– Ты же сказал, что не задержишься.

Глория была уже в кровати, и мой приход ее разбудил.

– Извини, – ответил я.

Наши отношения развились – а может быть, упали? – до уровня отношений супружеской пары. Она проводила со мной каждый уик-энд и держала у меня в доме платья, косметику и драгоценности, не считая бесчисленных пар обуви.

Глория села в кровати и включила ночник. Она была в черной шифоновой ночной рубашке, а ее светлые волосы рассыпались по плечам.

– Ну что, погулял немного?

– Нет, если ты имеешь в виду под «погулял» ночной клуб или званый ужин.

– Нечего на меня набрасываться, – сказала она.

В спальне было достаточно светло, чтобы я мог разглядеть, как аккуратно она сложила свою одежду перед тем, как лечь в постель. Это был дурной знак. Повышенное внимание к деталям всегда означало, что она находится в дурном расположении духа.

– Что ты скажешь, если я сообщу тебе, что провел вечер с Дики?

– Почему же ты тогда пришел так поздно?

– Он взял напрокат видео. Мне неудобно было уйти, пока не кончилось кино.

– Ты пообедал там?

– Поужинал: сандвич и тарелка супа.

– Я поела с детьми. Дорис приготовила мясной пирог.

– Я хотел бы, чтобы ты называла ее «Нэнни» – няня, – сказал я. Наша няня была молодая, и я хотел сохранить дистанцию между ею и мной, а то она начнет называть меня «Бернард».

– Ты бы сказал мне это раньше. Я же не могу так сразу изменить обращение к ней.

Ее волосы упали на лицо, она отбросила их рукой и застыла в этой позе.

– Значит, это был деловой визит?

– Конечно, деловой. Я же тебе говорил… Дики настоял, чтобы я принес и показал ему первый вариант моего рапорта об этом событии.

– А кто еще там был?

Я сел на кровать и сказал:

– Послушай, дорогая! Если бы я упомянул о тебе, Дики вынужден был бы пригласить и тебя. Мы оба это знаем. Но разве мы не договорились вести себя потише. Зачем нам лишние разговоры в офисе.

– Смотря что они там будут говорить.

Глория считала, что мы должны быть вместе каждую минуту нашего свободного времени, и особенно обижалась, когда я хотя бы ненадолго оставлял ее одну в уик-энд.

Я наклонился к ней, обнял и поцеловал.

– О чем вы говорили? – спросила она.

– У Брета неприятности.

– В департаменте?

– Дики у нас последний знаменитый аналитик. Но, даже учитывая его склонность к преувеличениям, ясно, что Брет должен ответить за все, что произошло со Штиннесом. Теперь ему скажут, что все случилось по приказу из Москвы.

– Это ошибка только самого Брета, дорогой. Он думал, что все так легко. Ты же сам это говорил.

– Да, он отвечает за все. Но теперь они собираются свалить на него вообще все, что можно. Является он агентом КГБ или нет, – они все равно сделают его козлом отпущения.

– Козел отпущения не то слово. Козлов в конце концов отпускают. А Брета могут доставить в МИ-5 как лицо, которое узурпировало все права и функции этой организации. Получается, не столько козел отпущения, сколько заложник. Верно?

– Мы ищем правильное название этому как свой утешительный приз, – с горечью сказал я.

Я видел слишком многих, кого доставляли в министерство внутренних дел при подобных обстоятельствах, чтобы питать оптимизм по поводу судьбы Брета.

– Но во всяком случае Брету может быть предъявлено очень серьезное обвинение.

Она недоуменно посмотрела на меня и спросила:

– А что, он скрытый агент КГБ?

– Я не знаю.

– Ну, а какое будет обвинение?

– Еще рано об этом говорить. Может быть, не будет никакого. Меня не информируют, но наверху было несколько совещаний по поводу Брета. Уже все начинают склоняться к мысли, что он работает на Москву. Кажется, Дики что-то сказал Дафни. Она сначала подумала, что и мне все это сказали, а потом ей пришлось выкручиваться.

– Вот будет взрыв, когда вся эта история попадет в газеты, – сказала Глория.

Я поцеловал ее еще раз, но она не ответила.

– Всех их надо пристрелить, – сказала она. – Изменники. Подонки.

Она не повысила голоса, но все ее тело напряглось от гнева, и меня поразила глубина ее чувств.

– Но это обязательная часть игры.

– Нет, вовсе нет. Такие люди, как Ранселер, – убийцы. Чтобы успокоить свою гражданскую совесть, они готовы послать мужчин и женщин в камеру пыток. Что за свиньи!

– Может быть, они делают то, что считают правильным, – сказал я.

Я сам до конца не верил в это, но иначе не мог бы делать свою работу. Я не заставлял себя думать, что моя работа – это борьба добра против зла или свободы против тирании. Единственный способ, который я использовал, – это концентрироваться на всех деталях работы и делать их так хорошо, как я могу.

– Но почему же они тогда не уедут в Россию? Они же знают, что мы не хотим таких порядков, и мы давно уже не голосуем за коммунистов. Так почему же они не уезжают в Россию?

– Да, почему же они не уезжают? – переспросил я.

– А потому, что они хотят иметь свой кусок пирога и хотят его есть. Все они богаты и хорошо образованны, так ведь? Они хотят сохранить свое привилегированное положение на богатом Западе и тешат себя, наслаждаясь этой жизнью.

– Ты говоришь о Брете? – сказал я и поднялся с кровати. – Или ты говоришь о моей жене?

– Я говорю о предателях, – ответила она.

Я подошел к шкафу и открыл дверцу. Где-то здесь был мой старый твидовый костюм, который я много лет не надевал. Я нашел его в пластиковом мешке. Это Фиона надела такие мешки на мои костюмы. Я начал обшаривать карманы старого костюма.

– Я подозревал, что моя жена изменяла мне с Бретом. Я когда-нибудь говорил тебе об этом?

– Если ты ищешь сигареты, то я их все выкинула.

– А я-то вспомнил, что оставил пачку в этом костюме.

Костюм вызвал давние воспоминания. Последний раз я надевал его, когда мы с Фионой и ее отцом были на скачках. В то время я очень много работал, чтобы выглядеть солиднее в его глазах. Он выиграл приз за скачки с препятствиями и пригласил нас в уютный ресторанчик на реке близ Мэрлоу. У меня кончились сигареты, и он не позволил мне их купить, а настоял, чтобы они были включены в общий счет. Этот случай запомнился мне, потому что тогда в ресторане я впервые услышал, что отец Фионы открыл счет на моих детей. Ни он, ни Фиона раньше не говорили мне об этом. Самое скверное, что они говорили об этом детям, но просили их не проболтаться мне.

– Да, я выкинула их. Если в доме будут сигареты, ты снова начнешь курить, и ты сам это знаешь. Но ведь ты не хочешь этого, верно?

Я закрыл шкаф и постарался забыть о сигаретах. Она была права, я не хотел снова начинать курить, но при таком стрессе мне будет трудно сопротивляться этому желанию.

– Нужно, чтобы кто-нибудь за тобой присматривал, – примиряющим тоном сказала она.

– Как-то раз я точно убедился, что у Брета связь с моей женой. И возненавидел его. Эта ненависть управляла всем, что я делал, думал, говорил.

Мое желание закурить сильно уменьшилось. Сейчас, если бы я вдруг обнаружил пачку сигарет на подушке, я бы не потрудился ее распечатать.

– Я даже не мог спокойно слышать о нем. Теперь я держу свои чувства под контролем. Мне теперь безразлично, было ли что-нибудь между ними на самом деле. Я могу смотреть на Брета Ранселера холодным взором. Когда я говорю тебе, что не знаю, на самом ли деле он виновен, я имею в виду именно это.

– Ты просто завидуешь. Ты завидуешь Брету Ранселеру, потому что он богат, достиг успеха и может позволить себе связь с такой женщиной, как твоя жена.

– Да, – ответил я.

– И это естественно, Бернард. Почему бы тебе не быть сердитым и настроенным против него? Почему ты стараешься относиться беспристрастно к человеку, который наносит тебе такой вред?

– И ты собираешься мне объяснить, почему?

– Да. Потому, что ты как святой, Бернард. Ночью в прачечной ты убил двоих. И не скрывал этого. Ты сказал мне. Сказал Дики. И я не сомневаюсь, что в своем рапорте ты недвусмысленно взял на себя ответственность за их смерть. Но ты же не бесчувственная тварь, ты не душитель и не убийца. Единственный способ для тебя примирить свою совесть и эти смерти – это убедить себя в том, что ты смотришь на окружающий мир со всеобщей объективностью. И все-таки это не смягчает чувства вины.

Вспомни, что ты человек, допусти, что можешь ошибаться, представь, что Брета посадили в Олд-Бейли, – и тебе будет приятно сознавать, что возмездие торжествует.

– Но мне не будет приятно. Даже обманутый муж не может пожелать недругу попасть в тюрьму Олд-Бейли. И в этом случае с Бретом у меня нет прямых доказательств. Насколько я знаю, Фиона никогда не изменяла мне.

– Но если ты не ненавидишь его за то, что он сделал по отношению к тебе, ты должен ненавидеть его за то, что он продался коммунистам. В этой ненависти я присоединюсь к тебе.

– Твой отец был одним из наших агентов, верно?

– Как ты узнал об этом?

– Догадался. Всегда существуют особые причины, по которым дочь иностранца попадает в наш департамент.

– Мой дядя и отец… секретная полиция забрала моего дядю. Они убили его в полицейском участке. Искали моего отца.

– Тебе не стоит об этом говорить.

– Я не избегаю говорить об этом. Я горжусь отцом. Он – зубной врач. Лондон посылал ему зубные карточки, это обычный обмен среди врачей, а он идентифицировал агентов по их зубным карточкам. Зубная хирургия была прекрасным прикрытием, и секретная полиция так и не смогла проникнуть в организацию. Но все агенты видели моего отца. Это было большим недостатком. Каждый агент в каждом звене знал моего отца. И секретная полиция узнала его имя от одного агента, которого они взяли, когда тот фотографировал границу. Агент заговорил. Они ошиблись и взяли моего дядю, потому что у него была та же фамилия. Он молчал, чтобы дать время моему отцу и матери скрыться. Я ненавижу коммунистов, Бернард.

– Мне хочется выпить, – сказал я.

Я снял пиджак, развязал галстук и скинул туфли.

– Виски. Хочешь немного?

– Нет, спасибо, дорогой.

Я пошел в кабинет и налил себе виски. Вернувшись в спальню, я увидел, что Глория успела причесать волосы и взбить подушки. Раздеваясь, я сказал:

– У Дики с Тессой роман, и Дафни стало все известно.

– Она тебе это сказала?

– Ее друг видел их в отеле.

– Всегда найдутся прекрасные друзья, которые рады принести дурную весть.

– А это нелегко. Ты держишь все в секрете, а потом на тебя сваливается такая ответственность. И все, что ты ни делаешь, все не так.

– Ты говоришь об этом меморандуме кабинета министров?

– Может быть, и о нем.

– Но ты ничего не делаешь.

– Все выглядит так, будто мне ничего и не надо делать. Департамент знает о Брете. Дафни говорила об этом меморандуме.

– А что она хочет, чтобы ты сделал?

– Дафни? Она хочет поговорить с Джорджем. Предупредить его, что назовет Тессу на бракоразводном процессе.

– Она это всерьез?

– Думаю, что да.

– Это разрушит карьеру Дики, не так ли?

– Конечно. Если получится скандальный развод и попадет в газеты, департамент быстро освободится от Дики.

– А Дафни это знает?

– Она очень озлоблена, – ответил я.

– Но она делает серьезный ход.

– Ты так думаешь?

– Ты сам говорил мне, что Дики ей постоянно изменяет.

– Разве я говорил?

– Конечно, говорил. И все в офисе замечают, каким денди он выглядит в некоторые вечера. И его жена постоянно звонит и спрашивает, где он.

– И все это знают?

– Все девушки в офисе.

– А его секретарша говорит об этом?

– Ты не должен задавать мне подобные вопросы, дорогой. Я не могу быть твоим осведомителем.

– Мне не нравятся секретарши, которые говорят о своем боссе. Тут недалеко и до служебных секретов…

– Не будь таким глупым. Дики держит ее в черном теле. Я думаю, что в этих обстоятельствах она вынуждена быть лояльной.