– Чего ты лезешь в это дрянное дело? – спрашивал я Тэда, наверное, уже в сотый раз.

И он ни разу не дал хоть сколько-нибудь разумного объяснения. Он вовсе не спешил. Он пил ирландское виски «Пауэре», и оно оказывало на него свое воздействие, потому что он заговорил в веселом ритме с ужасным ирландским акцентом, так, что его речь была скорее похожа на пение. Я помнил этот голос с детства, и с ним вернулись ко мне все истории, которые он тогда рассказывал.

Одна из них была про его деда, который копал торф и складывал его в штабеля для просушки. А однажды «в мягком золотом свете утра» он обнаружил, что некоторые из штабелей торфа украдены. И это воровство продолжалось много лет, пока дедушка Рэйли не засунул пороховой заряд в одну из кучек. Соседский дом сгорел дотла, и, чтобы избежать мести родственников пострадавших людей, семья Рэйли переехала в графство Керри, где и родился Тэд. Какие истории Тэда были правдой, какие были приукрашены и какие просто выдуманы, я никогда не узнаю. Просто Тэд был частичкой моего детства – как лазанье по берлинским развалинам или катание на коньках по Мюггельзее.

– Ахххх, – зевнул Тэд, и это было признаком его встревоженности. Все Божьи создания в состоянии тревоги испытывают дремоту и непреодолимое желание забиться куда-нибудь и заснуть.

Мы сидели в комнате, очень похожей на ту, в которой я провел половину своей юности. Это была комната отеля в Кембридже. Но не в Кембридже готических шпилей и аркад. Это была худшая часть города, и это был дряхлый отель с потрескавшимся линолеумом, ванной в конце коридора и умывальником, кран которого отверг все мои попытки его завернуть.

Был уже поздний вечер, но мы не включили свет. Шторы на окне оставались раздвинутыми, и комната освещалась только уличными фонарями, которые бросали желтые блики на мокрый асфальт, а тот в свою очередь бросал пятна света на потолок. Я едва мог различать силуэт Тэда Рэйли, который расположился на кровати, так и не сняв своего уродливого плаща. Его шляпа была надвинута низко, чтобы не было видно лица. Он сдвигал ее назад, только когда пил.

Я стоял у окна и смотрел на здание через улицу. Это было старое четырехэтажное здание, все стены в пятнах и частично повреждены. Медные таблички у входной двери сообщали, что здесь размещаются архитектурная фирма, проектная контора и офис адвоката, куда мы и должны были проникнуть. На верхнем этаже находилась квартира смотрителя здания, но, согласно разведке, проведенной Тэдом, смотритель должен был поехать в Лондон, чтобы навестить семью сына. Все здание было темным.

– Да, вот!.. Ты знаешь!.. – сказал Тэд, поднимая свой стакан в приветственном жесте. И это было все, что мог произнести он в ответ на мои вопросы.

Тэд Рэйли пытался подчеркнуть, что, как он ни старается мне что-то растолковать, я все равно никогда его не пойму. Нас разделяло целое поколение, и что самое главное – его поколение сражалось, а мое нет. Тэд был другом моего отца, и каждый его жест говорил, что мой отец никогда бы не задавал ему таких вопросов, мой отец просто сам знал ответы. Вот почему Тэд и не отвечал. Так ему было проще. Я взял бутылку и налил себе виски. Тэд, не поднимая шляпы с лица, протянул мне свой стакан. Я налил ему еще одну солидную порцию. Он нуждался в этом.

– Спасибо, мой мальчик, – сказал он.

Несмотря на мои нынешние отношения с Тэдом, он видел во мне маленького мальчика, который успешно продвинулся вверх и стал одним из тех, кто сидит за письменным столом в лондонском Центре, а это совсем другая раса по сравнению с теми мужчинами и женщинами, которые делают настоящую работу в таких далеких местах, где и делается настоящая работа.

– Когда твой человек мне это предложил, я не мог противиться. Я нанят как исполнитель. В департаменте мне так и сказали, точно такими же словами.

Говоря это, он имел в виду Брета. Брет был «мой человек», потому что мы приехали в Бервик-Хауз в его большом автомобиле.

Я снова отошел к окну, чтобы понаблюдать за улицей. Мне для этого не потребовалось далеко ходить, комната была не больше чулана.

– Все это было очень давно, – услышал я свой голос.

Так мне говорили многие, когда советовали успокоиться по поводу того, что было у меня в прошлом. Считалось, что время все лечит. Но теперь наши грехи занесены в память компьютера, и эта память не слабеет со временем.

По улице проехал полицейский автомобиль. Не настолько медленно, чтобы они успели обследовать нашу цель, но и не настолько быстро, как они ездят обычно. Я решил не говорить об этом Тэду, он и без того был весь издерган.

– Нет такого закона, который ограничивал бы шантаж, – сказал Тэд без какой-либо горечи в голосе. – А в моем личном секретном деле все записано и будет пущено в ход, если я сработаю чуть хуже, чем образцово.

На минуту я подумал, что в этом присутствует некий двойной смысл. Мне показалось, будто он намекает, что и я нахожусь в таком же положении. Но это не было в стиле нашего департамента. Как можно шантажировать человека тем, что и так всем известно? Нет, если прегрешения Тэда Рэйли так тщательно запрятаны, тогда и мои тоже зарыты очень глубоко.

Я сказал:

– Ради Бога, Тэд. Ветчина, сыр, выпивка или еще что там… это было слишком давно, чтобы кто-нибудь вспоминал об этом.

– Я был молодой и очень глупый. Там было не так уж много этих мелких делишек. Но все боялись, что меня тоже заставят выдать военные тайны. Я никогда об этом не вспоминал, только вот теперь.

– Но не отец, – возразил я. – Отец доверял тебе всю жизнь.

Тэд хмыкнул, чтобы показать, каким я был глупцом.

– Твой отец подписал распоряжение о расследовании. У меня была возможность все это скрыть, но он докопался. И сразу отослал меня в Лондон.

На минуту я почувствовал себя больным. Тэд был не просто сослуживцем отца, а членом семьи. Когда мы жили у Лизл Хенних, он постоянно бывал у нас. Он стал совсем своим. Наша немецкая девушка-горничная всегда имела наготове запасной столовый прибор и салфетку, на случай, если он явится к обеду неожиданно.

– Извини меня, Тэд. Я ничего не знал об этом.

Тэд опять хмыкнул.

– Я не обвиняю твоего отца, я сам во всем виноват. Твой отец не делал секрета из того, как он будет поступать с теми из наших людей, кто нарушит правила, а я был в числе старших руководителей. Твой отец совершил тот единственно возможный поступок, который и должен был совершить. Он продемонстрировал это на мне. Но я не таю на него зла, Бернард.

Его голос звучал как у того молодого офицера, который без усилий мог взвалить меня на плечо и бегом отнести в конец коридора, в ванную комнату. Но и во мраке комнаты я видел, что это говорил старый разочарованный человек.

– Отец был на редкость негибким, – сказал я и, подойдя к кровати, сел на нее.

Старые пружины застонали, и матрац продавился под моим весом.

– Храни его Бог, – проговорил Тэд, протягивая мне руку. – У тебя был лучший отец, какого только можно пожелать. Он никогда не приказывал нам сделать то, чего сам не стал бы делать.

Голос Тэда задрожал. А я-то чуть не забыл, что Тэд из сентиментальной ирландской породы.

– Отец иногда был похож на пруссака, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.

Тэд впал в такое чувствительное состояние, что готов был запеть «Вернись в Ирин, моя душечка, моя душечка…» тем проникновенным баритоном, каким он пел на наших рождественских праздниках в офисе в Берлине.

– Да, твой отец был похож на кое-кого из этих пруссаков… Из тех, что мне нравились. Но когда уже шло расследование, не кто другой, как твой отец, приехал в Лондон и дал показания в мою пользу. Если бы твой отец не приехал и не сказал бы всего этого, меня вышвырнули бы со службы без пенсии.

– То есть то, что случилось с Ланге?

– Что-то в этом роде, – неохотно ответил Тэд, ему было трудно говорить об этом.

– А Ланге был в доле?

Тэд сдвинул шляпу с лица, чтобы взглянуть на меня, и улыбнулся.

– Был ли Ланге в доле? Когда его отослали в Гамбург, Ланге шел к тому, чтобы стать королем черного рынка.

– И мой отец не знал?

– Вот ты сравниваешь меня с Ланге. Это все равно, что сравнить начинающего воришку с Аль Капоне. Я был просто младенец, а Ланге – опытный репортер, и он знал все пути в мире. Ведь это Ланге взял интервью у Гитлера еще в тридцать третьем году, когда тот только что пришел к власти. Ланге был очень хитрый. Он легко мог замести свои следы и умел подговорить кого угодно на что угодно. Даже твой отец попадал под его влияние. Но Ланге боялся твоего отца. И только когда он уехал в Лондон, Ланге приостановил свои дела. Ходят слухи, что он успел положить в банк миллион марок.

– Многовато. Но все это слухи, – сказал я. – Иди и навести его сегодня, и ты не заметишь никаких признаков этого миллиона. Живет в какой-то трущобе за Потсдам-мерштрассе и пьет самодельное вино. Мне было неловко перед ним за то, что я выплатил ему совсем пустяковую сумму за информацию, которую он дал для департамента, а Ранселер увидел квитанцию и начал допытываться, что сказал Ланге.

– Побереги свои слезы, Берни. Ланге в те дни творил страшные дела. Я не хотел бы, чтобы на моей совести было что-либо подобное.

– Какие дела?

– Люди Ланге с черного рынка были вооружены, и думаю, что не ножами для открывания консервных банок. Они калечили и даже убивали людей. Ланге оставался чистым, но он-то был в курсе дела, когда обворовывали склады или угоняли армейские грузовики. И криминальная статистика подтверждает это. Когда Ланге отправили в Гамбург, в Берлине сразу же стало спокойнее.

– Так вот почему Ланге был переведен в Гамбург?

– Конечно. Это был единственный путь доказать его виновность. После этого он уже никогда не получал настоящей работы.

Мы так и сидели в темноте и пили. Все будет сделано в течение часа. И мы с Тэдом на обратном пути в Лондон будем наслаждаться той атмосферой легкой истерии, которая всякий раз наступает после таких небольших рискованных игр, как эта.

Я переменил тему разговора.

– Как там Эрих Штиннес и его радио?

– Работает прекрасно. Он слушает радио «Волга» каждое утро.

– Радио «Волга»?

– Для советских войск в Германии. Оно работает каждый день до десяти вечера, то есть до момента, когда примерные русские солдаты выключают его и отправляются спать, а по субботам оно работает аж до десяти тридцати.

– Непохоже, чтобы таким образом передавались инструкции офицерам КГБ.

– Верно, но до пяти часов дня ежедневно они передают первый канал московского радио, вот там могут быть сообщения по указке КГБ.

– В какое время?

– Я тебе уже сказал, он настраивается на этот канал каждое утро. Таймер, который ты подключил к розетке, фиксирует потребление энергии приемником каждое утро в восемь тридцать. А потом он делает зарядку и выпивает пару чашек кофе до прихода того человека, который ведет допрос.

– Он слушает только одну станцию?

– Нет, он ловит и другие. Очень приятная игрушка, этот коротковолновый приемник. Ему во всяком случае нравится. Запад и Восток, русский язык, немецкий язык, целый набор радиостанций, говорящих по-испански, в том числе и Куба. Конечно, все это записано в памяти настройки приемника. Как ты думаешь, Берни, он на уровне?

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел несколько таких, когда работал в Центре допросов. – Он приподнялся на локте и выпил еще виски. Тэд пил серьезно, не отхлебывал виски, а глотал залпом. – Они немного нервничали. Некоторые были в ужасе, некоторые просто беспокойны, но все они очень нервничали. Штиннес совсем другой. Он спокоен и холоден. Прошлым утром я решил немного его прощупать. Поставил перед ним стакан воды, положил кусок черствого хлеба и объявил, что его переводят в Тауэр. Он очень холодно сказал, что это всегда может произойти.

– Ты думаешь, что он на самом деле все еще работает на Москву? Что все это заранее продуманный ход, чтобы накормить нас дезинформацией? И мы проглотили этот крючок, как они и задумали?

Тэд нехотя улыбнулся, будто я требовал от него невозможного.

– Ага, теперь ты задаешь мне этот вопрос. Как говорят, этот вопрос стоит шестьдесят четыре тысячи долларов. Но это ты теперь наш мозговой центр, молодой Бернард. Вот ты и должен мне давать ответы на такие вопросы, как этот.

– Но он передал нам хорошие материалы, – сказал я.

– Как тот, вчера вечером? Твой человек сказал, что мы сможем раскрыть целую сеть, если захватим материалы в том кабинете, через дорогу.

– Мне это не нравится, Тэд. Это не наша работа, и Пятый отдел знает об этом. Если мы полезем в это дело, нам не следует рассчитывать на помощь этих типов из министерства внутренних дел.

– Ворваться силой и украсть пару папок? Мы с тобой много раз делали это, Берни. Разница состоит только в том, что мы собираемся проделать это в Англии. Это будет лакомый кусочек. Я помню времена, когда ты делал такую работу за полчаса и возвращался, готовый браться за следующую.

– Может быть, – сказал я.

Я не был уверен, что мне приятны эти воспоминания.

– А помнишь, как меня послали снова в Берлин проникнуть в тот большой дом в Хайнерсдорфе? Когда ты заставил горничную дать тебе возможность дожидаться в передней? Это была квартира русского полковника. Собака вырвала клок брюк на твоей заднице, когда ты спускался вниз из окна ванной комнаты с той коробкой фотографий. И ты ехал на велосипеде всю обратную дорогу, чтобы никто не видел дыру у тебя на заднице. Твой отец задал мне хорошую трепку за то, что я позволил тебе все это проделать.

– Я был единственный из всех достаточно худой, чтобы пролезть в окно ванной.

– Твой отец был прав. Ты был еще ребенок. Если бы эти подонки поймали тебя и узнали, кто твой отец, только Бог ведает, что могло бы с тобой случиться.

– Все бы обошлось. В те годы никто не смог бы догадаться, что я не немецкий мальчик.

– А что мы проделывали до того, как они построили эту Стену! Вот было времечко! Я часто думаю, какое все-таки у тебя было сумасшедшее детство.

– Нам пора, – сказал я, снова взглянув на часы.

Я подошел к окну и открыл его. В комнату хлынул поток холодного воздуха, но так было лучше видно и лучше слышно. Мне не хотелось, чтобы спецотряд детективов схватил Тэда и показал ему, что бывает с теми, кто сует свой нос на территорию, принадлежащую министерству внутренних дел.

– У нас уйма времени, Берни. Мне нечего топтаться там у двери, пока слесарь ее не откроет. Будет меньше случайностей.

– Ты больше никогда не будешь делать такую работу, – сказал я.

– Буду, но за дополнительную оплату, – сказал Тэд.

– Я сам сделаю это, Тэд. Ты будешь прикрывать.

Он долго смотрел на меня, пытаясь понять, серьезно ли я говорю.

– Ты же знаешь, я не могу позволить тебе сделать это, сынок. Как ты думаешь, почему твой босс выбрал именно меня? Потому что у Тэда Рэйли нет репутации, которую он может потерять. Если меня схватят и я предстану перед судом, репортеры даже не позаботятся спросить, как правильно пишется мое имя. А если тебя захватят на месте преступления, то дело может закончиться запросом премьер-министру в палате общин. Я предпочитаю быть взятым на месте, чем отвечать перед мистером Ранселером, почему я пустил тебя туда.

– Тогда идем, – сказал я.

Мне не нравилось то, что он сказал, но он был прав.

– Слесарь будет стоять перед дверью через три минуты.

Тэд поднялся и взял в руки двустороннее радиопереговорное устройство. Я сделал то же самое.

– В порядке? – спросил я в микрофон.

Тэд вставил наушник в ухо, а другое закрыл рукой. Было очень опасно включать громкоговоритель во время работы.

Я повторил пробу, и он кивнул мне, давая знать, что наушник в порядке.

Тогда я изменил длину волны и связался с автомобилем, который должен был его забрать.

– Такси для двух пассажиров? – спросил я.

Хотя я и убавил громкость, более мощный передатчик автомобиля так и рявкнул:

– Такси готово и ждет.

– Ты готов? – спросил я Тэда.

Он стоял возле умывальника, и когда открыл кран, трубы издали протяжный всхлип. Не снимая шляпы, Тэд ополоснул лицо и вытерся полотенцем, висящим возле зеркала. Сказал утомленным голосом:

– Святая матерь Божья, мы с тобой в таком деле уже по крайней мере в пятый раз.

В коридоре раздались голоса, и было слышно, как двое вошли в соседнюю комнату. Там открылись двери гардероба, и было слышно, как звякнули вешалки с одеждой. Стенки были совсем тонкими, и звуки слышались очень отчетливо.

– Не волнуйся, сынок, – сказал Тэд. – Обычная парочка, которая снимает комнату на час или два. Такой уж это отель.

Да, я волновался больше, чем он. Я редко выполнял роль прикрывающего, да еще для человека, которого я хорошо знал и любил. Я впервые понял, что это гораздо хуже, чем самому исполнять работу. Это так похоже на родительские переживания, когда ваш ребенок отправился кататься на велосипеде по улице с оживленным движением или возвращается в свой лагерь.

Все еще в темноте, Тэд застегнул пальто и надел шляпу.

– Если возникнут трудности с замком, возьми большие кусачки.

Тэд Рэйли тронул мою руку.

– Не суетись, Бернард. Наш человек был там всего пару дней назад. Он очень хороший специалист, я уже с ним работал. Он определил тип сейфов, и я знаю, как они открываются. Я справлюсь с этой работой без тебя.

– Теперь тебе надо идти. Ты вызовешь меня первым, как только понадобится проверить связь, – сказал я.

Я не смотрел, как он выходил, потому что в этот момент наблюдал за улицей.

Рандеву прошло как упражнение в тренировочной школе. Наш слесарь появился точно вовремя, и Тэд прошел в открытую дверь без всякой задержки, не меняя темпа шага. Слесарь тоже прошел внутрь, закрыл дверь и зафиксировал ее так, чтобы проходящий полисмен, в случае, если он ее подергает, решит, что она заперта.

Ему нельзя было пользоваться лифтом, поэтому требовалось время, чтобы подняться наверх. Но Тэд был профессионал: он поднимался так, чтобы на случай, если там его ждали, не появиться со сбитым дыханием. Даже при помощи карманного бинокля я не мог различить никаких примет того, что он вошел в офис. Тэд старался передвигаться так, чтобы держаться как можно дальше от окон. К сожалению, оба сейфа стояли у наружной стены.

Они были там, внутри, уже около двух минут, когда Тэд вызвал меня и тихо пропел в микрофон:

– «Возвращайся ко мне с волосами на…»

– «…ну ты, лысый черт», – ответил я.

Мы не договаривались об идентификации, но Тэд часто пользовался в этих целях шутливой версией песенки «Вернись в Ирин».

– Похоже, здесь большой кусок пирога, – прошептал Тэд.

– Улица свободна, – сказал я.

Тэд снова вышел на связь через три минуты с небольшим. Я засекал время, иначе мне могло показаться, что прошли целые часы.

– Маленькое затруднение… Но все о’кей. Прибавить три.

– Улица свободна. Время отхода. Прибавить три.

Машина была припаркована совсем рядом, в нескольких минутах ходьбы, и для них не было никаких трудностей доехать сюда. Я решил не вызывать машину, пока не настанет время встречи.

Следующий вызов Тэда последовал через пять минут. Я волновался, прикидывая про себя, что за чертовщина там могла выйти. Но не вызывал его, потому что знал, как не вовремя могут оказаться эти вызовы.

– Это не тот замок, – сказал Тэд. – Его заменили. Мы должны прибавить десять.

Его голос звучал очень спокойно и по-деловому, но он мне не понравился.

– Может быть, пора применить кусачки? – предложил я.

Они могли попытаться проникнуть в сейф через заднюю стенку, если все попытки открыть замок не увенчаются успехом. У нас были кусачки, которые могли разрушить почти любой материал.

– Пока не надо.

Дождь продолжался. Такую погодку Тэд называл слякотью, когда дождь моросил без перерыва, без конца и края. На улице было мало прохожих, и даже машины проезжали редко. Это был самый подходящий вечер для того, чтобы сидеть дома и смотреть телевизор. Проклятый полицейский автомобиль из Кембриджа снова проехал. Был ли это все тот же автомобиль, который заинтересовался нашей работой, или другой, просто едущий в полицейский участок или из него, я не понял. Не заметил номера первого автомобиля.

– Нам наконец повезло, – послышался голос Тэда.

Он держал кнопку передачи нажатой, пока слесарь трудился над сейфом. Я слышал, что он там делает, и пыхтенье и шорох, означающий, что он хочет передвинуть сейф.

– Мы хотим посмотреть, что там сзади, – сказал Тэд. Потом он обратился к слесарю: – Смотри за проводами… там проводка! Святая матерь…

Я смотрел в окна темного офиса. На миг я подумал, что они включили свет, потому что окна превратились в яркие желтые прямоугольники. Потом послышался страшный взрыв. Взрывная волна ударила в меня через открытое окно.

Стекла окон адвокатского офиса, превратившись в каскад осколков, вместе с кусками разорванного человеческого тела обрушились на улицу.

– Такси. Уезжайте. Уезжайте. Отбой. – Это была официальная команда экипажу автомобиля. Они тут же отозвались.

– Пожалуйста, подтвердите. – Голос был спокоен. Я услышал звук заводимого мотора.

– Уходите. Уходите. Отбой. Все.

Я слышал, как кто-то на том конце пробормотал: «Счастливо» в тот момент, когда я выключал радио. Это было нарушение процедуры, но я его не включу в свой отчет, мне еще потребуются благожелательно настроенные свидетели.

Где-то на другом конце города завыли полицейские сирены. Я высунулся из окна и забросил радио как можно дальше в направлении офиса. Его окна снова стали темными, если не считать языков пламени внутри.

Я застегнул пальто, надел кепи и быстро осмотрел комнату, чтобы проверить, не оставили ли мы что-нибудь компрометирующее. Потом спустился вниз посмотреть, когда прибудут полицейские и пожарные.

Пожарные прибыли сразу же после первого полицейского автомобиля. Был слышен шум их мощных дизельных установок. Целые батареи прожекторов светили сквозь продолжающуюся морось, и их лучи отражались на проезжей части, покрытой осколками стекла, словно там был лед. Здесь валялись черные куски обгоревшей бумаги, обломки дерева и еще что-то, что я не хотел рассматривать вблизи. Раздвижная пожарная лестница медленно подъехала к окну офиса, где все еще полыхали красные отблески. Пожарный поднялся по лестнице. Стоял ужасный запах, и густой дым заставил пожарных надеть противогазы.

Улица была ярко освещена, потому что все раздвинули шторы на окнах, чтобы видеть происходящее. Теперь входная дверь здания была широко открыта. Люди из «скорой помощи» протолкались через небольшую толпу зевак и вошли в здание. У них не было носилок. Они понимали, что носилки не потребуются.

Было три часа утра в субботу, когда я взял автомобиль и поехал обратно к Брету Ранселеру в Беркшир. Брет вышел открыть мне дверь, он был уже одет и поспешил сообщить мне, что вовсе не ложился, только переменил одежду. Теперь он был в свитере из кашемировой шерсти и подходящих по цвету голубых поплиновых брюках. Он ожидал все это время телефонного звонка, чтобы узнать, как прошло дело.

Но из телефонного звонка он узнал, что при взрыве в Кембридже убито два человека. Новость разошлась по проводам. Она уже опоздала в субботние газеты, но национальная пресса наверняка даст это сообщение в понедельник. Если телевизионные бригады успели сделать съемку, телерепортаж появится сегодня вечером.

– Нам нужно передохнуть, – сказал Брет. Он дал мне стакан со спиртным, а сам занялся поленом в камине, которое никак не хотело гореть. Я согнулся перед камином. Меня бил озноб.

– Чтобы попасть на первые полосы газет, нужно повышение цен на пиво или всеобщая забастовка водителей автобусов, – сказал я. – Не беспокойтесь, небольшой взрыв на окраинной улочке в Кембридже – это не материал для первых страниц, Брет.

Брет подвинул ближе к огню сервировочный столик на колесах и поставил на него взятую с каминной полки бутылку виски и кувшин с охлажденной водой. Он сидел у предохранительной решетки и грел руки. Занавеси на окнах были закрыты, и я слышал, как дождь все еще бьет по стеклам, совсем как несколько часов назад, когда я сидел здесь с Тэдом Рэйли и Брет объяснял нам, как просто все это можно проделать.

– Это была ловушка для олухов, – сказал Брет. – Вот сволочи!

– Наверное, но не будем спешить с выводами, – возразил я.

Я сидел у другого края предохранительной решетки. Не люблю торчать на таких местах. С одной стороны ты поджариваешься у огня, зато другая сторона мерзнет.

– Может быть, это устройство не было предназначено для убийства? – спросил я.

– Но вы же согласились, что это ловушка для олухов.

– Так, сорвалось с языка.

– Тогда что же это было?

– Не знаю. Может быть, устройство для уничтожения секретных бумаг. А в стальном сейфе оно превратилось в бомбу.

– Но они заложили туда много взрывчатого вещества. Почему было не применить поджигающее устройство? – спросил Брет.

– Это был взрыв, как в Берлине в старые времена. Они применили малый заряд, но сейф имел огнеупорное покрытие. От таких взрывов вылетает целая стена здания. Бывали и посильнее, чем этот.

«Зачем он выпытывает у меня такие детали? – думал я. – Кому это нужно знать, каков был заряд? Тэд Рэйли убит».

– А нет шансов, что…

– Никаких. Оба мертвы. Вы сами сказали, что новость уже разошлась.

– Они иногда перевирают, – сказал Брет. – А провели опознание?

– Я не подходил, чтобы посмотреть, – ответил я.

– Конечно, конечно, – сказал Брет. – Благодарение Богу, что это были не вы.

– Рэйли – опытный специалист. У него были пустые карманы. На одежде отсутствовали метки прачечной. Он меня заставил проверить все это вместе с ним. Другого человека я не знаю.

– Слесарь. Приехал из Дуйсбурга. Он немец и эксперт по такого рода сейфам.

– Они сменили внутреннюю часть замка, – сказал я.

– Я знаю, – сказал Брет и выпил немного тоника.

– Откуда вы знаете, если вы не перехватывали наши радиопереговоры?

Брет улыбнулся:

– У меня есть кое-кто, кто перехватывает переговоры. В этом нет секрета.

– Тогда зачем вы задаете мне вопросы?

– Старик будет задавать мне много вопросов, и я должен знать, что ему отвечать. И я не хочу читать ему рапорт, он сам может сделать это. Я хочу слышать, что мне скажете вы.

– Все очень просто. Штиннес сказал лицу, ведущему допрос, что в том офисе есть хороший материал. Вы послали Тэда Рэйли его добыть. Сейф был оборудован устройством, которое уничтожает документы – и вот – бух! Какой еще трудный вопрос может задать ГД, кроме одного: «Почему?»

– Я не обвиняю вас в том, что вы так горько это переживаете. Тэд Рэйли был другом вашего отца, не так ли?

– Тэд Рэйли был отличный работник, Брет. У него был инстинкт. А его заставляли проверять пропуска и работоспособность сигнализации на проникновения извне. Прямо как новичка.

– Но он не подходил для работы в лондонском Центре, разве не так?

– Это он-то не подходил? Вы прекрасно знаете, кто в самом деле нужен в лондонском Центре. Боже мой, Брет! В одном мизинце Тэда было больше понимания разведывательной работы, чем…

– Чем во всем моем теле? Или у Дики? А может быть, у самого ГД?

– Я могу еще выпить?

– Вы не вернете Тэда Рэйли к жизни, пропустив эту выпивку через свое горло, – сказал Брет.

Но он протянул руку к бутылке виски «Гренливет» и откупорил ее прежде, чем передать мне. Я налил себе большой бокал, но не предложил Брету – он довольствовался тоником.

– У нас с Тэдом Рэйли был разговор прошлой ночью, – сказал я и умолк. Где-то в моем мозгу зажегся красный сигнал, предупреждение: будь осторожен.

– И очень интересный? – спросил Брет таким тоном, который только и удержал меня от того, чтобы вскочить и дать ему по носу.

– Тэд сказал, что Штиннес каждое утро в восемь тридцать настраивается на Москву. Тэд полагал, что он получает оттуда инструкции. Может быть, одна из них и состояла в том, чтобы послать нас в тот офис в Кембридже, где Тэд Рэйли и был разорван на куски.

– А зачем вы мне сообщаете о том, что думал Рэйли? Рэйли всего лишь агент безопасности. Я не нуждаюсь в мнении такого человека, если у меня есть опытный работник, ведущий допросы вполне компетентно.

– Тогда почему же вы не послали вчера ночью этого работника, чтобы он залез в тот самый офис?

Брет поднял руку.

– Ну вот, теперь я вас окончательно понял. Вы стараетесь связать два события. Рэйли, несмотря на удовлетворенность лица, ведущего допросы, видел в Штиннесе дезинформатора. Поэтому Рэйли должен был быть убран при помощи бомбы, которую заложил Кремль. Вы мне это хотите сказать?

– Что-то в этом духе, – ответил я.

Брет вздохнул:

– То вы превозносили Штиннеса до небес, а теперь, когда погиб ваш друг, все стало наоборот. Штиннес – злодей. Значит, теперь, когда Штиннес практически находится только под домашним арестом, Москва опять руководит им. Вы на самом деле временами испытываете мое терпение, Бернард!

– Похоже на это, – ответил я.

– Тогда еще миллион объяснений. Сперва вы сказали мне, что бомба предназначалась только для уничтожения документов. А теперь вы хотите сказать, что она была ловушкой, чтобы расправиться с Рэйли. Как это понимать?

– Не будем играть словами, Брет. Самый главный вопрос состоит в том, ведет ли Штиннес двойную игру?

– Забудьте об этом, – сказал Брет.

– Я не собираюсь забывать это, Брет, – ответил я. – Наоборот, я буду продолжать работать над этим.

– Вы сами привели Штиннеса к нам. Все говорят, что без вас он никогда бы к нам не перешел.

– Не уверен, что это правда.

– Ваша скромность ни к чему. Вы достали его, и все вас за это уважают. Не будете же вы ходить по нашему офису и всем твердить, что среди нас есть действующий агент КГБ?

– Мы должны забрать у него коротковолновый приемник. Но это предупредит его о том, что у нас появились подозрения.

– Тише, Бернард. Хватит. Если вы обвиняете себя в смерти Тэда Рэйли исключительно потому, что согласились дать Штиннесу радио, то забудьте это.

– Не могу забыть. Это было мое предложение.

– Даже если Штиннес все еще активен и если ночное фиаско есть результат какого-то сговора между ним и Москвой, радио не могло здесь играть решающей роли.

Я немного успокоился, помогло выпитое спиртное. Я решил, что мне не стоит бороться с Бретом, не стоит делать резких движений и хлопать дверью, тем более что я не могу в таком состоянии вести машину.

Когда я не ответил, Брет заговорил снова:

– Он же не мог посылать им ответных сообщений. А если бы каким-то чудом он смог передать письмо и оно было послано, то времени все равно не хватило бы, чтобы ответить на него. Что они могли ему сообщить?

– Немного, я полагаю.

– Если здесь есть тайный сговор, то он имел место еще до того, как вы привели его сюда. До того, как он вылетел из Мехико. Использование этого радио ничего не значит.

– Полагаю, вы правы.

– Там, наверху, приготовлена спальня для вас, Бернард. Вам надо поспать, вы выглядите усталым. Продолжим разговор утром за завтраком.

То, что он говорил о радио, имело смысл, и мне стало немного полегче. Но я заметил некоторую особенность в нашем разговоре, когда речь заходила о Штиннесе. Было ли это так, потому что он сам агент КГБ? Или благодаря Штиннесу он собирался занять сильную позицию в лондонском Центре? Или и то и другое вместе?