Я не знал, то ли Брета Ранселера официально отстранили от работы со Штиннесом, то ли он сам разочаровался в ней, но было ясно одно, – кто-то из департамента должен продолжить эту работу. Даже если его оставить в покое в Бервик-Хауз, все равно есть опасность, что его затребует министерство внутренних дел.

Положение обострилось, когда Штиннес отказался работать с тем человеком, который вел его допрос. И меня послали поговорить со Штиннесом. Я понял это из записки, которую нашел на своем столе. Она была подписана Бретом. Я не знал, кто отобрал меня для этой работы, но думаю, что у них было для этого не так уж много подходящих людей.

Я приехал в Бервик-Хауз дождливым днем. Меня встречали совсем не так, как в тот первый раз, когда мы с Бретом приехали на его шикарном «бентли». Короткий взгляд на мой подержанный «ровер», беглый просмотр личной карточки, небрежное приветствие – и все.

Никого не было рядом, когда я парковал машину в отведенном для стоянки месте. Никаких признаков ни коменданта, ни его помощника. Вместо главного входа я прошел через боковую дверь. Дежурный клерк, который знал меня в лицо, сунул мне книгу посетителей, чтобы я в ней расписался, и дал свою паркеровскую ручку. Судя по пустым графам, им в Бервик-Хауз в эти дни не досаждали посетители.

Эрих Штиннес не был под замком. В определенные часы он мог пользоваться спортивной площадкой. В дождливые дни мог спускаться в большой холл и смотреть сквозь зарешеченные окна на голые розовые кусты. У него была некоторая свобода передвижения, но при входе меня встретил клерк, который распоряжался ключами. Клерк перестал жевать сандвич с сыром и не жевал ровно столько времени, сколько ему потребовалось, чтобы выписать пропуск, дававший мне право на выход. На пропуске остались жирные отпечатки его пальцев. Хорошо, что это случилось не с Бретом.

– Не то, что Ноттинг-Хилл-Гейт, а, Эрих?

– Да нет, не так уж и плохо, – ответил он.

Они поместили его в номер 4, это было большое и удобное помещение. Там была гостиная с софой и двумя креслами, цветной литографией битвы при Ватерлоо и электрокамином в средневековом стиле. Там была даже маленькая кухня, скорее альков, где находились раковина, набор посуды, электрическая печь, электрический чайник и несколько сковород.

– Вы хотите предложить мне чашку чаю? – сказал я. – Здесь довольно жарко. А что, если я открою окно?

– Они принесут чай в четыре, – ответил он. – Вы теперь будете к этому привыкать. Нет, не открывайте окна, боюсь, что я немного простужен.

– Может быть, я пришлю доктора, чтобы он вас осмотрел?

– Никаких докторов. Меня берет ужас при их виде, – сказал он.

Его голос был невыразителен и холоден, так же, как и его взгляд. Что-то изменилось в нем после нашей последней встречи. Он держался по отношению ко мне с подозрением и не старался скрыть этого.

– Продолжаете рисовать пейзажи? – спросил я.

Я снял плащ и повесил его на крюк за дверью.

– А что еще тут делать?

Все здание отапливалось хорошо, и в его комнате было тепло, но, несмотря на это, электрический камин был включен на полную мощность, и на Эрихе был надет поверх серых фланелевых брюк и темно-зеленой рубашки еще и теплый свитер. Он сидел на софе, обитой мебельным ситцем, возле него лежало несколько лондонских газет. Они были скомканы и смяты так, будто там было прочитано все от корки до корки.

Он казался очень спокойным. Но это было не то спокойствие, которое приходит от умиротворения или от внутренней концентрации. Это было что-то другое, что трудно определить. Что-то, позволявшее ему оставаться как бы сторонним наблюдателем того, что происходит вокруг. Он был как солнце: все остальное двигалось вокруг, не задевая его.

Я снял пиджак и сел на стул напротив него.

– Человек, который ведет допрос, вчера вернулся домой очень рано. И позавчера тоже, – сказал я.

– Некоторые породы птиц умеют петь от рождения, а некоторые учатся у своих родителей.

И это была не шутка. Казалось, он заранее подготовил это, чтобы мне продекламировать.

– Просто орнитологический факт, или вы что-то хотите мне этим сказать, Эрих?

На самом деле я про птиц уже знал. Эрих говорил мне раньше. Он любил демонстрировать свои знания.

– Это неизбежно, если вы пытаетесь найти способ обвинить меня.

– Что за птица вы сами, Эрих? И как нам научить вас петь?

– Я принял ваши условия с доверием. Но я не обещал участвовать в ваших операциях и помогать их успешному осуществлению.

– А какой вы видите вашу часть работы в нашей сделке?

– Я полностью и правдиво отвечал на все вопросы следователя. Но я не могу сказать ему то, чего не знаю сам. Я хочу, чтобы вы ему это растолковали.

– Четверо уже погибли, – сказал я. – Одного вы знаете, это Тэд Рэйли. Он был с вами в Лондоне. Он был моим большим другом. Люди очень рассержены.

– Я сожалею, – сказал Штиннес. Он не выглядел очень сожалеющим, но он вообще никогда не демонстрировал свои чувства.

– Мы попались. Оба раза.

– Я не знал всех деталей.

Это был чисто русский ответ. Он, конечно, знал все детали.

– Оба раза мы попали в дурацкую ловушку.

– Значит, оба раза вы оказались дураками.

– Не заходите слишком далеко, черт возьми. – Я почувствовал, что он начинает меня злить.

– А вы профессионал или слишком долго просидели за письменным столом?

Он выждал паузу и, когда я промолчал, продолжил:

– Не играйте со мной, мистер Сэмсон. Вы же знаете, что Ранселер дилетант. Вы знаете, что он отказался от того, чтобы эту встречу планировали ваши специалисты в оперативном отделе. И вы знаете, почему он так поступил. Чтобы показать всем, что он отличный полевой агент.

Это была совсем не та реакция, которую я ожидал. Штиннес не проявил недовольства из-за того, как действовал Брет Ранселер, хотя его самого при этом чуть не убили. И его интерпретация этого провала ставила Брета в положение героя, – любитель, неумелый герой, но все-таки герой!

– Вы осуждаете «любительские» идеи? – спросил я.

– Конечно. А вы?

Здесь он меня поймал.

– Конечно, – признал я. – Я их критиковал.

– Любой, кто имел хотя бы полчаса полевой практики, должен был поступить так же. Ранселер – кабинетный работник. Почему он не приказал подключить ваш оперативный отдел? Я много раз убеждал его сделать это.

– Там были проблемы, – ответил я.

– И я могу догадаться, что за проблемы. Ваш босс Ранселер хотел сделать себе имя прежде, чем меня передадут в МИ-5?

– Что-то вроде этого, – ответил я.

– Он в опасном возрасте, – проговорил Штиннес с явным презрением. – В этом возрасте кабинетные работники стараются использовать свой последний шанс пробиться к славе.

Тут раздался стук в дверь, и женщина средних лет в зеленом фартуке принесла на подносе чай, бутерброды с маслом и нарезанный кекс.

– А они заботятся здесь о вас, Эрих, – сказал я. – Они подают вам такой чай всегда или только когда у вас посетитель?

Женщина улыбнулась мне, но ничего не сказала. Они все были проверенные люди, некоторые из них попали сюда после отставки в лондонском Центре. Она поставила чашки и чайник и молча удалилась. Она понимала, что даже одно слово может нарушить атмосферу допроса.

– Каждый день, – ответил Эрих. На подносе лежал пакет с пятью небольшими сигарами. Мне показалось, что это его дневная норма, но, судя по кучке нетронутых сигар, валяющихся на каминной полке, он бросил курить.

– Но вам что-то не нравится здесь?

Меня сюда привело его недоброжелательное отношение к следователю. Было явно что-то такое, что ему не нравилось.

– Вы доверяете мне настолько, что действуете по моей информации и подвергаете риску жизнь ваших агентов, но держите меня взаперти, чтобы я не убежал.

Он отпил чаю и продолжал:

– И куда, как вы думаете, я могу убежать? Может быть, в Москву, чтобы предстать перед судом?

Я хотел было объяснить ему, как упорно я протестовал против того, чтобы вернуть его в Бервик-Хауз, но почувствовал, что сейчас еще не время для этого. И уж во всяком случае я не хотел, чтобы он понимал, как мало мое мнение значит для принятия решений в верхних эшелонах лондонского Центра.

– Ну и какой же вы породы птичка, Штиннес? Вы мне так и не ответили.

– Отпустите меня отсюда, и я покажу вам, какой я породы. Дайте мне сделать то, чего не смог Ранселер.

– Внедриться в кембриджскую сеть?

– Они поверят мне.

– Это риск, Эрих.

– Кембриджская сеть – это лучшее, что я могу вам передать. Это и задержало меня в Мехико. Вот что заставило меня поехать в Берлин прежде, чем перейти к вам. Вы хотя бы понимаете, какому риску я подвергал себя, чтобы добыть достаточно информации для проникновения в эту сеть?

– Расскажите, пожалуйста.

Это была сардоническая реакция на его слова, он понял это и сказал:

– И теперь вы хотите все это оставить. Это будет для вас большой потерей.

– Но почему вас это так беспокоит?

– Только потому, что вы обвиняете меня в провале ваших действий. В чем вы меня обвиняете? Почему я должен нести наказание? Я вовсе не хочу проводить здесь месяц за месяцем.

– Мне казалось, вам здесь нравится.

– Здесь довольно удобно, но я здесь пленник. А мне хочется жить по-человечески. Я хочу потратить часть этих денег. Я хочу… Я хочу делать все, что мне захочется.

– Вы хотите видеть Зену Фолькман? Вы это хотели сказать?

– Вы ее видели?

– Да, – ответил я.

– Она спрашивала обо мне?

– Она полагает, что выполнила всю свою работу и что я добился полного доверия, а все деньги получили вы.

– Так она сказала?

– Более или менее.

– Полагаю, что это так и есть. – Он снял очки и стал тщательно их протирать.

– Я не знаю, выполнила ли она всю свою работу, но я не добился от вас полного доверия. Полагаю, что это так и есть.

Он посмотрел на меня, но не улыбнулся в ответ на мои слова.

– Не беспокойтесь. Если меня освободят, я не ринусь тут же ее разыскивать.

– Любовь остыла?

– Я в нее влюблен. Но она жена другого человека. У меня нет больше сил для любовных дел такого рода.

– Но у вас есть силы, чтобы проникнуть в кембриджскую сеть?

– Потому что это единственный способ освободиться от ваших людей.

– И дать несомненное доказательство вашей лояльности к нам?

– Я же сказал вам, что эта сеть лучший приз, который я могу вам передать. Наверняка даже вы, англичане, не станете держать меня взаперти, когда я сдам вам их всех.

Это были его собственные агенты, и он говорил о них без тени эмоций. Он был просто хладнокровным животным.

– Но есть проблема вашей защиты, Эрих. Вы большая ценность. Они подложили бомбу под автомобиль, в котором вы сидели.

– Это было предназначено не мне. Просто случайность. Вы, конечно, не верите, что они меня опознали?

Он откинулся на спинку софы, переплел кисти рук и потрещал суставами. Это был жест немолодого человека, который не совпадал с моим о нем представлением. Неужели жизнь в неволе так состарила его? Он был «человеком с улицы» – вся его карьера строилась на умении общаться с людьми. Если ему позволили сломать кембриджскую сеть, значит, он будет делать именно то, что лучше всего умеет. Может быть, все предательства – военные, профессиональные и политические, – все они мотивированы стремлением сделать то, что вы умеете лучше всего.

– Вы выглядите слишком уверенно, – сказал я.

– Да, я не страдаю паранойей, если вы это имеете в виду.

Я оставил этот разговор и отпил чаю.

– Я вижу, вы не курите. Бросили?

Я взял пачку сигар с подноса и понюхал их – не курил целую вечность. Потом положил сигары обратно на поднос, хотя это было нелегко.

– Меня не тянет курить. Хорошая возможность бросить совсем.

Я налил себе еще чая и пил так же, как пил он – без молока и сахара, и это было ужасно невкусно.

– С чего бы вы начали?

Мне не надо было объяснять, что именно я имел в виду. Идея Штиннеса проникнуть в советскую сеть с помощью его методов занимала наши умы прежде всего.

– Первое. Я должен получить свободу. Я не смогу работать, если ваши люди будут следовать за мною днем и ночью. Я должен пойти туда полностью свободным от ваших пут. Вы понимаете?

– Но они теперь встревожены, – сказал я. – Они должны были связаться с Москвой. Москва могла сообщить им про вас.

– Вы очень хорошо думаете о Москве. Совсем как мы слишком хорошо думали об эффективности лондонского Центра.

– Но у меня очень мало шансов убедить начальство в том, что вы один сможете привести к нам эту сеть. Они не захотят в это поверить и расценят как пятно на их компетенции. Они будут опасаться очередной неудачи, в которой могут потерять и вас. Москва ищет вас, Эрих. И вы несомненно это знаете.

– Москва не отдаст тревожных указаний о перебежчике, пока сообщение о нем не появится в печати. Такова политика. Держать в тайне такие вещи, чтобы другие советские люди не воспользовались этой идеей.

– Но вы не просто перебежчик. Вы собираетесь нанести им тяжелый удар.

– И тем больше причин держать это в тайне. Вам что-нибудь докладывали ваши аналитики?

– Я попытаюсь у них узнать.

Эрих понимал, что я дал ему уклончивый ответ. И что я не мог сделать иначе. Не в наших интересах, чтобы он догадывался о том, что происходит на самом деле. На самом деле аналитики тщательно прослушивали радио и телевидение Восточного блока, просматривали все газеты, которые могли быть так или иначе связаны с Эрихом Штиннесом. Они специально просматривали короткие публикации и обращали особое внимание на дипломатический обмен радиостанций КГБ, при помощи которых через посольства осуществлялось руководство всей сетью агентов в мире. До сих пор не попадалось ничего, что можно было расценить как попытку связаться со Штиннесом или что указывало на их осведомленность, что он находится в нашем департаменте. Он улыбался. Он понимал, что все это ничего не значит.

– Мне нужно всего десять дней, самое большее две недели. Я знаю эту сеть и войду в нее другим путем. Если вы готовы взять их без доказательств, я могу сдать их вам менее, чем за неделю.

– Нет, здесь, по эту сторону, у нас есть неудобная необходимость предъявлять суду неопровержимые доказательства. И даже в этом случае присяжные освобождают половину из тех, кто предстает перед судом.

– Предъявите обвинения. Я дам показания.

– Мы еще не приняли окончательного решения, сможем ли мы использовать вас в суде, – сказал я.

– Но если я согласен…

– Это не так легко. Существуют формальные затруднения. Наш департамент не имеет права рассматривать подобные дела. Если вы подвергнетесь перекрестному допросу в открытом суде, могут появиться трудности.

– А министерство внутренних дел не может помочь? Почему вы не смените эту устаревшую систему? Вот КГБ работает как против внутренних, так и против внешних врагов и имеет единое руководство. Иметь два агентства, одно ликвидирует внутренних врагов, а другое проникает в иностранные системы – это очень громоздко и неэффективно.

– А нам нравится некоторая громоздкость и неэффективность, – возразил я. – Агентства вроде КГБ в любой момент могут свергнуть правительство.

– Но такого переворота пока не случилось, – возразил Штиннес. – И никогда не случится. Партия остается во главе всего, и никто не посягнет на ее власть.

– Не стоит больше пропагандировать роль партии, Эрих. Мы же оба отлично знаем, что Советский Союз накануне кризиса.

– Кризиса? – повторил он.

Он весь подался вперед, упершись локтями в колени и сжав руки. Его истощенное лицо было очень бледным, и глаза горели. Я сказал ему:

– Но ведь нужны очень серьезные стимулы, чтобы поддержать падающую экономику. Мне не надо вам это объяснять, Эрих.

Я улыбнулся, но он не ответил на мою улыбку. Кажется, я задел его за живое.

– А кто борется против этих реформ?

Он еще больше сгорбился. Было интересно, где же видит Штиннес себя самого в этой борьбе? Или он все еще отрицает ее существование?

Ну хорошо, у меня оставался только один способ вернуть его к реальности. И я этот способ использовал:

– Ваши отживающие свой век партийные лидеры суются не в свое дело и ничего не понимают в экономике, только снимают с нее пенки. Они не желают, чтобы на их место пришли умелые организаторы промышленности, технические эксперты и опытные администраторы, которые смогут создать систему приоритетов, способную поднять экономику.

– Партия…

– …остается превыше всего. Да, вы это уже говорили.

– …близка к рабочему классу.

Он был явно возбужден моим замечанием.

– Она близка к рабочему классу, потому что заключила с ним молчаливое соглашение. Рабочие остаются вне политики, а партия обеспечивает, чтобы ни один из них не выбивался из сил на работе. Это было хорошо во времена Ленина, но сейчас никуда не годится. Русская экономика в провале.

Штиннес потер щеки, видимо, встревоженный этой мыслью.

– Но если они заставят фабрики работать и рабочие места получат только те, кто хочет интенсивно трудиться, страна будет ввергнута в стихию алчности, страха и борьбы, характерную для капиталистической конкуренции. Тогда окажется, что и революция была не нужна, и снова возникнет угроза гражданской войны.

– Да, это проблема, – согласился я.

– Партия твердо стоит против такого рода реформ, – заявил Штиннес.

– Но экономика продолжает падать. И в один прекрасный день советские генералы и адмиралы наткнутся на противодействие из-за безрассудных затрат на пушки, танки и корабли. Экономика не позволит больше таких роскошеств.

– И тогда военные тоже примут участие в реформах? – презрительно сказал Штиннес. – Так вы утверждаете?

– Примерно.

– Но уже не при вашей жизни. И не при моей.

Когда он выдвигал свои аргументы, он весь подавался вперед, и глаза его горели, а сейчас он сразу сник, вздохнул и откинулся назад на спинку софы. Внезапно, на короткий момент, я увидел совсем другого Штиннеса. Было ли это тяжкое состояние, которое объясняется непрерывной болью? Или это было сожаление о том, что он дал мне возможность увидеть, кто он на самом деле?

– А вам-то какое дело? – спросил я. – Вы теперь сами капиталист, разве нет?

– Конечно, я капиталист, – ответил он, улыбаясь. Но эта улыбка не была успокаивающей.

Из Бервик-Хауз я поехал прямо на совещание, куда меня пригласили к половине шестого. Это было совещание руководства департамента, которое уже длилось около часа. Я подождал в приемной и был приглашен в кабинет около шести часов. Генеральный директор, в одном из своих поношенных костюмов, сидел в кресле. За столом – Морган, Фрэнк Харрингтон, Дики и Брет Ранселер. Это был неполный состав. Заместитель уехал по личным делам в Нассау, а управляющий по европейским вопросам – на встречу в Мадриде. Перед каждым был бокал, на столе стоял кувшин со льдом, а на боковом столе приготовлен обычный набор спиртных напитков. Однако все отдавали предпочтение минеральной воде «Перрье», не считая Фрэнка Харрингтона, который держал в руках стакан с виски и неотрывно глядел на него, как провидец смотрит на свой хрустальный шар. Из уважения к ГД никто не курил. Мне показалось, что это доставляет Фрэнку неудобство. Похоже, он догадался о моих мыслях и сложил губы так, как он это делал, закуривая трубку.

– А… – сказал ГД, повернувшись, чтобы видеть, как Морган вводит меня в кабинет, и постучал карандашом по столу.

– Сэмсон, – представил меня Морган. Это была одна из его обязанностей напоминать ГД имена сотрудников, иначе возникали сложные для него случаи.

– А, Сэмсон, – сказал ГД. – Вы только что говорили с нашим русским другом. Почему бы вам не налить себе выпить.

– Да, сэр.

В полированной поверхности стола отражались флюоресцентные лампы. И я вспомнил, как Фиона говорила, что флюоресцентное освещение делает вкус джина «странным». Это было, конечно, результатом ее изнеженного воспитания, но она никогда не пила ничего в дешевых ресторанах, барах на углу или в офисах. И я никогда не мог отделаться от мысли, что ее теория могла быть верной. Хотя и не позволял ей вторгаться в мою привычку пить.

Наливая себе джин с тоником, я огляделся. Сэр Генри Кливмор, похоже, был сегодня в хорошей форме. Несмотря на морщинистое лицо и дряблые щеки, его глаза под тяжелыми веками были ясными и голос тверд. Его редкие волосы были аккуратно причесаны, так, чтобы их казалось больше, и он держался спокойно и не заикался, как это с ним бывало.

Я точно понял, о чем они только что говорили. Было непохоже, чтобы Брета на таком совещании забрасывали вопросами. ГД едва ли мог позволить Дики и Моргану давить на Брета. Насколько я знаю старика, он предпочитал оставаться в стороне от грязных дел. Так он поступал и раньше. Он передавал все это службе внутренней безопасности и давал им возможность сколько угодно марать их руки. Для старика самым страшным была нелояльность, и он бежал за милю даже от ее запаха.

И Брет не выказывал никаких признаков напряженности. Он сидел рядом с ГД, напоминая манекен в витрине. Дики был одет в замшевую куртку: это была уступка безукоризненному вкусу ГД. Морган нервно подергивался, а Фрэнк выглядел уставшим. Фрэнк как раз мог позволить себе выглядеть уставшим, он был единственным в кабинете, кто остался бы в стороне, если бы они открыли дело на Брета. И если для Брета дела обернутся плохо, то Фрэнка попросят еще остаться в Берлине. А если учесть, что Фрэнк уже собрался в отставку, это означало более высокую пенсию и множество других привилегий, чтобы его уговорить.

– Вы записывали свой допрос? – спросил меня Морган.

– Да. Но это не был собственно допрос, – сказал я, подвигая стул и садясь за стол лицом к ГД. – Записи сейчас расшифровываются.

– А почему же это не был допрос? – сказал Морган. – Вам ведь была дана инструкция.

Морган достал блокнот и карандаш. Он был одет в новый костюм – темно-серый, почти черный, хорошо на нем сидящий. В белой рубашке с жестким воротничком он походил на амбициозного молодого газетного репортера, кем и являлся до недавнего времени.

Я не ответил Моргану. Я смотрел прямо в глаза ГД с воспаленными веками.

– Я направился в Бервик-Хауз, потому что главный следователь ничего не мог добиться. Моя задача состояла в том, чтобы понять, в чем же дело. У меня мало опыта в проведении допросов.

Я говорил достаточно громко, но ГД все равно приставил руку к уху.

– И что вы делали с ним? – спросил ГД.

Остальные вежливо отступили на второй план, давая возможность ГД первому меня расспросить.

– Он нездоров, – ответил я. – Он постоянно испытывает боль.

– И это самое важное, что вы обнаружили? – спросил меня Морган тоном более чем саркастическим.

– Это нечто, чего вы не сможете получить из расшифровки магнитной записи, – ответил я.

– И это так важно? – спросил Морган.

– Это может оказаться очень важным, – ответил я.

– У нас есть под рукой его медицинская карта? – спросил ГД Моргана.

Воспользовавшись тем, что Морган задержался с ответом, Брет сказал:

– Он постоянно отказывается от врача. Но ему не становится хуже, поэтому мы не придаем этому особенного значения.

ГД кивнул. У него, как у многих высших руководителей, это не означало знака одобрения. Просто он этим давал понять, что услышал, о чем его проинформировали.

Ободренный ГД, я поспешил доложить о своих разговорах со Штиннесом, уделяя особое внимание его предложению сдать нам всю кембриджскую сеть.

Брет сказал:

– Я не склонен отпускать его в надежде, что он один может что-то сделать.

– Мы не достигнем многого, если будем держать его там, где он сейчас находится, – сказал Морган.

Он постучал карандашом по блокноту. То, что Морган на этом совещании взял на себя роль человека, который делает заметки для ГД и позволяет себе говорить как равный, оскорбило Брета. Это оскорбило и других тоже. Я знал, что ГД это прекрасно понимает. Его способность сталкивать людей между собой была просто легендарной. Впрочем, это был обычный способ управления нашим департаментом.

– На меня оказывали сильное давление, чтобы я передал его людям из министерства внутренних дел, – сказал ГД, произнося заключительные слова со всем возможным отвращением, на какое был способен.

– Я надеюсь, вы не пойдете на это, – сказал Брет.

Он сказал это очень вежливо, но по его тону можно было почувствовать, что ГД потеряет весь свой авторитет, если поддастся нажиму.

Дики постоянно сопротивлялся всякой попытке втянуть его в работу со Штиннесом, но теперь он сказал то, что было на уме у каждого из присутствующих:

– Я понял, что мы должны держать его у себя. Я понял также, что идея состоит в том, чтобы использовать Штиннеса как меру нашего успеха или неуспеха за прошедшее десятилетие. Я думаю, мы должны поработать с ним в архивах.

Дики посмотрел на ГД, а Фрэнк Харрингтон посмотрел на Дики. Фрэнк Харрингтон не проявил особого интереса к подробному рассмотрению былых достижений и провалов. Для германского отдела хватало того, что успехи отмечались в Бонне и награждались в Лондоне, а все провалы хоронились в Берлине. В Берлине иногда приходилось поработать, но еще никто, находясь там, не сделал карьеры.

– Это оригинальный план, – сказал Морган, внимательно глядя на ГД, чтобы понять, нуждается ли тот в дальнейших подсказках.

ГД сказал:

– Да, это оригинальный план, но у нас будут препятствия. И даже больше препятствий, чем вы думаете.

Было ли это намеком на нерешенный вопрос относительно Брета, подумал я. ГД говорил очень медленно, и всякий, кто пытался немедленно реагировать на его слова, неизбежно его перебивал. Поэтому мы все молча выжидали, зная, что после паузы он снова заговорит.

– Это как игра в покер. Мы должны решить, продолжать ли нам блефовать, доверяя этому русскому и надеясь, что он даст нам серьезные преимущества.

Еще одна длинная пауза.

– Или мы должны прекратить наши потери и передать его в МИ-5?

– Он очень опытный советский агент, – сказал Фрэнк Харрингтон, – а КГБ это организация с высокой степенью мотивации. Он не может здесь ничего добиться, не сделав нам что-либо полезное. Если он говорит, что может это сделать, я думаю, мы должны воспринимать это серьезно.

– Не стоит сейчас обсуждать его возможности, Фрэнк, – возразил я ему. – Дело не в том, может ли он сделать то, что обещает, или не может. Нас должно беспокоить, не является ли он и сейчас активным агентом КГБ.

– Конечно, нас должно это беспокоить, – поспешно ответил Фрэнк. – Но, с другой стороны, на кой черт он нам нужен, если мы завернем его в красивую бумагу и спрячем в шкаф?

– И надолго? – тут же поинтересовался ГД.

Я полагаю, он тоже понимал, что Фрэнк не может основываться на систематическом опыте, и ему показалась странной такая быстрая реакция.

– Это для историков, – ответил Фрэнк. – Моя забота – это неделя, которая прошла, неделя, которая идет, и неделя, которая наступит. А стратегия – ваше дело, директор.

ГД улыбнулся, услышав этот ловкий ответ.

– Я думаю, что мы выработали общее мнение, – объявил он, хотя я не видел ни единого тому свидетельства. – Мы должны прийти к некоторому компромиссу.

– Со Штиннесом? – спросил Дики.

Я так и не понял, в чем здесь состояла шутка, а Морган всезнающе улыбнулся, будто он заранее сказал Дики, что здесь произойдет.

– Компромисс с МИ-5, – сказал ГД. – Я предлагаю, чтобы они назначили двоих людей, которые вошли бы в комиссию, работающую со Штиннесом.

– А кто будет руководить этой комиссией? – спросил Брет.

– Конечно, вы, Брет, – ответил ГД. – И я хочу, чтобы моим представителем там был Морган. Вас это устраивает, Фрэнк?

– Конечно, сэр. Это блестящее решение.

– А как германский отдел? – сказал ГД, глядя на Дики.

– Да, разумеется. Но я хотел бы забрать Сэмсона обратно. Он необходим в отделе и достаточно много поработал со Штиннесом. А мне нужно, чтобы кто-то поехал в Берлин на следующей неделе.

– Ну, конечно, – ответил ГД.

– Нам он тоже будет нужен время от времени. Он занимался вербовкой Штиннеса. Комиссии он наверняка может потребоваться.

Я полагал, что Брет ожидает от Дики согласия, но Дики слишком хорошо знал, как Брет умеет использовать такое согласие, и промолчал. Дики хотел меня попридержать. Попытка руководить отделом собственными силами отражалась на его социальном облике.

ГД осмотрелся вокруг.

– Я доволен, что мы договорились, – сказал он.

Он наверняка принял решение еще до того, как началось это совещание. Или решение принял за него Морган.

– А Штиннес остается в Бервик-Хауз? – спросил Брет.

– Вы лучше займитесь разработкой деталей первого заседания комиссии, – сказал ему ГД. – Не хотелось бы услышать от них, что мы их привлекли как статистов. Это было бы плохим началом.

– Конечно, сэр, – ответил Брет. – Кто будет председателем?

– Я настаиваю, чтобы это были вы, – сказал ГД. -Если только вы не предпочитаете пойти другим путем. Это ограничило бы ваши шансы.

– Я думаю, что должен стать председателем, – ответил Брет.

Брет был само согласие, его локти опирались на полированную поверхность стола, руки были умиротворенно сложены так, что всем было видно кольцо с печаткой на пальце и золотые наручные часы. Все складывалось хорошо для него, если бы не слова Штиннеса о том, что он неумелый любитель, написанные в расшифрованном разговоре, который уже доставили сюда.

– И сколько же членов там будет?

– Я назову их, – сказал ГД. – Может быть, кого-нибудь назовут и в офисе кабинета министров. Он осмотрел всех сидящих за столом, пока его взгляд не остановился на мне.

– Вы выглядите очень сурово, молодой человек. У вас есть комментарии?

Я посмотрел на Дики. Если он успел сказать своей жене, что Брет скрытый агент КГБ, то Дики не встанет и ничего не скажет. Дики не смотрел в мою сторону, проявив неожиданный интерес к самому ГД.

– Мне это не нравится, – сказал я.

– Почему? – живо перебил меня Фрэнк, который был рад любому выпаду в адрес старика.

– Они найдут какую-нибудь проклятую штуку, чтобы использовать против нас, – сказал я.

Не было необходимости уточнять, кто именно. Все и так хорошо понимали, что я не имел в виду Москву.

– У них всегда много разного рода штук, чтобы использовать их против нас, – хмыкнул ГД. – Но теперь время компромиссов. И мне не хотелось бы видеть нас в состоянии прямого конфликта с ними.

– Мне это все-таки тоже не нравится, – повторил я.

ГД кивнул:

– Ни одному из присутствующих это не нравится, – сказал он мягким дружественным тоном. – Но у нас нет выбора. – Он покачал головой так, что затряслись щеки. – Никому здесь это не нравится.

Он был не совсем прав. За его поднятым стаканом минеральной воды «Перрье» был виден Морган, который буквально наслаждался всем происходящим. Он прыгнул из офисных мальчиков в руководство департамента без обычной в таких случаях двадцатилетней практики. И то, что Морган будет руководить департаментом, было только вопросом времени.