Как всегда в последнее время, ГД был представлен этим вездесущим Морганом. Было странно, что Морган, который никогда не имел свободного времени, чтобы присутствовать на совещаниях, где обсуждались обычные текущие дела, непременно находил время, чтобы представлять ГД на оперативных совещаниях. Я испытывал глубочайшую неприязнь ко всем этим бюрократам из высшего руководства, которые приходят на такие совещания, чтобы почувствовать себя причастными к оперативным делам, и особенно к этому писаке Моргану, который не только слушал, но и отваживался делать комментарии.

Мы сидели в кабинете Брета. Сам Брет располагался за письменным столом с верхом из стекла и поигрывал карандашами и ручками. Морган стоял у стены и рассматривал небольшую гравюру Дюрера «Распятие Христа», которую Брет унаследовал недавно от одного из родственников. Это была единственная картина в комнате, и я сомневаюсь, что она вообще появилась бы здесь, если бы не соответствовала общей черно-белой гамме убранства кабинета Брета. Вся поза Моргана выражала безразличие и даже скуку, но его уши чутко улавливали каждый нюанс из того, что говорилось в кабинете.

– Сейчас не время задирать голову, – сказал Дики. Он был в помятых джинсах и рубашке с открытым воротом и сидел, развалившись на кожаном диване, а Фрэнк Харрингтон, ссутулившись, – на другом его краю.

– Мы разворошили осиное гнездо, и «Пятерка» будет теперь кружиться над нами, предполагая, что мы станем продолжать операцию.

Дики, конечно, не был причастен к фиаско, в результате которого погиб Тэд Рэйли, и ему не нравился способ, при помощи которого его обошли. И Дики был не такой человек, чтобы таить зло, он мне сам твердил об этом миллион раз. Ему было бы приятно видеть Брета Ранселера распростертого и истекающего кровью, но Дики никогда не ударил бы его кинжалом. Дики не был Брутом, в этом спектакле он вполне мог довольствоваться ролью без слов. Однако теперь, когда Ранселер все-таки решил развивать эту операцию и по возможности добиться хотя бы частичного успеха, Дики вдруг обрел дар речи:

– Я против этого.

– Но это прекрасная возможность, – сказал Брет. – Они лишились своих записей. Естественно, Москва захочет установить контакт.

Он по-прежнему поигрывал ручками, карандашами, скоросшивателями и массивным стеклянным пресс-папье. Так скряга перебирает свои сокровища.

– Это что, Штиннес так сказал? – спросил я.

Брет посмотрел на меня, а потом на остальных.

– Я должен вам сказать… Бернард вдруг решил, что Штиннес заслан к нам, чтобы пустить всех нас ко дну.

Брет улыбнулся, но улыбка не получилась достаточно убедительной, чтобы полностью опровергнуть эту мысль. Он предоставил это мне.

Я был вынужден как-то смягчить его жесткое утверждение и сказал:

– Я не говорил этого в таком виде, Брет.

Я сидел на жестком складном стуле. Казалось, я всегда буду сидеть на таких стульях. Это было свидетельство моего невысокого служебного положения.

– Так что же? – спросил Фрэнк Харрингтон. Он сидел сложа руки и сгорбившись, как будто хотел казаться еще меньше.

– Это только догадка, – неуверенно ответил я.

Я знал, что у меня достаточно доводов в пользу того, чтобы вернуть Штиннеса в Бервик-Хауз, посадить в камеру и подвергнуть жесткому допросу. Но в теперешних обстоятельствах любая попытка обосновать мои соображения и доказательства приведет только к тому, что меня посадят туда вместо него.

– И какой же у вас план? – спросил Фрэнк, глядя на Брета.

– Штиннес показал, что должен прибыть курьер с наличными для выплаты людям жалованья. Нам известна процедура встречи, применяемая КГБ. Мы провентилируем этот вопрос с сетью, и я выдам им эти деньги.

– Деньги? А кто разрешит? – спросил Дики, сразу же встрепенувшись.

Он очень ревностно оберегал фонды германского отдела, если только это не касалось его личных расходов.

– Средства будут взяты из центрального фонда, – ответил Брет, который был готов к этому вопросу.

– Они не могут пойти прямо из центрального фонда, – сказал Морган. – Нужна утверждающая подпись.

Конечно, он имел в виду Дики и формально был прав.

Брет немного пошевелил ногами – это было видно сквозь прозрачную поверхность стола – и игнорировал замечание Моргана. Обращаясь к остальным, Брет сказал:

– Наверняка при взрыве погибла наличность и ценности. И даже если это не так, все равно им нужны деньги, чтобы покрыть потери. Это прекрасный шанс их раскрыть.

– Все это просто сумасшествие, – проговорил Морган, но его никто не поддержал.

– А мы знаем хоть кого-нибудь из них? – спросил неопределенно Фрэнк.

Брет, несомненно, ждал этого вопроса, и у него был приготовлен ответ, поэтому Фрэнк, сам того не желая, помог ему.

– Знаем, черт возьми! Относительно троих известны самые важные приметы, а один у нас в компьютере. У меня со Штиннесом вчера был длительный разговор, и я точно знаю, как это делается.

Фрэнк все еще сидел, сложив руки. Я видел, что он борется с желанием достать трубку и табак. Фрэнку трудно думать без трубки в руках, но в последний раз, когда он закурил пахучий табак, Брет попросил его прекратить. Фрэнк спросил:

– Но вы не собираетесь проделать это сами, Брет?

Фрэнк старался говорить ровно и дружественно, но не смог преодолеть оттенка недоверия, и Брету это не понравилось.

– Я сделаю это сам, – ответил Брет.

– А насколько вы можете быть уверены в том, что Бернард не прав? – сказал Фрэнк. – Насколько вы можете быть уверены в том, что Штиннес не послал ваших двух людей в эту ловушку? И насколько вы можете быть уверены в том, что он не готовит то же самое и для вас?

– Потому что я возьму Штиннеса с собой, – сказал Брет.

Наступило молчание. Стало слышно, как фыркает и скребется в дверь собака ГД – черный Лабрадор, который рвется к Моргану, чтобы тот вывел его на прогулку.

– А чья это идея? – спросил Дики, в голосе которого слышались восхищение и зависть. Как и многие кабинетные работники, Дики все время говорил, с какой охотой он взялся бы за оперативные дела, однако ничего не предпринимал, чтобы действительно заняться ими.

– Моя, – сказал Брет. – Это моя идея. Штиннес сомневался, но мой американский акцент мне поможет. Если рядом со мной будет Штиннес, они не заподозрят меня в том, что я работаю на британскую службу безопасности.

Я посмотрел на него. Это был хороший аргумент. Как бы ни выглядел Брет Ранселер, он не будет таким, как эти неухоженные охотники за привидениями из МИ-5 и тем более, как здоровенные мужчины из специальных отрядов, которым поручают легальные аресты.

– Это может сработать, – сказал Фрэнк Харрингтон довольно равнодушно, – если только Москва его не предупредит.

И он посмотрел на меня.

– Пока ничего нет, – сказал я.

Дики выпрямился и кивнул. Потом погладил пальцами свои вьющиеся волосы и нервно улыбнулся. Я не знаю, о чем думал Дики. Разве только о том, что, если Брет будет чем-то занят, он не станет стоять у него за спиной.

Один лишь Морган с презрением отвергал эту идею.

– Никаких шансов на то, что ГД утвердит это. Черт возьми, Брет, у нас телефон все еще раскален докрасна от звонков из «Пятерки», они там жаждут знать подробности этого взрыва.

Собака, услышав голос Моргана, снова заскреблась в дверь. Морган не обратил на это внимания.

– А вы им ничего не говорите, – сказал Дики, который любил давать отличные советы, но только всегда с большим опозданием.

Брет был непреклонен. Он понимал, что его карьера поставлена на карту. Ему нужен был успех, а развал этой сети и был бы таким успехом.

– Мне не нужно никакого разрешения. Я во всех случаях пойду на это.

– Я не советую вам это делать, Брет, – сказал Морган.

Он засунул руки в карманы брюк и медленно прошелся по комнате, глядя на носки своих ботинок.

Брет не переносил манеры Моргана, который, используя свое положение при ГД, называл по именам лица высшего руководства. И весь вид Моргана вызывал у него раздражение. Уэльский акцент был бы очень хорош для декламации стихов, но в устах Моргана даже дружественное приветствие с этим акцентом звучало как насмешка. Брет сказал:

– Но у меня была поддержка старика, когда я планировал эту операцию по изъятию документов в офисе. А это – часть той же работы.

Морган оглядел всех и улыбнулся. У него были хорошие зубы, и, улыбаясь, он как бы рекламировал средства для ухода за ними. Или показывал готовность укусить.

– А я говорю, что нет, – заявил он.

Оставался только один способ уладить дело, и Брет его знал. После небольшой заминки и телефонного звонка все мы пошли по коридору в кабинет ГД. Ему не очень-то хотелось видеть нас, но Брет сумел мягко настоять на этом.

Офис старика был в обычном беспорядке, хотя можно было заметить следы того, что здесь все-таки убирали. Несмотря на это, нам всем пришлось стоять на ногах, потому что стулья были завалены книгами, а часть их даже была сложена на полу.

Сэр Генри Кливмор, генеральный директор, сидел за маленьким столом у окна. На столе было маловато места для работы. Он весь был заставлен фотографиями членов его семьи, включая взрослых детей с их отпрысками, и, кроме того, там же стояла ваза со срезанными цветами. ГД пробормотал каждому из нас по очереди свое приветствие и с самым серьезным видом выслушал речь Брета. Он не пригласил Моргана сделать комментарии, хотя тот подпрыгивал на носках, что служило у него признаком крайнего возбуждения.

Брет растолковывал все очень медленно. Это был лучший способ говорить с ГД, он все хорошо понимал, только если ему объясняли все очень медленно. И если вам удавалось говорить достаточно долго, то он мог и согласиться с вами. А мог и не согласиться. Но во всех случаях ему был необходим человек, который бы его опекал, что-то вроде Моргана. Но он не заслужил того, чтобы это был такой человек, как Морган. Да и никто бы этого не заслужил.

Когда Брет вовсю разговорился, дверь в кабинет открылась и вошел мужчина со свертком материи под мышкой. ГД поднялся, важно снял пиджак и отдал его пришедшему, который повесил его на плечики в встроенный в стену гардероб.

Хотя Брет был смущен этим вторжением, он сумел собраться раньше, чем Морган успел его перебить. Но теперь он вынужден был говорить иносказательно.

– Не беспокойтесь насчет Бони, – сказал ГД, указывая на вошедшего. – Он был со мною на войне. Он проверен.

– Но ведь это очень деликатный вопрос, сэр, – возразил Брет.

– Я уйду через три минуты, – сказал Бони, низенький мужчина в сером шерстяном, плотно сидящем костюме-тройке. Он надел на ГД принесенный им для примерки пиджак и, не обращая на нас внимания, отступил назад, чтобы лучше видеть свою работу. Потом сделал пометки мелом и начал отрывать скрепленные на живую нитку части пиджака, как это обычно делают портные при примерке.

– Лацканы были немного широковаты на том последнем костюме, – заметил ГД.

– Так сейчас носят, – парировал Бони.

Он что-то записал в блокноте и, не поднимая глаз и не переставая писать, сказал:

– Я и так делаю отвороты слишком узкими по сравнению с тем, что сейчас принято.

– А я люблю, чтобы они были узкими, – ответил ГД, стоя прямо, как на параде.

– Как пожелаете, сэр Генри, – согласился Бони, спеша получить одобрение клиента, пока тот рассматривает детали пиджака. – Две пары брюк? – спросил Бони.

Он взял булавки в рот и одернул обеими руками пиджак.

– Да, – ответил ГД.

– А вы не находите, что это несколько старомодно, сэр Генри, – сказал Фрэнк Харрингтон, впервые вступая в разговор.

Фрэнк был очень близок со стариком. Они когда-то служили вместе в уже не существующей теперь воинской части и были связаны узами дружбы. Это давало право Фрэнку говорить с ГД так, как не мог себе позволить даже его заместитель.

– Нет, я всегда ношу такие. Всегда носил и буду носить, – сказал старик, одергивая рукав.

– А не жарко ли будет, – спросил Фрэнк, повторяя свою старинную шутку, – носить сразу две пары брюк?

ГД рассмеялся смехом, более похожим на глубокий застарелый кашель.

– Думаю, мы можем продолжать, – сказал Брет, стараясь говорить туманно, чтобы Бони не мог понять, о чем идет речь. – У нас было плохое начало, но мы должны идти вперед и добиться чего-то от этой операции.

– Вот здесь мне давит, – сказал ГД, указывая на плечо. – Мне хочется, чтобы здесь было посвободнее, Бони.

Он подсунул руку, чтобы показать это место, а потом поднял руку, чтобы продемонстрировать, что его движения скованы.

Бони разгладил материю и хмыкнул:

– Вы же не собираетесь играть в нем в гольф, сэр Генри. Это костюм для выходов.

– Если мы сейчас все остановим, это будет большая ошибка, – продолжал Брет. – Наша неудача – это просто невезение. Никакого провала операции.

Как говорится, операция прошла нормально, но пациент скончался.

Бони теперь стоял за спиной ГД, оправляя примеряемый пиджак.

– Да стойте же спокойно, сэр! – сказал он тоном, который шокировал нас всех. Ни Брет, ни даже Фрэнк Харрингтон не позволяли себе так говорить с ГД.

– Извините меня, Бони, – сказал ГД.

Но тот, казалось, не принял его извинения.

– Если получится плохо, вы во всем обвините меня, – заявил Бони с праведным негодованием мастера, знающего себе цену.

– А вы принесли материю? – спросил ГД. – Вы обещали принести образцы.

В голосе ГД слышалось раздражение, будто Бони каждый раз не приносил образцов.

– Я не рекомендую синтетику, – сказал Бони. – Она блестит. Это не подходит человеку с вашим положением, сэр Генри. Люди могут подумать, что вы покупаете готовое платье.

Бони просто в дрожь бросала мысль о том, что сэр Генри Кливмор может надеть готовый костюм из синтетической ткани.

А тем временем Брет настаивал:

– У нас блестящая перспектива, сэр Генри. Было бы просто преступлением не использовать этот шанс.

– Сколько вам нужно времени? – спросил ГД.

Бони посмотрел на него, полагая, что этот вопрос касается срока выполнения заказа, но потом решил, что вопрос адресован не ему, и сказал:

– Прошу вас, посмотрите на эту шерсть, сэр Генри. Это как раз то, что вам нужно.

Он помахал в воздухе образцом, очень похожим на материю, из которой он сшил тот костюм, который был на ГД, когда мы вошли.

– Две недели, – сказал Брет.

– Вы хотите сделать это так быстро? – удивился ГД.

Оба, и Бони и Брет, дружно возразили, хотя казалось, что ГД обращался скорее к Бони, потому что он добавил:

– Если вы будете предлагать ткань, которая долго носится, можете остаться без работы.

Бони, казалось, был более возмущен, чем Брет, потому что первым и более громко возразил:

– Это ерунда, сэр Генри, и вы сами это знаете. Мои костюмы, которые я сшил вам двадцать лет назад, все еще в порядке. Моя репутация зависит от того, насколько хорошо выглядят мои клиенты. Если бы я считал, что синтетический материал вам лучше подходит, я бы с удовольствием вам его предложил.

– Даже одной недели было бы достаточно, – сказал Брет, видя, что его первая попытка не имела успеха.

– Если бы синтетический материал был более дорогим, вы продавали бы его мне с таким же энтузиазмом, – сказал ГД.

Он покачал пальцем перед лицом Бони, совсем так, как это делают дети, уличив родителей в неправде.

– Вовсе нет, – сказал Бони.

По тону ГД можно было понять, что он говорил это уже много раз. А Бони принимал все очень близко к сердцу и отвечал с преувеличенным возмущением. Казалось, что ГД нравится затевать с ним перепалку. Может быть, именно поэтому он и заказывал свои костюмы у неугомонного Бони.

– Я задержу этих варваров на неделю, – уступил наконец ГД. Он не стал объяснять Брету, что варвары это и есть министерство внутренних дел и что через неделю голова Брета может быть отдана им.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Брет и вежливо завершил дискуссию.

Но ГД не был целиком поглощен рассматриванием материи, которую он мял в руках, стоя у окна.

– А кого вы выделяете для этой работы? – спросил он, не поднимая головы.

Бони передал ему другой образец.

– Я не очень хорошо разбираюсь в этом, – сказал ГД.

Он все еще смотрел на ткань, и наступило молчание.

И Бони и Брет старались понять, кому адресованы эти слова.

– Но вы отвечаете за операцию, и я полагаю, что могу доверить вам решение, кто в ней будет участвовать.

– Да, сэр. Благодарю вас, – сказал Брет.

– Если вам нравится блестящая материя, что вы скажете об этой? – сказал Бони, щупая один из образцов.

– Я не люблю блестящую материю, – ответил ГД, – но мне хочется попробовать смесь с синтетикой.

Брет направился к дверям.

– Они все хорошо выглядят в образцах, но не всегда хороши в готовом изделии, – сказал Бони.

– Один шерстяной и один из смеси с синтетикой. Я сказал вам это… в начале первой примерки.

Он поднял голову, увидел уходящего Брета и добавил:

– Вам надо взять…

Он кивнул головой в мою сторону. Он знал меня достаточно хорошо. Я даже как-то случайно сидел с ним за ленчем. Он видел меня в лондонском Центре в течение почти шести лет, но никак не мог запомнить мою фамилию. Как и большинства сотрудников лондонского Центра. Я тоже находил это возмутительным.

– Сэмсон, – помог ему Брет Ранселер.

– Сэмсон. Да. – Он улыбнулся мне. – Возьмите его с собой. Он знает, как делаются такие вещи.

Смысл сказанного был таков, что больше ни один из присутствующих не знает, как делаются такие вещи. И он обратил на меня свой взгляд, чтобы подчеркнуть, кого именно имел в виду. Я ему, наверное, нравился, по крайней мере мне несколько раз сошло с рук, когда ему на меня жаловались люди из высшего руководства. Или он был силен в том, что принято называть менеджментом.

Но сейчас я хотел протестовать. Я посмотрел на Брета и увидел, что он тоже хочет протестовать. Но было уже поздно что-нибудь говорить. Аудиенция у ГД закончилась. Увидев, что мы стоим в нерешительности, он махнул нам образцом материи, делая знак, чтобы мы удалились.

– И держите связь с Морганом, – добавил ГД.

Мое сердце оборвалось, а Брет в гневе сжал зубы. Мы оба понимали, что это значит. Это давало пакостному Моргану карт-бланш в планировании операции под прикрытием авторитета ГД.

– Очень хорошо, сэр, – сказал Брет.

Так я оказался втянутым в дилетантскую попытку Брета Ранселера проникнуть в кембриджскую сеть. А я был единственным человеком, который подозревал его в государственной измене. Причем в качестве помощника у нас будет Штиннес, чье имя Брет тщательно избегал называть, – и это был второй человек, которому я не мог доверять.