Тот вечер, проведенный в индийском ресторане, дал быстрые результаты. Утром в ближайшую субботу я пил джин с тоником у Брета Ранселера и выслушивал его поздравления. И Брет так их преподносил, что с непривычки можно было подумать, что Ранселер просто поет свои похвалы. Но на меня это не действовало. Во-первых, потому, что я привык к манерам и привычкам Брета, а во-вторых, потому что не было слушателей.

– Мы это несомненно оплатим, – сказал Брет. – Я уже дал «о’кей» на оплату всего.

Он был одет не как обычно: на нем была темная спортивная рубашка с открытым воротом и белые льняные брюки.

Я редко видел Брета не в элегантном костюме от престижной фирмы, но еще реже я удостаивался чести быть приглашенным в его особняк на берегу Темзы, да еще в нерабочее время. У Брета был свой круг друзей: кое-кто из аристократии, люди из разных стран, не стесняющие себя в средствах, банкиры, воротилы бизнеса. Никто из работников департамента не получал сюда регулярных приглашений, кроме, может быть, самого ГД и его помощника, и, может быть, еще четы Крайеров, если ему надо было показать свое расположение к германскому отделу. Другое дело внести в гостевой список несколько особенно сексуальных девушек, приглашенных на уикэнд посмотреть художественную коллекцию Брета.

Я выехал из Лондона погожим днем, и солнце светило сквозь разрывы в облаках. А теперь небо затянуло тучами, и яркие краски ландшафта поблекли. С того места, где я сидел, был виден широкий газон с побуревшей от холодов травой, а за ним – Темза. Здесь, в Беркшире, это была заросшая река шириной всего в несколько ярдов. Даже зная про огромные петли, которые она описывает, трудно было поверить, что мы в долине той самой Темзы, в водах которой недалеко от лондонских доков ходят океанские корабли.

Брет обошел сбоку диван, на котором я сидел, и добавил джина в мой стакан. Это была большая комната. Вокруг кофейного столика со стеклянным верхом стояло три мягких итальянских дивана из серой кожи. Камин был облицован некрашеным деревом. В нем горело большое полено, время от времени извергая искры и едкий дым, от которого слезились глаза. Стены были белыми, что служило хорошим фоном для картин. На одной из стен портрет Брэтби работы Питера Блейка в стиле поп-арт, а над камином Хокни и абстрактные работы Тилсона. Здесь были собраны лучшие английские художники. Брет относился к разряду англофилов, которые принимали все это всерьез. Вся другая мебель, кроме диванов, была английской, старинной и дорогой. Комод времен регентства из темного красного дерева, на котором стояли старинные часы под стеклянным колпаком, и секретер, за стеклянными дверцами которого можно было видеть фарфор Минтона. И ни одной книги. Все они были в библиотеке и предназначались только для самого Брета.

– Тот, кто ведет допросы, конечно, доволен. Сам ГД тоже доволен. Дики Крайер доволен. Все довольны, кроме разве некоторых в Центре допросов. Но ГД послал им благодарственные письма, чтобы смягчить обстановку, он выразил им благодарность за хорошую подготовку.

Ну что, не настало ли время начать перекрестный допрос Брета по поводу его вовлечения в КГБ? Я решил, что нет, и отпил еще немного джина с тоником.

– Недурно, – ответил я.

– Всего за два дня Штиннес дал нам так много, что мы можем проверить сеть, работающую от исследовательской лаборатории министерства обороны в Кембридже. Они догадываются, что у них месяц за месяцем идет утечка, а этот материал дает нам шанс выяснить, через кого она идет.

– В Англии? – сказал я. – В Кембридже? Оставьте, Брет, мы не можем вторгаться в работу сети КГБ в Британии. Это территория министерства внутренних дел. Работа отдела МИ-5.

Он подошел к камину и поправил горящее полено. Рассыпался сноп искр. Потом он вытер руки бумажной салфеткой и снова погрузился в мягкую серую кожу дивана напротив меня. Он улыбнулся своей чарующей голливудской улыбкой. Это были заранее отрепетированные жесты, чтобы сделать его объяснения более весомыми. Все, что он делал, было заранее рассчитано, и он очень любил драматические эффекты, доводя их до высшей точки.

– Мы на вполне законных основаниях задерживаем у себя Эриха Штиннеса. Министерство внутренних дел согласилось с письмом ГД. Мы проводим предварительные допросы и можем быть уверены, что все наши люди чисты, вне подозрений.

– Вы имеете в виду, что мы держим его у себя, а меня самого в это время проверяют?

– Конечно, – сказал Брет. – Вы прекрасно знаете, что мы используем вас как предлог. Это замечательно. Не набрасывайтесь на меня, Бернард. Это же всего-навсего формальность. Черт возьми, неужели вы думаете, что они подпустили бы вас к Штиннесу, если бы вы действительно были под подозрением?

– Я не знаю, Брет. В департаменте столько дураков.

– Но вы чисты, и забудьте об этом.

– И вы все-таки собираетесь внедрить какого-то несчастного педераста в кембриджскую сеть и взорвать ее? У вас ни одного шанса. Вы это хотите делать на официальной основе? Допросы и все такое?

– Это будет слишком долго. Нам надо продвигаться быстрее. Если мы пойдем на формальные допросы, МИ-5 воспользуется этим. Штиннеса от нас заберут, они проведут аресты и захватят себе всю славу. Нет, так не пойдет. Мы сделаем все сами.

– И заберете всю славу себе, – сказал я.

Брет предпочел не обижаться. Он снова улыбнулся.

– Относитесь к этому проще, Бернард, – мягко сказал он. – Вы же меня хорошо знаете.

Он говорил в потолок, потому что лежал, утопая в мягких подушках дивана, опершись головой на спинку и положив ноги в замшевых мокасинах на стеклянную крышку кофейного столика. Прямо поза повелителя. За окном небо потемнело, и даже белые стены не спасали от наступившего в комнате сумрака.

Я не разделял его мнения – не знал достаточно хорошо. Я вообще его не знал.

– Вам придется сказать все «Пятерке».

– Я уже сказал вчера ночью.

– Дежурному офицеру в пятницу ночью? Все ясно, Брет. Они там с ума сойдут. Когда вы хотите послать туда своего человека?

– Сегодня вечером.

– Сегодня вечером! – Я чуть было не поперхнулся напитком. – Кто будет им руководить? Оперативный отдел в курсе? Кто дал «о’кей»?

– Не дергайтесь, Бернард. Все будет в порядке. Сам ГД дал мне разрешение. Нет, оперативный отдел не включен в план. Лучше, если они вообще ничего не будут знать об этом. Секретность – вот самое главное.

– Секретность – самое главное? Вы так говорите, а сами оставляете сообщение дежурному офицеру в «Пятерке»? Да вы понимаете, что это сущие дети, стажеры, только что из колледжа. Сейчас уик-энд, никого нет в городе, и он трезвонит по всем телефонам, которые есть у него в книжке, чтобы снять с себя ответственность?

– Вы становитесь параноиком, Бернард. – Он снова улыбнулся, чтобы показать, насколько он спокоен. – Даже если он совсем неопытный мальчик из колледжа – а я знаю, что такие мальчики из коллежда не все свое время проводят на хит-парадах, – то сообщения, которые он рассылает с курьерами, не будут понятны ни им, ни регистраторам в деревенских гостиницах, и никто из них не сможет подробно описать нашу операцию.

Он был очень саркастичен, этот пижон.

– Да, Бога ради, очнитесь, Брет! Разве вы не понимаете, что такая вспышка активности, сообщения, разосланные в самые разные места всему старшему руководству МИ-5, – всего этого достаточно, чтобы скомпрометировать нашу операцию?

– Я не согласен с вами, – сказал он, но улыбаться перестал.

– Некоторые шустрые репортеры почувствуют запах сенсации. Если это произойдет, все дело взорвется и обрушится на вас.

– На меня?

– Ну, ясно же. Что там написано в этих сообщениях? В этих сообщениях написано, что мы хотим влезть в дела, которые к нам не относятся. Там написано, что мы воруем у отдела МИ-5 их работу. И они будут правы.

– Они не будут мешать, они все поймут.

– Но все разойдется по городу. Вы подвергаете своего человека большой опасности, вполне реальной опасности. Бросьте все это.

– МИ-5 не пустит репортеров в свои секреты.

– Вы надеетесь на это. Но это не их секрет, это наш секрет. И они не должны заботиться об этом вашем бойскауте, которого вы туда пошлете. Если у него ничего не получится, они будут в восторге. А нам это будет хорошим уроком. Кстати, зачем им быть щепетильными с газетчиками, которые захотят добавить эту информацию? Наоборот, эта информация может породить такие броские заголовки, из которых будет ясно, что мы вторгаемся на их территорию. И это будет им на руку.

– Не уверен, что хочу и дальше выслушивать подобное, – обидчиво проговорил Брет.

В этом и был весь Брет, стремящийся получить рыцарское достоинство, верный слуга Ее Величества и так далее.

– Я уверен, что в МИ-5 так же аккуратны с секретной информацией, как и мы.

– Я тоже, но только если это их информация. А это не их информация. Это сообщение, сообщение от вас, и сообщение не об их операции, а о нашей. И оно передано вечером в пятницу. Очень прозрачный трюк, потому что в этом случае трудно что-то предпринять, чтобы быстро остановить дело. Откуда вы знаете, что они станут действовать по вашему плану и помогать вам добиться успеха?

– Теперь уже слишком поздно, – ответил Брет.

Он взял два кубика льда из контейнера, который был разрисован, как военный барабан гренадерской гвардии со всеми боевыми отличиями, и положил их себе в стакан. Брет умел делать свое питье очень продолжительным. Этот его трюк я никогда не смогу освоить. Он предложил лед и мне, но я отрицательно покачал головой.

– Все это утверждено и подписано. И нечего больше сомневаться, будем посылать человека. Там, в офисе Кембриджа, есть досье на всю сеть. Они кодированы, как сказал Штиннес, но их можно читать, как обычные папки с делами. Это не будет большой проблемой. Мы пошлем туда человека сегодня вечером. Он появится здесь, чтобы встретиться с вами.

– Прекрасно, Брет! – сказал я саркастически. – Это как раз то, что мне надо – чтобы ваша прирученная горилла взглянула на меня прежде, чем ее закатают в ковер и отправят в Москву.

Брет позволил себе слегка улыбнуться.

– Это операция совсем другого рода, Бернард. Это другая сторона работы. Все делается в Англии. Если нам кто-то помешает, мы просто наденем наручники на этих подонков, и все.

Я немного успокоился, хотя по-прежнему относился к этому скептически. Я успокоился потому, что понял, что все может получиться так, как сказал Брет.

– А что должен делать я?

– Доставить его в Кембридж и присмотреть за ним.

Так вот оно что! Мне следовало догадаться, что приглашения к Брету не делаются просто так. У меня оборвалось сердце. Я почувствовал, наверное, то же самое, что чувствовали приглашенные девушки, когда вдруг обнаруживали, как много произведений искусства висит на стенах лестницы, ведущей в спальню Брета.

Он прочитал мои мысли на моем лице.

– А вы думали, что я собираюсь сделать это сам?

– Нет, я так не думал.

– Но если вы действительно так думаете, Бернард, я попытаюсь.

Он вел себя беспокойно. Снова встал и добавил мне джина. Это было сделано потому, что я допил весь свой джин, даже не заметив этого.

– Но я убежден, что этот наш человек заслуживает наибольшей помощи, какую мы только можем ему предоставить. А вы можете это сделать лучше всех.

Он снова сел. Я ничего не ответил. Некоторое время мы так и сидели друг против друга, погруженные в свои мысли. Не знаю, о чем думал Брет, ну а я старался вернуться назад и понять, какие отношения были у Брета с моей женой.

Одно время я был уверен, что Брет и Фиона любовники. Я смотрел на него. Эта очень красивая женщина из богатой семьи была прямо создана для него. Она обладала такими чертами характера, которые обычно бывают у очень богатых людей. У нее была уверенность в себе, стабильность и ум, все, что природа дает обычно первенцам при рождении.

Подозрения и ревность тех не таких уж далеких времен никогда меня не оставляли, и эти чувства влияли на все, что я должен был делать вместе с Бретом. Было мало шансов когда-нибудь узнать всю правду, да я и не был полностью уверен, что хочу ее знать. И все-таки я не мог заставить себя не думать о них. Бывали ли они вместе в этой комнате?

– Я никогда не пойму вас, Бернард, – вдруг произнес он. – Вы переполнены злобой.

Я хотел ответить ему, что это лучше, чем быть переполненным дерьмом. Но я не думал так о Брете Ранселере. Я много передумал о нем за последние месяцы. Сначала потому, что он затащил в кровать Фиону, а теперь потому, что палец государственной измены указывал на него. Все это имело значение даже порознь. А если сложить эти два подозрения? Если Брет и Фиона были любовниками, то почему они не могут быть вместе и конспираторами?

Я никогда не подвергался официальному расследованию, но Брет пытался заставить меня признаться, что я был в сговоре со своей женой и мы вместе выдавали департаментские секреты. Иные куски грязи, которые он в меня бросал, прилипли ко мне. Это был подлый ход, чтобы запутать свои следы. Никто и никогда не обвинял Брета в том, что он скрывает свои отношения с Фионой. Никто и никогда не подозревал, что у них любовные дела. Никто, кроме меня. Я всегда мог видеть, насколько привлекательным он был для нее. Он был таким, какими были мои соперники, когда я впервые увидел ее: зрелыми, преуспевающими мужчинами. Не выпускники Оксфорда, которые пытаются сделать карьеру в торговом банке, а люди гораздо старше, чем Фиона, люди, имеющие слуг и большие сверкающие автомобили и расплачивающиеся с помощью чековых книжек.

В комнате стало совсем темно, и раздался раскат грома. Потом еще один. Я видел, как свет отражается на латунном диске маятника часов, когда он раскачивается из стороны в сторону. Из тьмы послышался голос Брета:

– А может быть, это печаль? Злоба или печаль? Что гнетет вас, Сэмсон?

Я не хотел играть с ним в глупую игру с отгадками и спросил:

– Когда должен появиться этот несчастный ублюдок?

– Время не назначено. Он будет здесь к чаю.

– Это колоссально! – сказал я.

Чай! Без сомнения, высший сорт, «Эрл Грей», дворецкий Брета приготовит его в серебряном чайнике и подаст горячие булочки и сандвичи без корочки с огурцом.

– У вас был разговор с Ланге. И он снова обливал меня грязью, как обычно это делает. Так ведь? И что же он сказал на этот раз?

– Он говорил о том времени, когда вы приехали в Берлин и заставили его разрушить сети.

– Вот проходимец. Все время повторяет одно и то же, уже много лет.

– Он считает, что вы нанесли удар хорошей системе.

– «Берлинская система», знаменитая «берлинская система». Этот Ланге считал ее своим личным достижением. Он сам ее и развалил. Поэтому Лондон послал меня спасать то, что еще было возможно спасти.

– А почему вас? – спросил я. – Вы были слишком молоды.

– Весь мир был очень молод, – сказал Брет. – Британия и Соединенные Штаты выиграли войну. Мы должны были идти вместе, рука об руку, чтобы выиграть и мир тоже.

– Послали, потому что вы американец?

– Верно. Американец мог видеть то, что происходило в Берлине, и оставаться при этом беспристрастным. Я как раз и был тем, кто пришел и объединил англичан и американцев и снова превратил их в одну команду. Но это все в теории, а на практике получилось иначе. Их объединяло еще и то, что и те и другие одинаково ненавидели и презирали меня. Берлинские разведывательные службы объединились, чтобы меня дурачить и надувать. Они меня заставили поплясать, Бернард, они делали все, чтобы я не мог поговорить с нужными мне людьми, достать нужные мне документы, и лишили всякой помощи. У меня даже не было подходящего офиса, вы знали это? А Ланге рассказывал вам, как он старался, чтобы ни один немец не работал на меня?

– Они дали вам большие апартаменты и двух слуг.

– Так сказал вам Ланге? Теперь он, может быть, и сам в это верит. Ну, а что насчет русской княгини?

– Он упоминал о ней.

На самом деле все было иначе, они подстроили, чтобы клерк в моем офисе мог каждый день просматривать все документы и докладывать им. Когда я пытался что-то изменить, они блокировали каждый мой шаг. И, наконец, я установил контакт с подругой моей матери. Она не была молодой, она не была княгиней и никогда не бывала в России, хотя ее мать и состояла в дальнем родстве с кем-то из русской аристократии. У нее были большие апартаменты на Хеерштрассе, и, отдав мне половину, она уже не боялась, что ее квартиру заберут для нужд армии союзников. Я использовал это место как офис, а ее соседка служила у меня машинисткой.

– Ланге сказал, что эта ваша подруга была нацисткой.

– Она прожила в Берлине всю войну, а ее родственники были уничтожены большевиками, поэтому, как я догадываюсь, она не выходила на улицу, размахивая красным флагом. Но у нее были близкие друзья, которые участвовали в заговоре 20 июля. После взрыва в 1944 году ее допрашивали в гестапо. Она провела три ночи в подвалах на Принц-Альбрехтштрассе. Ее должны были отправить в концлагерь, но было так много подозреваемых, что у гестапо не хватало подвалов, и ее отпустили.

– Там был еще какой-то скандал с братом жены Ланге.

– Был, черт возьми. Если бы Ланге не высовывался и держал язык за зубами, все это не взорвалось бы с таким треском. Но Ланге был большим человеком в нашей колонии. И он особенно третировал меня, потому что я тоже был американцем, его соотечественником. Он хотел быть там единственным истинным янки и немало имел от этого. Офис пришлось освободить вместе со всеми его американскими приемами работы, которые были так непривычны.

– И он ушел в отставку?

– Должен был уйти, потому что ему не раз напоминали о той женщине, на которой он был женат. Ее брат, офицер СС, жил у них в доме. А я вынужден был закрывать шлагбаум даже перед теми, кто вступил в партию только для того, чтобы сохранить свое место школьного учителя.

Я ничего не ответил. Я старался как-то совместить версию Брета с пламенной ненавистью Ланге. Потом сказал:

– Да, это были не лучшие времена.

– Вы когда-нибудь слышали что-нибудь о «CROW-CASS»?

– Смутно. А что это такое?

– Сразу же по окончании боевых действий союзное командование приступило к созданию досье на всех подозреваемых военных преступников. Эта аббревиатура так и расшифровывается: Центр регистрации военных преступников и агентов секретных служб. Может быть, вся эта затея только сбивала с толку – так сейчас считают некоторые. Но в те времена это было как Евангелие. И имя шурина Ланге наверняка было внесено в этот реестр.

– А сам Ланге знал об этом?

– Знал наверняка.

– А как он об этом узнал?

– Я не знаю, каким образом это стало ему известно, но он знал еще до своей женитьбы, что его будущий шурин служит в войсках СС. А я знаю это потому, что видел в досье копию адресованного ему письма, в котором его предупреждали, чтобы он не делал такого шага. И все, кто был в самих СС или служил в войсках СС, автоматически арестовывались, если не были уже допрошены и отпущены. Но Ланге все это совершенно не заботило. Он снова разыграл американскую карту. Он дал понять британцам, что получил соответствующее разрешение от американцев и наоборот. Довольно скользкий парень. Мне кажется, вам это теперь тоже известно.

– А вы уже тогда знали обо всем этом?

– Знал. И тогда знал. Но все говорили мне, какую прекрасную сеть он создал. Они не дали мне посмотреть на это его создание, как вы понимаете, по соображениям секретности. Поэтому я вынужден был верить им на слово.

– Он привел к нам много ценных людей. Он был в Берлине до войны. Он всех знал. Да и сейчас знает.

– Ну и что же мне оставалось делать? – спросил Брет, как бы защищаясь. – Его проклятый шурин получил удостоверение личности, в котором было сказано, что он уволенный клерк строительной компании. И был штамп о денацификации. Он любил всем болтать, что он военно-морской медик. Его как-то взяли за дебош в пивной, в Веддинге. Он был сильно пьян и сопротивлялся, когда его везли в город. Потом их всех сунули под холодный душ, чтобы остудить немного, и коп, который получил от него удар по носу, засомневался, откуда у военно-морского медика на внутренней стороне руки татуировка с номером группы крови, какая была только в СС.

За окном река и поля за ней подернулись серым туманом, и капли дождя бились в стекла. Брета совсем не было видно в темноте, и его голос звучал, как записанный когда-то компьютерный текст.

– Я не мог игнорировать это, – продолжал он. – Это был полицейский рапорт. Его доставили в офис, но никто не хотел держать у себя на столе это горячее дело, и его переправили прямо ко мне. Это был единственный документ, который они направили мне в установленном порядке.

Я промолчал. Брет понял, что его объяснения убедительны, и продолжал:

– Ланге чувствовал себя совершенно незаменимым. Это очень соблазнительно – думать, что ты стоишь во главе даже нескольких сетей, причем хороших во всех отношениях. Но Ланге не был незаменимым. «Берлинская система» работала и без Ланге. Это ваш отец сумел снова собрать ее из кусков.

– Ланге думал, что мой отец мог бы ему помочь. И что отца нарочно убрали из Берлина, чтобы развязать вам руки.

– Это все ерунда, и сам Ланге знает об этом. Ваш отец очень хорошо сработал в Берлине. Сайлес Гонт был его боссом, и, когда Сайлеса повысили и перевели в Лондон, он забрал вашего отца с собой. Никогда не было никаких документов на этот счет, но всем известно, что ваш отец пошел по служебной лестнице следом за Сайлесом. Его ожидала блестящая карьера в лондонском Центре.

– Что же все-таки там произошло? – спросил я.

– Когда Ланге прижали, он попытался продать всю свою сеть армии США. Но они, конечно, не стали связываться с ним.

– А у него была неплохая сеть, – сказал я.

– Очень хорошая. Но даже если бы она была вдвое лучше, я сомневаюсь, что контрразведка пошла бы на это и захотела бы попасть в зависимость от него.

– Почему же?

– Потому что контрразведка армии США не очень интересовалась тем, что происходит в русской зоне оккупации. И задача была – обеспечение безопасности. Они наблюдали за нацистами, неонацистскими группами и подрывной работой коммунистов на Западе.

– Тогда можно было перевести Ланге в какой-нибудь другой отдел?

– В те дни в США не было организации, которая должна была следить за русскими. Конгресс хотел, чтобы Америка играла роль хорошего парня. Было там несколько отставников из старых формирований, они работали в подразделении, которое само себя называло военным отделом и входило в другую структуру, которая называлась Центральная разведывательная группа. Но все это были любители, и русские просто смеялись над ними. Ланге обращался повсюду, но никто не брал его сеть.

– Прямо как на мясном рынке.

– И все это видели полевые агенты, их сведения фильтровались, и Ланге перестал быть таким популярным.

– И мой отец вернулся в Берлин, чтобы привести все в порядок?

– Да, ваш отец добровольно вернулся обратно, чтобы привести все в порядок, хотя он понимал, что потеряет старшинство в Лондоне. А тем временем Ланге послали в Гамбург немного поостыть.

– И он там успокоился?

– Наоборот, становился все нетерпимей. И когда ваш отец отказался взять его обратно, если он не порвет полностью со своим шурином из бывших войск СС, Ланге вышел в отставку.

– Вы хотите сказать, что мой отец выгнал Ланге?

– Посмотрите документы. Это не является строго секретным.

– Но Ланге обвиняет вас, – сказал я.

– Это он сказал, что я во всем виноват, потому что говорил с вами, – ответил Брет.

– Тогда, выходит, он обвиняет и моего отца?

– За это время Ланге обвинял всех, начиная с клерка-письмоводителя и кончая президентом Трумэном. Единственно, кого Ланге не обвинял, так это самого себя.

– Он принял трудное решение, – сказал я. – Эсэсовец тот человек или не эсэсовец, я восхищаюсь тем, что Ланге его защищал. Может быть, он поступил правильно. Выгнать шурина на улицу означало разрушить свой брак, а он сохранился и по сей день.

– Главная причина, почему Ланге не вышвырнул своего шурина на улицу, состояла в том, что этот шурин делал на черном рынке до тысячи долларов в неделю.

– Вы шутите?

– В ту несчастную ночь, когда копы забрали его в Веддинге, у него в карманах было около тысячи американских долларов и еще тысяча баксов в сумке. Вот что разъярило копов. И вот почему я должен был вмешаться. Все это в полицейском рапорте, возьмите и прочтите его.

– Вы знаете, что я не смогу это сделать. Они никогда не заносят старые файлы в компьютер, а в документах никто ничего найти не сможет.

– Ну так спросите кого-нибудь, кто там был. Без сомнений, Ланге что-то имел от шурина. Говорили, что Ланге даже устраивал для него кое-какие сделки.

– Как? – спросил я, хотя ответ был заранее ясен.

– Не знаю. Но догадываюсь. Ланге узнавал о сделках на черном рынке от одного из своих агентов. Вместо того чтобы прервать их, он включил в эти сделки своего шурина.

– Но он ни за что бы не продержался, если бы вытворял такие штучки.

– Не стройте из себя невинность, Сэмсон. Это вам не к лицу. Вы же знаете, каким был город в те годы. И вы знаете, как это делается. Ланге мог сказать, что один из дельцов на черном рынке – это важный советский агент, поэтому надо продолжать операцию. А шурин мог играть роль приманки. И они делали деньги, совершенно не опасаясь ареста. Это была их защитная система. Никто не посмел бы их тронуть.

Раздался звонок у входной двери. Я слышал, как дворецкий прошел по холлу.

– Пришел тот человек, который отправится туда сегодня вечером, – сказал Брет. – Все будет, как в ваши старые времена, Бернард.

И тут вошел Тэд Рэйли.