– Мне до смерти осточертело слушать, каким прекрасным человеком был ваш отец, – внезапно сказал Брет.

Перед этим он долго молчал. Гнев так и кипел в нем, вырываясь наружу, даже помимо его воли.

Ну что такое я мог ему сказать о своем отце, так сильно задевшее этого человека? Разве только то, что отец не оставил мне денег, но это едва ли могло вызвать столь страстное высказывание.

Мы находились в круглосуточной прачечной-автомате. Я делал вид, что читаю лежащую у меня на коленях газету. Было 2.30 утра, и на улице стояла темнота. Из окон ничего не было видно, потому что это небольшое помещение в Хэмпстеде было залито ярким голубым светом. Из динамика, укрепленного под потолком, слышались резкие звуки поп-музыки, но слишком приглушенные, и нельзя было разобрать, что именно исполнялось. Вдоль одной из стен стояла дюжина больших стиральных машин. Их белые эмалированные части были испещрены надписями и инициалами вандалов, приходивших сюда. Моющее средство было рассыпано по полу, как желтый снег, от кофейного автомата, стоящего в углу, исходил сильный запах кипящего кофе. Мы сидели бок о бок в конце длинного ряда стульев перед стиральными машинами и смотрели, как за стеклами крутится и взбивается мыльная пена. Посетители приходили и уходили, поэтому большая часть машин работала. То и дело раздавались звуки закрываемых крышек и нарастающий звук включаемых двигателей.

– Мой отец сильно выпивал, – сказал Брет. – Двое его братьев выперли его из правления банка после того, как он избил одного из самых уважаемых клиентов. Мне тогда было около десяти лет. И только я один ухаживал за ним.

– А что же ваша мать?

– Надо иметь уйму сострадания, чтобы ухаживать за алкоголиком, – ответил Брет. – У моей матери не было этого дара. А мой брат Шелдон считал, что должен заниматься только финансовыми делами отца. Он мне сам говорил. Шелдон работал в банке с моими дядями. Когда отец напивался, Шелдон запирался в своей спальне и отказывался выходить.

– А отец хоть раз пытался бросить пить?

– Он пытался. Серьезно пытался. Мать никогда не верила, что он хочет это сделать, но я верил ему. Он даже обращался в клинику в Мэйне, я ездил туда с ним на машине. Это было мрачное место. Они не пустили меня дальше входного холла. Но через несколько недель после возвращения он снова начал пить… И никто из наших не пытался ему помочь. Ни Шелдон, ни моя мать, никто. Мне так не хотелось оставлять его, когда я поступил в военно-морской флот. Он умер даже до того, как я ушел в море.

Брет взглянул на часы, а потом на единственного посетителя, остававшегося здесь. Это был хорошо одетый мужчина, сидящий у самой двери. Он читал «Ле Монд» и пил кофе из бумажного стаканчика.

Потом мужчина бросил бумажный стаканчик на пол, встал, подошел к машине, вынул оттуда белье и положил в пластиковый мешок. Прежде чем уйти, он кивнул нам. Брет вопросительно взглянул на меня: не был ли этот человек первым, кто вышел на контакт с нами? Но вслух не выразил своих подозрений. Потом сказал:

– Может быть, они не купятся на это. Тогда нам придется привести Штиннеса сюда. В прошлом году он привозил им деньги, и он в точности знает, как это делается. И они его знают. Все будет в порядке.

Я все-таки настоял, чтобы Штиннес оставался во второй машине, сказав Брету:

– Так будет лучше. Я хочу, чтобы Штиннес был там, где он хорошо защищен. Если он нам потребуется, мы его доставим в две минуты. С ним там Крейг. Он все сделает как надо.

– Я считаю, что мы должны использовать Штиннеса с наибольшей эффективностью.

– Я не хочу, чтобы Штиннес сидел здесь на свету, как хорошая цель для каждого проезжающего. Я не хочу, чтобы он сидел здесь с телохранителем. И мы, конечно, не хотим давать Штиннесу оружие.

– Может быть, вы правы.

– Если они на уровне, то все будет в порядке.

– Если они думают, что мы на уровне, тогда все будет в порядке, – поправил меня Брет. – Но они будут действовать на пределе.

– Но они нарушают закон, а вы – нет, запомните это. Они будут нервничать. Оставайтесь спокойным, и все пройдет нормально.

– Вы сами в это не верите, только стараетесь успокоить себя, – сказал Брет. – Вы же все время со мной спорите.

– Это тоже верно, – согласился я.

Брет наклонился, чтобы потрогать рукой мешок для белья, лежащий у него между ног. Он был в старом плаще и в твидовой кепке. Я просто не мог себе представить, где он все это раздобыл, – так все это было непохоже на то, что Брет всегда носит. Это явилось его первой попыткой провести подобную операцию, и он не понимал, что мы должны выглядеть не как обычные посетители прачечной-автомата, а как курьеры КГБ, которые хотят, чтобы их считали посетителями прачечной-автомата.

– Штиннес сделал все как нельзя лучше, – сказал Брет. – Телефонный разговор прошел отлично. Он получил кодовое слово, они называют себя «Бинго»… И сумма – четыре тысячи долларов. Они поверили, что я обычный связной, который появился здесь неделю назад. У них нет причины меня подозревать.

Он наклонился еще ниже, чтобы ощупать сверток с деньгами, который лежал в мешке под бельем. Как сказал Штиннес, это был их обычный способ передавать деньги.

Я промолчал.

Брет выпрямился и сказал:

– Вы бы не стали подозревать парня, который передает вам четыре тысячи долларов и при этом не задает вопросов, верно?

– И что же вы собираетесь делать? – спросил я.

– А ничего, просто передам им деньги и скажу – пока! А в следующий раз я познакомлюсь с ними поближе.

– Довольно дорогая цена за доверие – четыре тысячи долларов, – сказал я.

Брет был слишком взвинчен, чтобы уловить в моем голосе сарказм. Он улыбнулся, кивнул головой и уставился на грязное белье, крутящееся в барабане машины.

– Отец стал очень буйным. Многие люди пьют, чтобы почувствовать себя счастливыми. А отец становился угрюмым. Часто, когда я был еще совсем ребенком, мы с ним просиживали всю ночь и он говорил мне, что погубил мою жизнь, погубил жизнь моей матери и погубил свою жизнь. «Единственное, что у меня есть, это ты, Брет», – говорил он. Потом он боролся со мной, потому что я пытался помешать ему выпить еще. Он никогда не обращал внимания на мой возраст и говорил со мною, будто я был взрослый.

И тут в дверь ворвался мужчина. Он был молод и строен, в джинсах и короткой куртке темно-горохового цвета. На его лице была ярко-голубая шерстяная лыжная маска, из тех, которые закрывают все лицо, оставляя только прорези для глаз и рта. Гороховая куртка была расстегнута, из-под нее был виден короткоствольный автомат.

– Идем! – закричал он. Он был взвинчен и очень нервничал. Он навел на нас автомат и кивком показал, чтобы мы вышли наружу.

– Что это такое? – вскричал Брет.

– «Бинго», – ответил мужчина. – «Бинго», вот что.

– У меня все здесь, – ответил Брет.

Казалось, он примерз к своему месту, а из-за того, что Брет не двигался, мужчина становился все более и более возбужденным.

– Давай иди, иди! – закричал он. Его голос был высоким и нервным.

Брет поднялся на ноги, держа в руках мешок с бельем. И тут вошел еще один. Тоже в маске, но, судя по его виду и движениям, был постарше, лет сорока. Он был в коротком кожаном пальто. Остановился в дверях и посмотрел сначала на парня с автоматом, а потом назад через плечо. Они, наверное, пришли втроем. Одну руку он держал в кармане пальто, а в другой был моток цветной проволоки.

– Ну, что встал? Я же говорил тебе…

Его слова потонули в грохоте взрыва, от которого задребезжали окна прачечной. На улице ярко полыхнуло пламя. Это было прямо через дорогу и могло быть только одним – они взорвали наш автомобиль. Второй мужчина бросил моток цветной проволоки на пол. Боже праведный! Ведь Штиннес был в машине! Вот сволочи!

Когда автомобиль взлетел на воздух, Брет все еще стоял. Он был как раз между мною и этими двумя. А взрыв и дал мне то мгновение, которое было нужно. Я подался чуть вперед, чтобы видеть из-за спины Брета. Пистолет с глушителем лежал у меня на коленях, завернутый в газету. Я дважды выстрелил в молодого. Он не упал, только выронил автомат и откинулся назад на стиральную машину, схватившись руками за грудь.

– Ложитесь, Брет, – крикнул я и толкнул его на пол, прежде чем второй начал бы стрелять. – Оставайтесь здесь, – крикнул я и бросился бежать вдоль линии машин, мимо раненого. Пробегая, ногой откинул автомат по направлению к Брету. Мне некогда было возиться с Бретом, но если он человек КГБ, он мог воспользоваться им и всадить очередь мне в спину.

Более старший на вид из этих двоих не стал дожидаться, чтобы увидеть, что я буду делать. Он скрылся за дверью с надписью «Служебное помещение» прежде, чем я успел в него выстрелить. Я побежал за ним. Это было то, что можно назвать офисом: маленький стол, один стул, дешевенький сейф, термос, грязная кружка и номер «Дейли Миррор».

Я выбежал в заднюю дверь и оказался на нижней площадке лестницы. Дверь захлопнулась за мной, и стало совсем темно. Там начинался коридор, который вел к выходу на улицу. Он не успел воспользоваться тем выходом и вполне мог притаиться в темноте. Где же он? Я оставался неподвижным на какой-то момент, чтобы глаза привыкли к темноте.

Пока я размышлял, не обследовать ли мне коридор, наверху послышались шаги. Потом раздалась автоматная очередь. Вспышки озарили лестницу, а пули впивались в обои позади меня. Значит, и у этого подонка тоже автомат. Он просто не мог достать его сразу из-под застегнутого пальто, поэтому и побежал. Эта очередь была предупреждением, чтобы я не поднимался по лестнице.

Я вообще-то не искал случая проявить героизм, но, услышав его шаги уже на второй площадке лестницы, взлетел на первую, перепрыгивая через две ступени. У меня были ботинки на резиновых подошвах. А он производил так много шума, что наверняка меня не слышал. Но когда я остановился на следующей темной площадке, он наверху остановился тоже. Если бы существовал список единоборств, то схватка в темноте с вооруженным автоматом противником, наверное, была бы на самом первом месте.

У меня была невыгодная позиция. Противник видел меня или только догадывался, где я нахожусь? Он подошел к краю площадки, направил автомат вниз и нажал на спусковой крючок. Прогремела очередь, и было слышно, как он, поступив неосмотрительно, побежал. Стараясь убить меня, он только обнаружил себя. И тут раздались громкие раскаты. Боже! Второй взрыв. Я потерял ориентировку. На какой-то момент мне показалось, что наверху двое. Но это просто было реакцией на опасность. В животе появилось неприятное ощущение.

Я стоял тихо, сердце билось, и лицо было мокрым от пота. Было темно как в яме, если не считать полоски света, которая выбивалась из-под двери офиса на лестничной площадке внизу. Я надеялся, что замечу его, когда он нагнется над перилами, чтобы меня увидеть. Он должен был снять трикотажную шерстяную маску – в ней, полагаю, слишком жарко. Я тихо ждал, вжавшись в стену, и думал, не сделает ли он что-нибудь еще более глупое. Давай же, давай, давай! Скоро послышатся полицейские сирены, и я выйду наружу. И он тоже.

Пот катился по лицу, во рту пересохло, а язык был шершавый, как наждачная бумага. Только усилием воли я заставлял себя дышать медленно и тихо. Департамент представит в лучшем свете, что я застрелил того парня, особенно если я упомяну в рапорте, что сделал это, защищая Брета. Защита людей из высшего руководства департамента отнюдь не то, что они хотели бы сделать менее престижным. Но они не защитят меня от объятий полиции. Особенно теперь, когда наши отношения с министерством внутренних дел так натянуты.

И вдруг… Я почувствовал осторожное движение. Это был он. Он наклонился вперед, и его лицо осветилось еле видным отблеском света, шедшего из щели внизу. Я не мстительный человек, но я был напуган и зол. Я вовсе не хотел позволять этим громилам взрывать наши автомобили, и совать мне под нос ствол автомата, и убивать меня, как они убили Тэда Рэйли. И этот не должен раствориться бесследно в ночи. Я медленно поднял пистолет и тщательно прицелился. Наверное, он увидел меня или движение пистолета. Он нырнул назад, как только я начал нажимать на спусковой крючок. Поздно. Я стоял, замерев, с поднятым пистолетом. Я сосчитал до десяти, и мне повезло. Моя пассивность придала ему смелости снова выдвинуться вперед, более осторожно, чем в первый раз, но все же недостаточно осторожно. Я выстрелил в него два раза. Пистолет с глушителем дважды дернулся у меня в руке, потом послышался стон и грохот, когда он, падая, вышиб дверь на лестничной площадке надо мною. Наверное, здесь было служебное помещение. Может быть, он один, а может быть, они все ожидали нас здесь. Вот почему мы не получили предупреждения от наших людей на противоположной стороне улицы.

На какой-то момент я заколебался. Мне хотелось посмотреть их убежище, но время поджимало и обстановка была очень серьезная. Я сбежал вниз, пробежал через офис, сбив по дороге на пол кассу, и толчком раскрыл качающуюся дверь в прачечную. Монеты и бумажные банкноты рассыпались по полу, и это может навести копов на мысль, что здесь было неумелое ограбление. После лестничной тьмы в прачечной было ослепительно светло под флюоресцентными лампами, светло и душно от пара. Я полуприкрыл глаза и выскочил на улицу.

Улица была освещена пламенем горящего автомобиля. Теперь я увидел третьего мужчину. Он тоже был в куртке горохового цвета. Он сидел на мотоцикле и пытался его завести. Я выхватил пистолет и выстрелил. Но он был очень быстр. И достаточно силен, чтобы, развернув мотоцикл по крутой кривой, дать полный газ и пуститься наутек. Я попытался еще раз выстрелить в него, но на фоне темных домов он стал скорее похож на клубок дыма. Слишком темно, слишком большое отклонение и слишком много шансов влепить пулю кому-нибудь в спальню. Поэтому я вернулся в прачечную посмотреть, как дела у Брета.

А Брет ничего не делал, кроме того, что прижимал к себе тот самый мешок и наблюдал, как парень в маске истекает кровью. Парень все еще крепко держался за стиральную машину, будто хотел перенести ее в другое место. Его ноги были широко расставлены, кровь стекала по белой эмали машины, была на стекле и, смешиваясь с мыльной водой из машины, лилась на пол.

– С ним все, – сказал я. – Пошли, Брет.

Я сунул пистолет в карман пальто. Брет был в шоке. Я слегка ткнул его под ребро, чтобы вернуть в реальный мир. Он поморгал и затряс головой, как боксер, который хочет прийти в себя. Потом он все понял и побежал за мною туда, где на углу был припаркован мой автомобиль.

– Оставайтесь в машине, – сказал я, впихивая его на переднее сиденье. – Мне надо посмотреть на остальных.

Брет все еще держал мешок с деньгами и бельем. Он был в трансе. И когда опустился на сиденье, мешок оказался у него на коленях. Он крепко обхватил его руками. Через дорогу все еще горел «форд-эскорт», на котором приехали Штиннес и его охранник, дым становился черным, так как огонь добрался до покрышек.

– А, вот и он, – сказал Брет, явно имея в виду Штиннеса.

– Дерьмо, – сказал я, потому что, к моему изумлению, Брет оказался прав. Штиннес выжил, когда бомба взорвалась под автомобилем! Он стоял возле дверцы моего «ровера», ожидая, когда его пригласят войти.

– Садитесь на заднее сиденье, – сказал я.

Его охранник стоял рядом с ним. И только когда оба неуклюже забирались на заднее сиденье, я увидел, что они скованы наручниками. Охранник, который приковывает себя к объекту охраны, лишает самого себя всех шансов, но сегодня он спас Штиннеса от верной смерти. Крейг был высоким и сильным, если бы даже к нему приковали Кинг-Конга, то и он шел бы туда, куда идет Крейг.

Я завел машину и уехал задолго до того, как показались хоть какие-то признаки полицейского автомобиля. Полагаю, эта респектабельная часть Хэмпстеда не привлекает большого внимания полиции в три утра по вторникам.

– Что же произошло, черт возьми? – спросил я.

– Я увидел, когда они подходили, – ответил Крейг. – Это любители, самые настоящие любители. – Он молод, ему было не более двадцати. – Я надел наручники, и мы вышли.

Он рассуждал очень просто, все хорошие охранники так делают. И был прав. Они вели себя как любители-непрофессионалы, и это меня озадачивало. Они даже дали возможность Штиннесу и Крейгу покинуть машину. Любители. Но КГБ не использовал любителей в своих ударных бригадах, и это меня очень заинтересовало. Мы встретили полицейскую машину около Швейцарского коттеджа. Она мчалась со скоростью семидесяти миль в час не по той стороне проезжей части, по какой положено ехать с голубыми мигающими огнями и включенной сиреной. Они это делали точно так, как показывают в ночных передачах телевидения.

К этому времени Брет пришел в себя.

– А почему вы говорили, что они появятся на взводе? – спросил он. Его голос дрожал, он неожиданно увидел деятельность департамента совсем с другого, острого конца и был потрясен.

– Очень странно, Брет. Эта мысль пришла к вам до того, как вы поблагодарили меня за спасение жизни, или после?

Позади я услышал легкое покашливание Крейга. Он давал понять, что в машине сидят люди, у которых тоже есть уши.

– Что?! Вы спасли мне жизнь, вы, сукин сын? – почти прокричал Брет истеричным голосом. – Сначала вы стреляли, используя меня как щит. А потом вообще убежали, оставив меня одного слушать музыку.

Я рассмеялся.

– Вот что такое быть полевым агентом, Брет. Если бы вы были опытным агентом, вы бы сразу распластались на полу. И было бы лучше, если бы вы взяли на себя этого второго подонка, чем предоставлять мне заботиться о них двоих.

– Если бы я имел опыт, – сказал угрожающе Брет, – то прочитал бы вам тот раздел Правил, где говорится о применении огнестрельного оружия в публичных местах.

– Вы должны прочитать это не мне, Брет. Вы должны прочитать это той сволочи, которая заявилась туда с короткоствольными автоматами. И второму, который хотел размозжить мне голову, когда я крался за ним по лестнице.

– Вы убили его, – сказал Брет.

Он все еще тяжело дышал. И все болтал и болтал, а я был переполнен адреналином и был готов высказать такие вещи, о которых лучше молчать.

– Он истек кровью и умер. Я наблюдал за ним.

– Почему же вы не оказали ему первую помощь? – спросил я саркастически. – Потому что это означало бы потерю ваших четырех тысяч? Так, что ли?

– Вы могли бы его только ранить.

– Ну, а это оставьте для кино, Брет. Для знаменитых Ятта Ирпа и Джесси Джеймса. В реальном мире никто не стреляет так, чтобы нанести легкую рану или выбить оружие из рук. В реальном мире вы в него попадаете или не попадаете. И трудно попасть в движущуюся цель да еще думать об анатомии. Поэтому не городите мне всю эту чушь.

– Но мы оставили его умирать.

– А вот это верно. И если бы вы пошли за мною вверх по лестнице с тем автоматом, который я вам перекинул ногой, и постарались обеспечить мне хоть какое-то прикрытие, вы бы увидели, как я убиваю другую сволочь.

– И все это вы напишете в рапорте? – спросил Брет.

– Вы чертовски правы. Все это будет в рапорте. В том числе и то, что вы стояли там, как манекен портного, вместо того чтобы обеспечить мне прикрытие.

– Да вы просто маньяк, Сэмсон.

Эрих Штиннес наклонился с заднего сиденья и спокойно сказал:

– Так это делается, мистер Ранселер. То, как поступил Сэмсон, сделал бы и я. Это как раз то, что и должен делать настоящий профессионал.

Брет ничего не ответил. Он все еще сжимал в руках свой мешок с деньгами и бельем и отсутствующе смотрел в пространство, погруженный в свои мысли. Я знал, что это такое, уже видел, как это случалось с другими людьми. Брет теперь никогда не будет таким, как раньше. Брет уже не был с нами, он погрузился в свой внутренний мир, где не было места грязным подробностям нашей работы. И вдруг сказал, как бы произнеся вслух сокровенные мысли:

– И все-таки он по-настоящему любил Шелдона. Не меня, а Шелдона.

– Нет, все это мне ни к чему, – заявил Дики. – Это не рапорт, а какая-то обличительная речь.

– Как бы вы это ни называли, это правда, – сказал я.

Мы сидели рядышком в гостиной у Дики. На Дики был свитер с надписью «Я люблю Нью-Йорк», джинсы и кроссовки, а также специальные толстые белые носки, которые, как говорят, уменьшают нагрузку на позвоночник. Мы смотрели новости по телевидению, чтобы узнать, не появится ли что-нибудь об этой стрельбе в Хэмпстеде. Ничего не было. В камине на искусственных углях, посвистывая, горел газ, а телевизор теперь показывал выступление довольно отвратной поп-группы из четырех человек. На какое-то время они отвлекли внимание Дики.

– Вы посмотрите только на этих вопящих идиотов, – сказал Дики. – Неужели мы лезем из кожи, чтобы уберечь безопасность Запада ради вот такого дерьма?

– Не только, – сказал я. – Нам еще и платят прилично.

Он взял пульт дистанционного управления и убрал с экрана поп-группу. Потом снова взял первый вариант моего рапорта и сделал вид, что его перечитывает, но на самом деле он только держал его перед глазами, соображая, что же мне сказать.

– Значит, это и есть ваша версия?

– Это единственная версия, которая у меня есть, – ответил я.

– Попытайтесь написать еще раз.

– Но это единственно правдивая версия. Каждый написал бы то же самое, если бы присутствовал там.

– Когда вы поймете своей тупой головой, что мне не нужны ваши правдивые свидетельства! Мне нужно что-то такое, что я могу показать старику и не попасть при этом в сложное положение.

Он швырнул мой рапорт на стол и почесал свою кудрявую голову. Дики был встревожен. Он никак не хотел оказаться в центре департаментской битвы. Дики предпочитал добиваться побед хитростью.

Я потянулся через стол и взял аккуратно перепечатанный рапорт. Но Дики мягко отобрал его у меня и положил под пресс-папье рядом с собой.

– Лучше забудем про это, – сказал он. – Начните с чистого листа.

– Может быть, на этот раз вы просто скажете мне, что я должен написать в рапорте, – предложил я.

– Я набросаю кое-что для вас, – ответил Дики. – Пишите очень коротко. Только самое главное.

– А вы видели рапорт Брета? – спросил я.

– Он не подавал рапорта, была только встреча. Брет должен был доложить о работе, которую он провел со Штиннесом. – Дики нервно улыбнулся. – Это не те результаты, на которых можно сделать карьеру.

– Думаю, что это так, – ответил я.

Все, что произошло с того момента, когда Брет взял на себя ответственность за работу со Штиннесом, было цепью неудач. Я представлял себе, какую долю вины Брет взваливал на меня.

– Принято решение немедленно вернуть Штиннеса в Бервик-Хауз. И Брет должен подробно доложить старику, что он собирается делать с ним дальше.

– В Бервик-Хауз? Что за паника? Все говорят, что расследование пошло успешно с тех пор, как мы его перевели в приличные условия.

– Вы тут ни при чем, Бернард. Ведь Штиннеса чуть не убили. Если бы не этот парень Крейг, они бы убрали его. Мы не можем снова рисковать, Бернард. Штиннес слишком ценен.

– А все это может повлиять на назначение Брета в Берлин?

– Они не консультировались со мной на этот счет, Бернард.

Скромная улыбка давала мне понять, что они могли проконсультироваться с ним. Да и на самом деле мы оба знали, что Морган зависел от вето, которое мог наложить Дики на назначение Брета в Берлин.

– Но я бы сказал, что Брету повезло, если он избежит временного отстранения от должности…

– Отстранения от должности?

– Я бы даже не назвал это временным отстранением от должности. Скорее это выход на покой или отставка.

– Даже так?

– Брет нажил себе в департаменте много недругов.

– Вы имеете в виду себя и Моргана?

Дики просто взорвался от этого обвинения. Он вскочил, подошел к камину и взял с него вставленную в рамку фотографию своей яхты. Он смотрел на нее какое-то время, потом протер стекло носовым платком и поставил фотографию на место рядом с часами.

– Я не враг Брету. Мне он нравится. Я знаю, что он хотел занять мое место, но я не держу на него зла.

– И все же?..

– И все же очень много непонятных концов торчит из дела Штиннеса. Брет ворвался в это дело как слон в посудную лавку. Сначала было фиаско в Кембридже. Теперь эта стрельба в Хэмпстеде. А что мы получили? Совсем ничего.

– Но никто ведь не пытался его остановить, – сказал я.

– Вы имеете в виду, что никто не прислушался к вашим советам его остановить? Да, вы правы, Бернард. Вы правы, а Брет не прав. Но Брет взял это все на свою ответственность, и при его старшинстве было нелегко ему противоречить.

– А теперь стало легко противоречить ему?

– Это сейчас называют «пересмотр».

– А почему нельзя было сделать этот пересмотр на прошлой неделе?

Он погрузился в мягкую софу и вытянул ноги.

– Потому что все осложнения возникли именно за последнюю неделю.

– Осложнения, касающиеся Брета?

– Да.

– Будет расследование?

– Не знаю, Бернард. Но если бы и знал, то все равно не мог бы обсуждать это с вами.

– А что, это касается и меня?

– Не думаю. Может быть, только потому, что вы были вместе, когда все это произошло. – Он пощупал пряжку пояса. – Конечно, если Брет не постарается обвинить вас.

– А что, Брет делает это? – Вопрос прозвучал громче, чем я рассчитывал. Мне не хотелось выдавать свои опасения и подозрения насчет Брета.

Как только я это произнес, вошла Дафни, жена Дики. Она улыбнулась.

– И что же такое делает Брет? – спросила она.

– Красит волосы, – быстро нашелся Дики. – Бернард сомневается, действительно ли Брет красит волосы. Мы говорили о том, что он совсем не седеет. Как ты думаешь, дорогая? Вы, дамы, хорошо разбираетесь в таких вещах.

– Он был здесь прошлым вечером. Ужинал с нами, – сказала мне Дафни. – Очень симпатичный мужчина… – Она посмотрела на лицо Дики. И на мое тоже. – Для своего возраста, я имею в виду. Но я не думаю, чтобы он красил волосы. Разве что он делает это у очень хорошего парикмахера. Но это совсем не очевидно.

Дафни остановилась у камина так, чтобы мы могли рассмотреть ее новый туалет. Она была в длинном арабском халате из блестящей хлопковой ткани, который соседи привезли ей из Каира, где они проводили отпуск. Ее волосы были красиво уложены. Она изучала искусство и одно время работала в рекламном агентстве. Ей нравилось выглядеть артистично.

– У него нет проблем по части дорогого парикмахера, – сказал Дики. – Ему повезло получить наследство в двадцать один год. И он хорошо знает, как его надо тратить.

Все годы, проведенные в колледже, Дики был стеснен в средствах, и теперь он был в обиде на каждого, кто был молод и богат, независимо от того, кто это был, расточительные или разведенные люди или даже поп-звезды. Он взглянул на часы.

– Что, уже время? Мы посмотрим это видео и поедим. У тебя все готово, дорогая?

И, не дожидаясь ее ответа, он сказал:

– Мы поедим здесь. Лучше, чем идти на кухню.

Дики очень хотел просмотреть доклад, который я подготовил для ГД. Но его распоряжение предварительно показать этот доклад ему было подано как приглашение на ужин с музыкальным дополнением и в придачу, как сюрприз, взятым напрокат фильмом с Фредом Астором.

– У меня только суп и поджаренные сандвичи, – сказала Дафни.

Дики воскликнул:

– Я сам купил ей этот тостер для сандвичей. Боже, я проклинаю тот день и час! Теперь мне всё дают только положенным между ломтиками поджаренного хлеба: салями, сыр, ветчину, авокадо и бекон… Что за гадость ты приготовила вчера, дорогая, – тушеную баранину с подогретым хлебом? Ужас!

– Это был всего лишь эксперимент, дорогой, – ответила Дафни.

– Да, но мне пришлось вынимать из тостера все сгоревшие кусочки. Так можно спалить всю кухню. Я даже обжег палец.

Он показал мне палец. Я сочувственно кивнул.

– Сегодня ветчина и сыр, – сказала Дафни. – Но сначала луковый суп.

– Надеюсь, ты на этот раз нарезала лук помельче, – сказал Дики.

– Он не любит, когда суп течет у него по подбородку, – сказала Дафни, как будто это было для нее непривычным.

– Я испортил один из моих лучших галстуков, – сказал Дики. – И в темноте не заметил.

– Брет Ранселер никогда не проливает суп, – заметила Дафни. – И носит отличные галстуки.

– Почему ты не несешь ужин, дорогая?

– Подносы уже готовы.

– Я принесу видео, – сказал Дики.

Он встал, поддернул брюки и, проходя мимо стола, вытащил мой рапорт из-под пресс-папье. Потом вышел из комнаты.

– Видео в машине, – сказала Дафни. – Он не любит говорить, что пошел в туалет. Он очень строг по части таких вещей.

Я кивнул.

Стоя у дверей кухни, она сказала:

– Я пойду принесу ужин.

Но не двинулась с места.

– Могу ли я вам помочь, Дафни?

К моему удивлению, она согласилась. Дафни не любит, когда кто-то приходит к ней на кухню. Я сам слышал от нее это много раз.

Я прошел за ней. Кухня была вся переделана с тех пор, когда я в последний раз ее видел. Здесь была прямо-таки выставка шкафов. Они занимали все мыслимые и немыслимые места на стенах. Сделанные из пластика, они выглядели как дубовые.

– У Дики есть женщина, – сказала она.

– В самом деле?

Она проигнорировала мое наигранное удивление.

– Он говорил с вами о ней?

– О женщине?

– Он доверяет вам. Вы уверены, что он вам ни о чем не говорил?

– В последнее время я был занят с Бретом Ранселером.

– Я понимаю, что ставлю вас в трудное положение, Бернард, но я должна знать.

– Он не обсуждает со мною такие дела, Дафни. Сказать по правде, он не доверяет мне такие тайны, даже если они и существуют на самом деле.

Ее лицо сразу изменилось.

– Но я не думаю, что это так, – добавил я.

– Это ваша кузина, – сказала Дафни. – Она примерно моего возраста, а может быть, и постарше.

Она открыла тостер и начала вынимать оттуда сандвичи каким-то старым ножом. Не поворачиваясь ко мне, сказала:

– Если бы это была молоденькая девушка, мне было бы легче понять.

Я кивнул и подумал, нет ли здесь намека на мои отношения с Глорией?

– Эти сандвичи хорошо пахнут, – сказал я.

– Здесь только ветчина и сыр. Дики не ест ничего экзотического. – Она укладывала сандвичи на тарелку. – Я имею в виду Тессу. Вашу кузину. Тессу Косински.

– У меня только одна кузина, – сказал я и подумал, что и этой одной более чем достаточно. И почему она должна так осложнять жизнь каждого?

– И она друг. Друг семьи. Вот что меня больно ранит.

– Тесса добра ко мне, помогает мне с детьми.

– Да, я знаю, – вздохнула Дафни.

Но это был не тот вздох, который издают чувствительные леди прежде, чем расплакаться, а скорее вздох, который в суде Олд-Бейли предшествует вынесению смертного приговора.

– Я понимаю, что вы обязаны относиться к ней лояльно, – добавила она.

И положила на поднос столовые приборы, сделав это тихо и осторожно, чтобы мне не показалось, будто она очень рассержена.

– Я предприму все возможное, чтобы помочь вам, – пообещал я.

– Не беспокойтесь, Дики нас не слышит. Мы услышим, как потечет вода в туалете.

Она начала искать тарелки для супа и нашла их только в четвертом шкафу.

– У них уже была связь, – сказала она, глядя в шкаф. – Не говорите только, что вы ничего об этом не знали, Бернард. Мы с Тессой помирились после этого. И я думала, что это закончено навсегда.

– А сейчас?

– Мой друг видел их в маленьком отеле около Дила… это в Кенте, вы знаете.

– Странное место для… – я запнулся, стараясь как-то изменить окончание предложения.

– Нет, оно было названо в прошлом месяце женским журналом «Харперс и Квин» как одно из десяти лучших мест для уик-энда с любовником. Я думаю, что мой друг именно поэтому там и оказался.

– Может быть, Дики…

– Он сказал мне, что был в Кельне, – перебила Дафни. – Сказал, что это очень секретно.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Хочу встретиться с вашим кузеном. Хочу с ним поговорить об этом. Хочу, чтобы он знал, как я к этому отношусь.

– Вы считаете, что это на самом деле разумно? – спросил я.

Трудно себе представить, как Джордж отреагирует на все то, что ему скажет Дафни.

– Я так решила. Долго думала и приняла решение.

– Это все может взорвать.

– И пусть взорвет, – ответила Дафни. – Он менял девочек одну за другой, и я терпеливо ждала. Теперь у него одна из прежних.

– Вы говорили с ним об этом?

– Он говорит, что тратит свои деньги, а не мои. Говорит, что это деньги, которые оставил ему дядя. – Она повернулась ко мне. – Дело не в деньгах, Бернард. Это предательство. Он не предаст свою страну, верно? Он фанатически предан своему департаменту. Почему же тогда он предает свою жену и детей?

– Вы ему это говорили?

– Много раз. И с меня довольно. Я буду разводиться. Джордж Косинеки должен знать, что я назову его жену как лицо, являющееся причиной развода.

Бедный Джордж, только этого ему недоставало в завершение всех несчастий, подумал я.

– Но это серьезный шаг, Дафни. Я понимаю ваши чувства, но у вас дети…

– Они в школе. Я вижу их только по праздникам. Иногда я думаю, что было ужасной ошибкой послать их в школу-интернат. Если бы дети жили дома, может быть, это удержало Дики от его увлечений.

– Иногда это оказывает противоположное действие, – сказал я, чтобы ее успокоить, хотя на самом деле вовсе так не думал. – Иногда присутствие детей дома заставляет мужа удирать хоть куда-нибудь.

– Можете вы устроить эту встречу? – спросила она. – Через несколько дней?

– Я попытаюсь, – сказал я и услышал шаги Дики.

Дафни кончила нагружать поднос.

– Можете открыть вино, Бернард, и принести бумажные салфетки. Штопор в ящике стола.

Держа дверцу холодильника открытой, чтобы я мог достать вино, она сказала:

– Разве это не неожиданность относительно мистера Ранселера? Мне он всегда нравился.

Она закрыла дверцу, и я смотрел, как она укладывает горячие сандвичи на тарелку с таким видом, будто они обжигают пальцы.

– Да, – сказал я.

– Украсть меморандум кабинета министров и передать его русским. И теперь говорят, будто он хотел, чтобы вас всех убили.

Она увидела изумление на моем лице.

– О, я знаю, что это пока предмет расследования и мы не должны говорить об этом, но Дики считает, что Брет должен все сказать.

Она положила подносы один на другой и подняла их.

– Но ведь это ошибка, как вы думаете? Он не может быть на самом деле шпионом, верно? Он такой приятный мужчина.

– Идите, идите! – закричал Дики из соседней комнаты. – Уже пошли титры.

– Дики – настоящая свинья, не мог подождать нас, чтобы запустить фильм.