Вновь созданная комиссия, которая взяла на себя работу со Штиннесом, не теряла времени даром, демонстрируя свою значимость и готовность работать. Для новичков комиссия казалась примером сотрудничества разных ведомств, но для тех, кто хоть что-то понимал, все это представлялось полем сражения, где министерство внутренних дел и министерство иностранных дел сводило старые счеты.

Главной хорошей новостью, которую Брет Ранселер и Морган принесли на Нортумберленд-авеню, было то, что комиссия получила собственное помещение. Им теперь прибавилось работы. Как и все вновь организованные бюрократические учреждения, они не считались с расходами. Был утвержден штат в шесть человек, для которых потребовался хорошо оборудованный и отапливаемый офис с коврами, и все оборудование для канцелярской работы: письменные столы, пишущие машинки, шкафы для папок и, конечно, женщина, которая приходит очень рано, чтобы убрать и вытереть пыль, и другая женщина, чтобы готовить им чай. И мужчина, который натирает пол и закрывает помещение на ночь.

– Брет обустраивает там себе маленькую империю, – сказал Дики. – Он рьяно искал себе применения с тех пор, как закрылся комитет по экономическим исследованиям.

В этом были выражены все надежды Дики. Пусть Брет становится монархом где угодно, лишь бы только он не врывался в маленькое королевство Дики. Я внимательно посмотрел на него, прежде чем ответить. Пока не поступало никаких официальных заявлений, что лояльность Брета находится под вопросом. Поэтому я подхватил мысль Дики. Но я хотел бы знать, действительно ли я сам больше не нахожусь в департаменте под подозрением.

– Работа со Штиннесом не может продолжаться вечно, – сказал я.

– Брет сделает все, что может, – ответил Дики.

Он был в хлопчатобумажном жилете. И сложил руки на груди так, будто прятал кисти рук от чужого взгляда. Это была явно нервная поза. Дики стал вообще очень нервным с того дня, когда он обедал с Тессой, – с того самого обеда, за которым она должна была сказать Дики об их разрыве. Я очень надеялся, что это произошло.

– Мне все это не нравится, – сказал я.

– Не только вам, – заметил Дики. – Благодарите свои счастливые звезды, что вы не бегаете вокруг Брета и Моргана и всех этих людей. Я вытащил вас из этого, верно?

Он сидел в моем маленьком скромном кабинете, наблюдая, как я пытаюсь разобраться в том ворохе дел, которые он навалил на меня за последние две недели. Он сидел на моем столе, играя со скрепками и сувенирным стаканом с ручками и карандашами.

– Я благодарен вам, – ответил я. – Но мне не нравится то, что они там делают.

– А что такое?

– Они берут показания у всех подряд. По их выбору. Слышал, что они даже собираются побывать в Берлине, чтобы поговорить с людьми, которые не могут сюда приехать.

– А что в этом плохого?

– Они хотят разработать дело Штиннеса. Но они не должны совать нос в то, как мы его завербовали.

– В принципе? – Он очень быстро схватывал все, что относилось к внутренним делам департамента.

– Да, в принципе. Мы не должны давать возможность людям из министерства внутренних дел вмешиваться в наши заграничные операции. Это наше дело, и мы отстаивали его в течение всех этих лет, разве не так?

– Межведомственная склока. Так вы это себе представляете? – спросил Дики.

Он разогнул металлическую скрепку и осмотрел мой кабинет, который я делил с секретаршей, работающей неполный рабочий день, как будто видел все это впервые.

– Они собираются допросить меня, а может быть, и вас. Вернер Фолькман приезжает сюда, чтобы дать показания. И его жена тоже. Когда этому будет конец? Скольких еще людей мы должны им доставить, прежде чем они закончат свои дела?

– Зена? И вы утвердили приезд Зены Фолькман в Лондон?

Он провел ногтем по стопке бумаги так, что послышался характерный звук.

– Все должно идти за счет той комиссии, – сказал я. – Самое главное, что должно быть решено, – это откуда им брать деньги.

– Работники департамента, которых вызывает эта комиссия, могут не отвечать на вопросы, кажущиеся им неуместными.

– Кто так сказал?

– Таков порядок, – ответил Дики.

Он швырнул скрепку в корзину для бумаг, но промахнулся.

– Для других департаментов, да. Но эта комиссия создана нашим руководством. Много ли свидетелей пошлет ее к чертям?

– Наш ГД явно не в себе, – сказал Дики. – Он сделал на старости лет явно не то, что надо. Следовало бы ободрить Штиннеса и поддерживать его надежды, что все будет хорошо.

– А мне кажется, что виноват Брет, – сказал я, чтобы прощупать почву.

– В чем?

– Он позволил этой проклятой комиссии забрать себе уж слишком много прав.

– А зачем ему это надо? – спросил Дики.

– Не знаю, – ответил я.

Еще не было никаких признаков того, что Брет находится под подозрением.

– Может быть, чтобы придать себе больше веса? – настаивал Дики.

– Может быть.

– Но сама комиссия настроена против него, Бернард. Брета никто не поддержит, если он нарушит правила. Вы же знаете, с кем он столкнется. У него нет друзей за этим столом.

– И как же Морган? – спросил я.

Я не задавал этого вопроса всерьез, но Дики воспринял его со всей серьезностью.

– Морган ненавидит Брета. Рано или поздно они столкнутся. Просто сумасшествие сводить их вместе в одной комиссии.

– Особенно, когда всем известны их натянутые отношения.

– Верно, – сказал Дики.

Он смотрел на меня, грызя ноготь. Я пытался продолжить свою бумажную работу, но Дики продолжал сидеть на моем столе. И вдруг он сказал:

– Все кончено.

Я вопросительно поднял на него глаза.

– Между мной и вашей кузиной. Финита!

Чего он ожидал от меня? Чтобы выразил ему свои сожаления? Сказала ли ему Тесса, что я обо всем знаю, или он только догадывался об этом? Я поднял на него глаза, чтобы посмотреть, серьезен ли он или по-прежнему улыбается. Я хотел прореагировать на его слова так, как ему бы того хотелось. Но Дики не смотрел на меня, он вперил взгляд в пространство, вспоминая, наверное, о своем последнем тет-а-тет с Тессой.

– Это должно было кончиться, – продолжал Дики. – Она, конечно, расстроена, но я так решил. Это все приносит горе Дафни. Женщины могут быть очень эгоистичными, вы же знаете.

– Да, знаю, – согласился я.

– Тесса тянулась ко мне многие годы, вы же видели это, я уверен.

– Да, конечно, – подтвердил я.

– Я любил ее, – продолжал Дики.

Ему надо было выговориться и снять с себя этот груз, а я был для него единственной подходящей аудиторией. Я откинулся на спинку стула и дал ему возможность продолжать. Он не нуждался в том, чтобы его подгоняли.

– Может быть, только однажды за всю жизнь вы попадаете в капкан, из которого невозможно освободиться. Известно, что это нехорошо, что люди вокруг будут шокированы, известно, что это не кончится добром. Но все равно освободиться невозможно.

– Так и случилось между вами и Тессой? – спросил я.

– Целый месяц я не мог выкинуть ее из головы. Она занимала все мои мысли. Я даже не мог работать.

– А когда это случилось?

Слова Дики о том, что он не мог работать, не позволяли мне точно определить время, когда это произошло.

– Уже давно, – сказал Дики. Его руки были по-прежнему сложены, он крепко обхватил ими себя. – А Дафни говорила вам?

Теперь осторожно. Красный сигнал опасности загорелся у меня в голове.

– Дафни? Ваша Дафни?

Он кивнул.

– А что она должна была мне говорить? – спросил я.

– О Тессе, разумеется.

– Они подруги, – сказал я.

– Я имею в виду, говорила ли она о том, что у меня любовные дела?

– С Тессой?

– Конечно, с Тессой.

Кажется, я немного переиграл. Он мог вспылить, а мне этого совсем не хотелось.

– Дафни не стала бы говорить со мной о таких вещах, Дики.

– Я подумал, что, рассказав вам об этом, она могла облегчить свое сердце. Она уже надоедала нескольким нашим друзьям. Она говорила им, что будет добиваться развода.

– Я рад, что все обошлось, – сказал я.

– Но даже сейчас она в плохом настроении. Вы думаете, она вне себя от радости, да? А вот Тессу я сделал несчастной, очень несчастной, не говоря уже о том, что я принес в жертву самого себя. Финита!

Он сделал резкий жест рукой и продолжал:

– Я оставил женщину, которую действительно любил. Вы думаете, что Дафни стала счастливой? Нет… Знаете, что она мне сказала этой ночью? Она сказала, что я был эгоистом.

Дики осклабился и попытался улыбнуться.

– Эгоистом! Надо же такое сказать!

– Но развод, это было бы ужасно! – заметил я.

– То же самое говорил и я. Подумай о детях, говорил я. Если мы разойдемся, дети будут страдать больше, чем любой из нас. Значит, вы никогда не знали, что у меня была связь с вашей двоюродной сестрой?

– Вы хорошо это скрывали, Дики, – ответил я.

Ему было приятно слышать мою похвалу.

– У меня в жизни была масса женщин, Бернард.

– В самом деле?

– Я не из тех, кто хвастается победами, вы же знаете, Бернард, но одной женщины мне всегда было мало. У меня мощное половое влечение. Мне вообще не надо было жениться. Я вспоминаю, мой старый наставник говорил мне, что каждая женщина в душе мать, а каждый мужчина в душе – холостяк.

Он хмыкнул.

– У меня в пять встреча с Фолькманом, – напомнил я ему.

Дики посмотрел на часы.

– Что, уже время? Как быстро оно бежит. Каждый день то же самое.

– Хотите ли вы, чтобы я кое о чем переговорил с ним, прежде чем он попадет в комиссию Штиннеса?

– Комиссию Ранселера, вы хотели сказать. Брет умно поступил, назвав эту комиссию комиссией Ранселера, нам легче контролировать ее действия.

Дики сказал это таким тоном, будто мы уже потеряли контроль за этой комиссией.

– Как бы она ни называлась, хотите ли вы, чтобы я дал инструкцию Вернеру Фолькману о том, что им говорить?

– А разве есть что-то, чего он, по нашему мнению, не должен им говорить?

– Да, конечно. Я предупрежу его, чтобы он не раскрывал оперативные методы, коды, конспиративные квартиры…

– Боже правый! – вскричал Дики. – Ясно, что он не должен раскрывать секреты департамента.

– Но ему это не известно, ему надо об этом сказать.

– Вы имеете в виду, что следует предупреждать всех наших людей, которых вызывают для дачи показаний?

– Вы должны быть уверены, что каждый, кого вызывают на комиссию, знает, какой линии ему следует придерживаться.

– Сказать об этом Брету?

– Все равно он узнает.

Дики слез со стола и забегал взад-вперед по моему кабинету, сгорбившись и засунув руки в карманы джинсов.

– Есть кое-что, что вам было бы полезно знать, – сказал он наконец.

– Что именно? – спросил я.

– Давайте вернемся назад к тому вечеру, помните, вы приехали из Берлина с расшифровкой… той немецкой женщины, которая исчезла в Хафеле под Рождество. Помните?

– Как я могу забыть?

– Вы были очень взволнованы из-за радиокодов, которыми она пользовалась. Я прав?

– Правы, – ответил я.

– Не повторите ли вы мне все снова?

– Коды?

– Все, что говорили мне в тот вечер.

– Я сказал, что она передавала важные материалы. Я сказал, что это были материалы, которые они не хотели передавать через посольство.

– И вы сказали, что это хорошо. Вы сказали, что, может быть, материалы, которые передавала эта женщина, были получены ею от Фионы.

– Но это не более чем догадка. – Я начал понимать, что хочет от меня услышать Дики.

– Вы сказали про два кода. И вы утверждали, что это необычно.

– Да, необычно для одного агента.

– Вы начинаете что-то скрывать от меня, Бернард. Это очень осложняет мою жизнь.

– Но если вы точно скажете мне, что вам нужно, я тоже буду более точным.

– По-вашему, вообще во всем моя вина. Вы мастер по части этого.

– Там было два кода. Что еще вы хотите знать?

–«Железная пята» и «Джейк». Вы сказали, что Фиона это «Железная пята». А потом вы сказали: «Кто же, черт возьми, „Джейк“? Верно?»

– Но потом я обнаружил, что «Железная пята» это неправильный перевод слов «Чугунное литье».

Дики нахмурился.

– Значит, вы работали по этому делу несмотря на то, что я вам запретил?

– Я был у Сайлеса Гонта. Там был Брамс Четвертый. Я отметил распределение материала и спросил его об этом.

– Вы чертовски недисциплинированны, Бернард. Я же сказал вам оставить это.

Он хотел, чтобы я ему как-то ответил, но я молчал и вынудил его продолжать:

– Ну ладно, о’кей. И что вы выудили у него?

– Ничего нового, но он подтвердил то, что я думал.

– Что, если есть два кода, то есть и два агента?

– Нормально!

– Вы были правы, Бернард. Теперь мы, может быть, увидим убийство этой Миллер в ином свете. КГБ убрал ее, чтобы она не выдала информацию. Но, к несчастью для этих подонков с той стороны забора, она уже рассказала кое-что… вам.

– Понимаю, – сказал я.

Я догадался, что произойдет, но Дики любил выжимать максимальный эффект изо всего.

– Вы спрашивали меня, кто же такой «Джейк», черт возьми. Ну вот, теперь я могу ответить вам на этот вопрос. «Джейк» это Брет Ранселер. Брет – двойной агент, и может быть, уже много лет. У нас есть рапорты еще тех времен, когда он был в Берлине. Ничего утверждающего, ничего, что давало бы прямые доказательства, но теперь все сходится.

– Но это ужасный удар, – сказал я.

– Еще какой удар, но я не вижу, чтобы вы были очень уж удивлены, Бернард. У вас разве не появлялись подозрения на его счет?

– Нет, не появлялись…

– Не очень-то мне приятно задавать вам такой вопрос. Это делает меня похожим на Джоя Маккарти. Суть состоит в том, что ГД занимается этой задачей. Теперь вы, может быть, понимаете, почему Брет сейчас на Нортумберленд-авеню разбирается с этими тугодумами из МИ-5?

– И старик отправил его к людям из МИ-5, ничего им не сказав?

– Сэр Генри никогда такого не сделает, особенно если это касается нашего человека. Нет, МИ-5 ничего об этом не знает. Просто старик хотел, чтобы Брет был подальше от нашего здания и наших бумаг все то время, пока отдел внешних расследований будет им заниматься… Но это все строго между нами, Бернард. Я не хочу, чтобы хотя бы одно слово вышло из этой комнаты. И не хочу, чтобы вы говорили об этом Глории или кому-нибудь из таких же, как она.

– Не скажу, – ответил я. Самым интересным было то, что я уже слышал все это от Дафни.

А у Дафни нет причин быть к нему хорошо расположенной, тогда как Глория была проверенным работником и каждый день имела дело с такими секретными материалами, которых и Дики не показывали.

– Брет не знает, что он находится под подозрением. И очень важно, чтобы он не почувствовал никакого намека на это. Если он тоже сбежит из страны, это будет очень плохо.

– Он будет подвергнут допросу?

– Старик в крайней растерянности.

– Черт побери, Дики, кто-то должен поговорить со стариком. Больше так не может продолжаться. Я не знаю, какие доказательства есть против Брета, но он должен получить возможность объяснить свои поступки. Мы не можем решать его судьбу, когда он отключен от всего и не знает, что происходит.

– Это не совсем так, – сказал Дики.

– Что значит «не совсем так»? – спросил я. – А вам бы понравилось, если бы я сказал Брету, что вы и есть тот самый «Джейк»?

– Вы знаете, это просто смешно, – возразил Дики.

– Но это еще неизвестно, – сказал я.

Дики изменился в лице.

– Нет, нет, нет… Я не хочу сказать, что агентом КГБ можете оказаться вы. Я хочу сказать, что это очень смешно, но и вы можете быть под подозрением.

– Надеюсь, вы не будете поднимать шум вокруг этого, – сказал Дики. – Я колебался, говорить ли вам. Может быть, я допустил ошибку.

– Дики, для департамента и для всех, кто здесь работает, лучше всего было бы, чтобы эти дела относительно Брета разрешились как можно скорее.

– Но службе внешней безопасности нужно время, чтобы собрать необходимые доказательства.

– Службе внешней безопасности всегда нужно время, чтобы собрать как можно больше доказательств. Таковы особенности их работы. Если в этом проблема, то и Брету надо дать время.

– Допустим, что он виновен, тогда он убежит.

– Допустим, что он невиновен, и ему надо дать возможность подготовиться к защите.

Дики решил, что для меня это трудный разговор. Сложив губы, как он всегда делал, когда волновался, он примирительно произнес:

– Не нервничайте, Бернард. Думаю, что вы останетесь довольны.

– Доволен тем, что – как вы мне говорите – Брет тайный агент КГБ?

– Да нет, конечно, не этим. Но мне казалось, вам должно быть приятно, что настоящий виновник наконец раскрыт.

– Настоящий виновник?

– Но и вы были под подозрением. Вы должны были понимать, что ваша карта вовсе не так уж чиста после того, как Фиона перебежала к ним.

– Вы сами говорили мне, что все это в прошлом, – возразил я.

Мне было не по себе. Я понимал, что он тогда говорил мне это, чтобы приободрить меня.

– Неужели вы не понимаете, что, если Брет – агент, которого они ищут, это совершенно очистит вас?

– Вы говорите загадками, Дики. Что значат ваши слова «которого они ищут?». Я не заметил, чтобы они кого-то искали.

– Ищут соучастника.

– Я все еще не понимаю, – сказал я.

– Тогда вы намеренно прикидываетесь тупицей. Если у Фионы есть соучастник в департаменте, то естественно предположить, что Брет как нельзя лучше подходит для этой роли. Верно?

– Почему же тогда я не кажусь вам наиболее подходящим?

Дики в досаде хлопнул руками по коленям.

– Боже мой, Бернард! Каждый раз, когда кто-то пытается только предположить что-либо подобное, вы готовы отгрызть ему голову.

– Если не я, то почему тогда Брет?

У Дики вытянулось лицо, и он покачал головой:

– Они были очень близки, Бернард. Брет и ваша жена, они были очень близки. Я не должен объяснять вам, каким образом это делается.

– Не хотите ли продолжить?

– Не принимайте близко к сердцу. Я не думаю, что там было что-то такое, что делалось только для соблюдения приличий, но Брет и Фиона на самом деле были добрыми друзьями. Я понимаю, как смешно это звучит в контексте обычных разговоров в департаменте, но они действительно были друзьями. Они имели много общего, их воспитание тоже было похожим. Я помню, как Брет как-то был у вас на обеде. Фиона говорила о своем детстве… они обменивались воспоминаниями о разных местах и людях.

– Но Брет годится Фионе в отцы.

– А я и не отрицаю этого.

– Как они могли обмениваться воспоминаниями?

– О местах, где они бывали, Бернард. О разных местах и о том, что там происходило. Охота, стрельба, рыбная ловля… вы знаете. Отец Брета любил лошадей, как и ваш тесть. Фиона и Брет учились верховой езде и горным лыжам прежде, чем они начали ходить. Оба они инстинктивно отличали хорошую лошадь от плохой, хороший снег от плохого, свежий салат от консервированного, хорошего слугу от плохого… Богатые люди совсем другие, Бернард.

Я не ответил. Здесь было нечего сказать. Дики был прав. У них было много общего. Я всегда боялся, что она уйдет к Брету. Мои опасения никогда не связывались с молодыми привлекательными мужчинами, я всегда считал Брета своим главным соперником. С самого первого дня, когда я ее увидел, или по крайней мере с того дня, когда я предложил Брету взять ее на работу, я боялся, что ее к нему потянет. Могло ли это привести к тому, чего я больше всего боялся? Было ли в моем отношении к Брету и Фионе что-то такое, что могло подтолкнуть их друг к другу? И чего же не было во мне такого, что они увидели друг в друге и обсуждали это так радостно?

– Вы понимаете, что я имею в виду, – сказал Дики после моего продолжительного молчания. – Если вообще имеется соучастник, то Брет – первый, кто попадает под подозрение.

– Один процент побуждения и девяносто девять процентов стечения обстоятельств, – сказал я, как бы не намереваясь произнести это вслух.

– Что вы сказали?

– Один процент побуждения и девяносто девять процентов стечения обстоятельств. Так говорит Джордж Косински о преступлении.

– Я знаю, слышал это раньше, Тесса говорила об этом. Но она имела в виду секс.

– Может быть, они оба правы.

Дики потянулся, чтобы похлопать меня по плечу.

– Не мучайтесь по поводу Фионы. Ничего не было между ней и Бретом.

– Мне все равно, даже если и было, – сказал я.

Наш разговор, похоже, закончился, а Дики все медлил с уходом. Он поиграл клавишами пишущей машинки и сказал:

– Как-то мы с Бретом были в Киле. Вы знаете этот город?

– Я бывал там, – ответил я.

– Странный город. Разбомблен во время войны в пух и прах и отстроен после ее окончания. Новые здания не относятся к тем, за которые дают архитектурные премии. Там главная улица идет вдоль набережной, помните?

– Вспоминаю. – Я старался понять, к чему он клонит, но не мог.

– По одной стороне улицы – универсальные магазины и офисы, а по другую стоят морские корабли. Это кажется нереальным, прямо как на сцене, особенно ночью, когда корабли ярко освещены. Наверное, до бомбежки там были узкие улочки и бары на набережной. Теперь там стриптиз-бары и дискотеки, но все в новых зданиях. Там такая же сексуальная атмосфера, как на Фулхэм-Хай-стрит.

– Они охотились за верфями.

– Кто?

– Бомбардировщики. Немцы там строили подводные лодки. В Киле. Полгорода работало на этих верфях.

– Я ничего об этом не знал, – сказал Дики. – Единственное, что я помню, Брет должен был устроить там встречу со связным. Мы пришли в бар около одиннадцати вечера, но там было почти пусто. Бар был хорошо обставлен, красный бархат и ковры на полу, но был совсем пустой, только несколько постоянных посетителей, бармен да официантки. Я так и не разобрался – ночная жизнь в Киле начинается позже или ее вообще нет.

– Летом это прекрасное место.

– Вот и Брет говорил то же самое. Он знает Киль. Там бывают каждое лето парусные регаты – «Неделя Киля». Брет старался их не пропустить. Он показывал мне снимки, сделанные в яхт-клубе. На них были яхты с раздутыми яркими парусами-спинакерами. Девочки в бикини. «Неделя Киля»… Может быть, я летом возьму туда свою яхту, но в тот раз была середина зимы и казалось, что я в жизни никогда так не мерз.

Я пытался догадаться, куда же он клонит.

– А почему вы с Бретом сами занимались этим? Разве у вас не было там людей? И почему гамбургское отделение не могло этим заняться?

– Это было связано с большими деньгами. Официальная цель состояла вот в чем: мы платим деньги, а русские отдают нам пленника, которого они задерживали. Это было политическое дело. Кабинет министров требовал полной секретности. Вы же знаете. Сначала хотели сделать это в Берлине обычным способом, но потом Брет обсудил это с Харрингтоном, и они решили, что Брет должен сделать все сам. А я должен был ему помогать.

– Это было, когда Брет еще возглавлял комитет экономической разведки?

– Нет, раньше, когда это называлось европейским экономическим бюро и Брет официально был там только заместителем руководителя. Но не следует думать, что эта работа в Киле входила в круг обязанностей бюро. Я понял, что Брет делал это по особому приказу ГД.

– Европейское экономическое бюро… Боже, как давно это было.

– Многие годы прошли. Да, задолго до того, как Брет получил свой шикарный офис и пригласил туда декоратора.

– А почему вы рассказываете мне об этом? – спросил я.

Мне казалось, что Дики уже все сказал.

– Я был совершенно наивен. Я ожидал увидеть хорошо одетого официального дипломатического представителя, но человек, которого мы встретили, напоминал палубного матроса с одного из шведских паромов, хотя я заметил, что он прибыл в большом черном «вольво» с водителем. Он мог только что пересечь границу, там это несложно.

Дики потер лицо и продолжал:

– Он был большой пройдоха, этот пожилой мужчина. Он хорошо говорил по-английски. Мы болтали достаточно долго. Он сказал, что когда-то жил в Бостоне.

– Вы говорите о советском представителе?

– Да. Он представился как полковник КГБ. В документах значилось, что его фамилия Попов. Она легко запоминается, я ее помню с тех пор.

– Продолжайте, Дики, я слушаю вас. Попов довольно распространенная русская фамилия.

– Он был знаком с Бретом.

– Откуда же?

– Бог его знает. Но он узнал его и поздоровался: «Добрый вечер, мистер Ранселер!»

– Вы же сказали, что в баре было пусто. Он мог легко догадаться, кто вы такие.

– Нет, там было достаточно людей, чтобы вошедшему было нелегко узнать, кто из них Ранселер.

– И как Ранселер ему ответил?

– Там было очень шумно. В этих местах они включают диско-музыку на такую громкость, что не выдерживают барабанные перепонки. Брет, казалось, не услышал его. Но этот Попов, несомненно, знал Брета и раньше. Он говорил с ним совершенно по-приятельски. А у Брета было лицо, как у этих истуканов с острова Пасхи. Потом я заметил, что его друг Попов наконец понял, чем встревожен Брет. Немедленно вся фамильярность была отброшена прочь. Имя Брета больше не упоминалось, и все стало очень официальным. Потом мы все перешли в туалетную комнату и там пересчитали деньги, складывая их в раковину под краном. Когда все было кончено, Попов пожелал спокойной ночи и удалился. Ни подписи, ни расписки, вообще ничего. И не было сказано «Доброй ночи, мистер Ранселер», а на этот раз только «Доброй ночи, джентльмены». Я начал волноваться, все ли мы правильно сделали, но они освободили нашего человека на следующий день. Вы когда-нибудь выполняли такую работу?

– Один или два раза.

– Они сказали, что КГБ предпочитает наличные. Это верно?

– Не знаю, Дики. И никто не знает с уверенностью. Мы можем только догадываться.

– Ну, а откуда он мог знать Брета?

– Я и этого не могу объяснить. Вы считаете, что они были знакомы раньше?

– Однако Брет никогда не выполнял оперативной работы.

– Но, может быть, он таким же образом передавал деньги и раньше, – строил я свои догадки.

– Он сказал мне, что нет. Он никогда не выполнял раньше такой работы.

– А вы не спросили Брета, знает ли он этого русского?

– Я был начинающим мальчишкой, а Брет входил в руководящий состав.

– Вы доложили об этом?

– О том, что человек из КГБ назвал его «мистер Ранселер»? Нет, мне это не показалось столь важным. Только теперь я понял, что это может быть очень важным. Как вы думаете, я должен доложить об этом службе внутренней безопасности?

– Подождите немного, – ответил я. – У Брета и без того будет много вопросов, на которые ему придется отвечать.

Дики выдавил улыбку, хотя не переставал грызть ноготь. Он был встревожен. Конечно, не за Брета, а за себя.