. Они также скажут мне, что если КГБ имеет здесь хороший источник, то они сделают все, чтобы его не компрометировать. И они будут правы, Вернер.

– Я не могу поверить в то, что Москва знала о Брамсе Четвертом, который все эти годы работал на нас, и спокойно дала ему уйти к нам. Даже если Брет передавал им его сведения.

– И они позволили Брамсу Четвертому уйти, – сказал я.

– Нет, они не давали ему возможности уйти, – сказал Вернер. – Это ты его спас.

– Мы вместе выручили его, ты и я, Вернер.

– Если бы Брет докладывал все в Москву, Брамс Четвертый все еще был бы в Восточном Берлине.

– Но у них не было никаких сигналов на этот счет. Я убедился, Брет не знал, что я собираюсь делать. И до самой последней минуты, до того, как ты приехал в Лондон и сказал все Дики, никто в лондонском Центре не знал, что я собираюсь вытащить Брамса Четвертого.

– Но знала твоя жена. Она могла сказать Брету.

– Не было времени, – ответил я. – Я думал об этом, но у Брета не хватило бы времени, чтобы понять все и отправить сообщение в Москву.

– Значит, Брет под подозрением, и ГД временно заморозил его, пока не решит, что со всем этим делать.

– Похоже на это, – сказал я.

– И только эта женщина, Миллер, знает всю правду, так мне кажется, – сказал Вернер.

Что-то необычное почудилось мне в его лице, и я взглянул на него с особым вниманием.

– Но она в реке Хафель, – сказал я.

– Представь, что я ее видел, эту Миллер.

– В морге? Она всплыла из шлюзов Шпандау?

– Она вовсе не мертва, – произнес Вернер с самодовольным видом. – Я видел ее в полном порядке и даже здоровой. Она клерк. Работает в Красной Ратуше.

Красная Ратуша – это муниципальный центр Восточного Берлина, массивное здание из красного кирпича недалеко от Александерплац, пережившее не в пример окружающим зданиям свое столетие.

– Жива и в порядке? Ты уверен?

– Да, уверен.

– Как же так? Кто же она? Может быть, это трюк?

– Я кое-что разузнал о ней от приятеля, который там работает. Все, что она говорит об отце, жившем в Англии, о своем замужестве и всем таком, похоже на правду. Я, конечно, не смог всего проверить, но история, которую она рассказала тебе, – правда.

– Она только забыла упомянуть, что она резидент Демократической Республики и работала на правительство.

– Верно, – согласился Вернер.

– Какая удача, что ты ее засек! Наверняка им кажется, что они хорошо запрятали ее от нас. В самом деле, какова вероятность того, что кто-то, видевший ее на нашей стороне, пойдет за чем-нибудь в городскую ратушу Восточного Берлина?

– Один шанс из миллиона, что я попаду туда еще раз. Я запомнил ее, потому что она помогла мне однажды решить хитрую задачу. Грузовик из Восточной Германии приехал на Запад с грузом. Я все ходил кругами, отыскивая хоть кого-то, у кого было бы разрешение отогнать его обратно на Восток. Это было год тому назад или несколько больше. И вот, на прошлой неделе я снова зашел туда, чтобы получить продуктовые карточки.

– А она тебя не узнала? Она могла видеть тебя в ту ночь, когда мы ее взяли и я заставил ее дать показания.

– Ты вел допрос. А я был снаружи. Я бросил на нее только один взгляд. Я понял, что уже видел ее где-то раньше, но не мог вспомнить, где именно. Я думаю, это лицо не из тех, которое можно забыть. Потом, когда я перестал думать о ней, я попал в ратушу и увидел ее сидящей за столом. На этот раз я внимательно ее разглядел.

– Но она не дилетант, Вернер. Она обставила свою попытку самоубийства достаточно убедительно, чтобы полиция отправила ее в клинику Штеглиц.

– Но копы очень нервничают, когда у них в камерах происходят самоубийства, Берни. Я заглядывал туда. В ту ночь дежурил совсем молодой коп. Он и вызвал «скорую помощь».

– А они потом замели следы, забрав ее из клиники Штеглиц и утопив машину «скорой помощи».

– И это было сделано для того, чтобы второй автомобиль доставил ее на Восток.

– Это им отлично удалось, – сказал я. – Когда я вспоминаю, как в канун Рождества я торчал там на промерзшей набережной, пока они вытаскивали этот проклятый автомобиль «скорой помощи»…

– Надеюсь, ты не собираешься побеседовать с ней снова? Мы не сможем ее взять. Они засунут нас в мешок прежде, чем мы дотащим ее до автомобиля.

– Это будет трудно, да?

– Это будет не трудно, а просто невозможно. Даже не думай об этом, – сказал Вернер.

– Лучше бы ты изложил все это на бумаге, Вернер.

– Я уже набросал кое-что. Но думал, что у меня будет время до моего приезда в Лондон и я сперва покажу это тебе.

– Ценю это, Вернер. Спасибо.

Мы сидели несколько минут молча и пили кофе. Я был полностью поглощен мыслями о том, какие очертания приобретет эта проблема после того, что я сейчас узнал.

Потом Вернер спросил:

– А как все это отразится на Брете?

– Ты не сказал на комиссии, что эта Миллер осталась жива?

– Но ты же предупредил меня, чтобы я не разглашал департаментские секреты. А это мне представляется как раз секретом департамента.

– Итак, этот секрет знаем только мы с тобой, – сказал я.

– Правильно, – отозвался Вернер.

– Но почему так получается, Вернер? Почему они использовали Миллер, чтобы собирать материал?

– Допустим, что ее признание на допросе – правда. Допустим, что она и есть тот радиооператор, который передавал материалы от Брета Ранселера и твоей жены. Допустим, что Фиона вытащила ее, когда перешла к ним. Эта самая Миллер решила, что она стала слишком старой для шпионской работы и что ей надо выходить из игры, – она просит отставки. Фиона поддерживает ее, потому что Миллер слишком много знает. И она находит для Миллер легкую работу – выписывать бумажки в городской ратуше. Так случается очень часто, Берни. Может быть, она имеет небольшую пенсию и карточку в валютном магазине и может покупать западные товары. Все хорошо, и все счастливы. И вот в один прекрасный день им понадобилось, чтобы кто-то съездил в Ваннзее и привез посылку. Им нужен кто-то, кто имеет настоящие документы, дающие право въезда в западную часть города. Все это выглядит как обычное дело. Малая вероятность опасности. Она пробудет на Западе только пару часов, и ее там никто не станет разыскивать, когда она отправится обратно с этой посылкой.

Он помешал в чашке ложечкой, покачивая ею взад и вперед, и потом продолжил:

– А может быть, она занимается всякой мелкой работой для прибавки к своему заработку. В любом случае все это правдоподобно. И нет ничего такого, что бы не сходилось.

– Может быть, и так. Но к такой женщине, как она, это не может относиться. Представь себе, что мы имеем по-настоящему ценный источник в офисе КГБ в Москве. Могли бы мы допустить, чтобы связник или радиооператор, который обеспечивает связь с этим источником, оказался у них хотя бы на десять минут, а не то чтобы на два часа? Ты же сам знаешь, что не могли бы.

– Но КГБ совсем другое дело, – возразил Вернер, продолжая играть ложечкой.

– Может быть, ты прав, но мои предположения еще не исчерпаны. А если у них не один, а два ценных источника? И один из них все еще на своем месте, Вернер. Источник прямо в лондонском Центре и все еще работающий? Настолько ли КГБ отличается от нас, чтобы позволить своему агенту Миллер сунуть голову в петлю? Будут ли они испытывать судьбу и рисковать своим человеком, который может выдать нам их второго агента?

– Это не совсем правильно – стараться думать таким же образом, как они. Это первая вещь, которую мне пришлось понять, когда я начал работать против них. Они думают не так, как мы. Ты становишься умнее после того, как событие произошло. Они и не подозревают, какие ходы мы задумали в этой истории на Ваннзее. Для них это должно выглядеть, как самая рутинная и полностью безопасная операция.

Вернер попытался отпить кофе из уже почти пустой чашечки. Даже зная, что она пуста, он привычно закинул голову назад, чтобы сделать глоток. К бренди он не прикоснулся.

– Мне все еще трудно поверить, что они могли пойти на такой риск, – сказал я.

– Какой риск? Это наши люди рискуют всем, когда идут за Стену. Они рискуют, потому что их документы детально просматриваются, охранники зорко следят за каждым их движением и внимательно выслушивают все их ответы. Там применяют секретные знаки на паспортах и пропусках. Каждый, кто направляется на Восток, рассматривается чуть ли не под микроскопом, независимо от того, кто это такой. А чем рискуют их люди, когда они направляются шпионить на Запад? Пересекающие нашу границу не проверяются так тщательно. Быть агентом КГБ – одна из самых безопасных работ. Работа этой женщины – просто синекура. Один шанс из миллиона, что ее возьмет группа захвата.

– И ей нечего опасаться?

– Совершенно верно. Ей только надо сделать вид, что она хочет покончить жизнь самоубийством, как ее тут же отправят в клинику Штеглиц, где все готово для ее освобождения. Черт побери, Берни, почему мы такие нерешительные?

– Вернер, если ты прав, это означает, что в КГБ могут и не знать насчет ее показаний о радиокодах.

Вернер молча опрокинул чашечку на блюдце, размышляя над тем, что я ему сказал.

Я на него нажал:

– Как ты думаешь, они бы ее взяли на работу в ратушу, если бы она им призналась, что выдала нам коды?

– Наверное, нет.

– Она им не сказала, Вернер! Держу пари. Может быть, они сейчас подводят итоги своей эффективной работы. Может быть, они очень довольны собой, что сумели так быстро и ловко ее похитить. И они не поняли, что сделали это слишком поздно.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– О чем же я думаю?

– О том, что ее можно перевербовать. Ты думаешь, ее можно шантажировать тем, что мы сообщим КГБ о ее признании…

– И заставить ее работать на нас? Такую уставшую пожилую женщину, как она? Что она может нам сообщить?.. О последних выпусках продовольственных карточек? Или о слухах в ратуше? Нет, Вернер, я не думаю о ее вербовке.

– Что же тогда?

– Не знаю.

Вернер сменил тему разговора.

– А ты помнишь это ужасное место под руинами на Кохштрассе, где старик делал модели самолетов?

– Такой бородатый, который построил себе мастерскую из обломков ящиков?

Я хорошо его помнил. Мы были подростками. Этому «старику» было не более тридцати, но в те времена в Берлине можно было встретить много тридцатилетних стариков. Он был военным инженером в бронетанковой дивизии и умелым мастером, который зарабатывал на жизнь тем, что делал модели самолетов и продавал их завоевателям. Даже будучи ребенком, я понимал всю издевку, когда он сидит в центре разбомбленного Берлина и делает такие хорошие модели бомбардировщиков В-17, которые американские летчики покупают, как сувениры. Этот человек выглядел просто ужасно, рука у него была покалечена. Мы звали его Черный Петери, и, когда приходили к нему посмотреть, как он делает модели, он давал нам поработать наждачной бумагой или просил сварить вонючий столярный клей.

– А ты знал, что на том самом месте, где он работал, были камеры под всем известным зданием на Принц-Альбрехтштрассе?

Для нас, тогдашних подростков, это название ассоциировалось с гестапо.

– А я думал, что здание гестапо находилось в Восточном Берлине.

– Я побывал там на прошлой неделе с моим другом, фотографом. Он делал для журналов снимки надписей на Стене. Некоторые из этих надписей очень забавны.

– Только с нашей стороны, – сказал я. – Пей бренди, Вернер. Это рождественский подарок от дядюшки Сайлеса.

– Я нашел место, где была мастерская Черного Петера. Там все сровняли и построили дом. На фасаде прикреплена доска с надписью на четырех языках: «ВЫ СТОИТЕ НА МЕСТЕ, ГДЕ В ТЮРЬМЕ ГЕСТАПО ПОГИБЛИ МНОГИЕ ПАТРИОТЫ».

– И что, подвал Черного Петера все еще цел?

– Нет, бульдозеры все сровняли. Но в середине развалин кто-то положил маленький букет цветов, Берни.

– Около вывески?

– Нет, она сброшена. Но кто-то пришел в это пустынное место и положил на землю букетик дорогих цветов. Годами никто не ходил по этому месту. Многие ли берлинцы знают, что эта груда развалин и была раньше гестаповской тюрьмой? Ты можешь представить себе кого-то, кто приносит сюда цветы, чтобы помянуть близкого человека?.. Прошло столько лет. Странно, что кто-то еще делает это, Берни. Прямо какой-то тайный ритуал. Меня просто в дрожь бросило.

– Могу себе представить, – сказал я.

Меня несколько смутила глубина чувств Вернера, и я только добавил:

– Да, это странный город.

– Тебе когда-нибудь не хватает его?

– Берлина? Да, иногда, – признался я.

– Это поразительный город. Я живу там всю свою жизнь и все еще открываю для себя вещи, которые просто меня поражают. Если бы мой отец прожил немного подольше… Я бы не смог жить больше нигде, – сказал Вернер.

Для него и для меня Берлин представлял некоторую часть жизни наших отцов, и мы это хотели узнать получше.

– Тогда почему ты всегда говоришь об отставке, чтобы пожить где-нибудь под солнцем?

– Потому что Зена так хочет, Берни. Она постоянно говорит о жизни в теплом и солнечном краю. Когда-нибудь придется что-то делать. Ради Зены я смог бы расстаться с этим городом.

– Ты говоришь о букете, а помнишь день, когда мы решили проследить, куда ходил Черный Петер?

– Я не знаю, кто был тогда больше испуган, он или мы, – сказал Вернер.

– Мы, – ответил я. – Помнишь, как он помчался на своем велосипеде, все время оглядываясь?

– Я представляю, сколько он заплатил за тот большой букет цветов!

– По меньшей мере недельный заработок, – сказал я. – А ты знал, что это было еврейское кладбище?

– А ты?

– В то время нет.

– Каждый еврей это знает.

Как же я мог забыть, что отец Вернера – еврей, пережил нацистский режим, роя могилы на еврейском кладбище, то есть выполняя работу, которая была запрещена для «арийцев».

– Там были старые еврейские дома и еврейская школа. Гроссе-Гамбургерштрассе была сердцем старого берлинского еврейского района много сотен лет.

– Да, я помню старые еврейские дома. Там содержались берлинские евреи прежде, чем их выслали на Восток.

– Странно, что они выбрали для этого такое людное место, – сказал Вернер. – В других городах евреев сгоняли на запасные железнодорожные станции или заброшенные фабричные площадки. А здесь это было почти в центре города, в двух шагах от Унтерден-Линден. Из близлежащих жилых домов и офисов можно было видеть, как их собирали и грузили.

– Я помню, как он прислонил велосипед к воротам, а ты сказал, что Черный Петер не может быть евреем, потому что он служил в армии.

– И мы увидели, что могилы помечены крестами, – сказал Вернер. – Их, наверное, было около двух сотен.

– По тому, как он положил цветы на могилу, я понял, что там кто-то из его близких. Он стал на колени у могилы и произнес молитву. Он знал, что мы за ним наблюдаем.

– Когда он перекрестился, я понял, что он не еврей, – сказал Вернер. – Но я все еще не мог понять, что происходит. Кто мог себе представить, что они похоронят этих эсэсовцев на еврейском кладбище?

–Тела были с поля битвы возле станции S-бана[1] Борзе. Как только закончились бои, первым распоряжением командования Красной Армии было похоронить убитых. А старое еврейское кладбище на Гроссе-Гамбургерштрассе оказалось ближе всех.

– Русские боялись тифа, – сказал Вернер.

– Но если это кладбище было очень старым, там не оставалось свободных мест, сплошные могилы, – сказал я.

– В 1943 году все могилы были разорены. Берлин был объявлен свободным от евреев. С тех пор это кладбище пустовало до конца боев.

– Когда он тебя схватил, я думал, что он тебя убьет…

Он спрятался за кустом и схватил Вернера, когда мы уходили.

– Я всегда его побаивался, он был очень сильный. Ты помнишь, как он сгибал полосы металла, когда делал подставки для своих моделей самолетов?

– Мы были мальчишками, Вернер. Сейчас мне кажется, что он просто хотел казаться страшным. На самом деле Черный Петер был несчастен и страдал, как половина населения тогда.

– Он был напуган. Наверное, он откуда-то узнал, что твой отец английский офицер.

– Как ты думаешь, Черный Петер мог быть вместе со своим братом в СС? – спросил я.

– Разве эсэсовцы молятся? Я не знаю. Я поверил всему, что он нам тогда сказал. Но если он не участвовал в том сражении вместе со своим братом, как он мог знать, где того похоронили?

Я сказал:

– А помнишь тот вечер, когда мы пришли туда с фонарем, чтобы прочитать имя на могиле?

– Это были не настоящие солдаты-фронтовики… чиновники с Принц-Альбрехтштрассе и из полицейского управления, повара и мальчишки из гитлерюгенда. Какая ужасная судьба быть убитым, когда война вот-вот закончится.

– Я догадываюсь, кто решил написать там имена, чины и подразделения.

– Во всяком случае, не Красная Армия, – сказал Вернер. – Ты можешь быть уверен. Я бывал там потом. Иногда. Теперь это мемориальный парк. Там могила Моисея Мендельсона, и на ней новый памятник.

– Мне кажется, нам не надо было за ним следить. Он так и не простил нам, что мы открыли его тайну. После этого он не пускал нас в свою мастерскую.

Из кухни я услышал звук включаемой посудомоечной машины. Это была очень шумная машина, и Глория редко ее включала.

– Дамы сейчас принесут свежезаваренный кофе, – сказал я.

– Я поговорю с ней, – сказал Вернер, как будто он все время думал об этой женщине, Миллер. – Может быть, ничего и не получится, но я попробую.

– Лучше не стоит, Вернер. Это проблема нашего департамента, и пусть департамент ее решает. Какой смысл тебе влезать в эту проблему.

– Я ее расколю, – сказал Вернер.

– Нет, Вернер. Это приказ.

– О чем ты говоришь, Берни?

– Как раз об этом. Даже близко к ней не подходи.

Тут вошла Глория с кофейником и спросила:

– Мужчины, о чем вы здесь толковали?

– О чем всегда. О голых девочках.

Глория похлопала меня по спине, а потом налила кофе всем четверым.

Зена Фолькман хохотала, она была возбуждена. Едва успев войти в комнату, она сказала:

– Вернер, Глория показала мне старинное американское покрывало, которое ей купил Бернард. Может, и мы купим такое же, Вернер, дорогой? Это аппликация, ей сто пятьдесят лет. У меня есть адрес магазина. Оно стоит не так уж дорого и будет прекрасно выглядеть на нашей кровати. Это будет для нас вроде праздничного подарка.

– Ну конечно, моя дорогая!

– Ну разве это не прекрасный муж? – сказала Зена, наклоняясь и целуя его в ухо.

– Помни, что я тебе сказал, Вернер. Ничего не предпринимай!

– Я помню, – сказал Вернер.

– Если ты не хочешь этого бренди, Вернер, я сам его выпью.