– Сегодня у нас праздник, – сказала Глория.

– В самом деле? – спросил я.

– Не смотри так удивленно, дорогой. Завтра будет ровно три месяца, как мы вместе.

Я не понял, от какого события она ведет отсчет, но из деликатности не стал спрашивать.

– А все кругом говорили, что это не продлится долго, – заметил я.

– Не шути так про нас, – сказала она. – Можешь говорить так обо мне, но не о нас.

Мы находились на одиннадцатом этаже в гостиной просторной квартиры, в жилом районе Ноттинг-Хилл-Гейт на западе центральной части Лондона – районе со смешанным расовым населением и смешанным образом жизни. Был понедельник, восемь тридцать вечера. Мы медленно танцевали в старой манере, когда партнеры крепко прижимаются друг к другу. Радиоприемник был настроен на программу Би-би-си, посвященную музыке биг-бенда, которую вел Аллан Делл. Исполнялась старая запись «Чай для двоих».

Глория немного отпустила волосы, и теперь они светлой волной рассыпались по ее плечам. На ней был темно-зеленый свитер с открытым воротом и светло-коричневая замшевая юбка. Все было очень просто, но при ее длинных ногах и великолепной фигуре она производила ошеломляющее впечатление.

Я оглядывал комнату: зеркала в золоченых рамах, шелковые абажуры, настенные бра с горящими электрическими свечами, красные бархатные портьеры. Стереоустановка была спрятана за имитацией книжных полок. Здесь все было подделкой под публичный дом девятнадцатого века, которую вы найдете в любом мебельном магазине на Хай-стрит и во всей Британии. Занавеси были открыты, и куда приятнее было смотреть в открытые окна на огни вечернего Лондона. И я мог видеть наше отражение в стеклах, как мы танцуем, крепко обнявшись.

Эрих Штиннер опаздывал уже на тридцать минут. Он должен был остаться здесь с Тэдом Рэйли в роли «присматривающего». Наверху, где Штиннес должен был проводить все свое время, находились спальня, кабинет и вполне прилично оборудованная ванная. Этот дом принадлежал нашему департаменту, он не был секретным и служил для приема наших заморских сотрудников. Это было сделано, чтобы они не посещали наш центральный офис. Многие из них даже не знали, где он находится.

Я пришел сюда, чтобы поздравить Штиннеса с прибытием на новое место, убедиться, что Тэд Рэйли на месте, а потом забрать Штиннеса пообедать, чтобы отпраздновать данную ему с такой неохотой «свободу». А Глория была здесь, потому что мне удалось убедить Брета – и себя тоже, – что ее присутствие смягчит Штиннеса и сделает его более податливым при той серии допросов, которую мы собирались провести.

– Что произошло с этим проклятым пропуском на Даунинг-стрит? – спросил я ее, когда мы танцевали. – Твоя подруга сказала, что он уже у нее. Как она смогла получить на меня пропуск? Она мне об этом не сказала.

– Я сочинила для нее целую горестную историю. Будто я после того, как подписала и заверила пропуск, где-то его потеряла, и меня пустят по миру, если она мне не поможет.

– Ты дрянная девчонка.

– Там столько бумажной волокиты. Если бы мы не нарушали правила, нам бы ничего не удавалось сделать.

Танцуя, она несколько раз коснулась моей головы губами. Мне не нравится, когда со мной играют, как с пуделем, но я не возражал. Она была еще ребенком, и эти маленькие штучки позволяли ей воображать себя фатальной женщиной. Я думал, чего бы она хотела от меня: чтобы я утопил ее в красных розах или похитил после сабельной схватки при свете костра в горах под звуки цыганской скрипки?

– Ты все думаешь о Брете, верно? – тихо спросила она меня.

– Ты всегда меня спрашиваешь об этом, а я всегда тебе отвечаю: мне все равно, что с ним будет.

– Тебя все-таки беспокоит то, что ты о нем узнал.

Она всегда хладнокровно воспринимала мои маленькие вспышки негодования. Если бы она только знала, как я ее любил за это.

– Я себя чувствовал бы намного лучше, если бы этого не узнал.

Музыка утихла. Мы поговорили о партии трубы и саксофона-тенора, а потом зазвучала следующая запись: Каунт Бэйси играл «Отблеск луны». Она откинулась назад и повернула голову так, что ее длинные светлые волосы блеснули на свету. Мы снова начали танцевать.

– И что ты собираешься делать со всем этим? Будешь докладывать?

– Не так уж и много я могу доложить. Только про этот меморандум. Все очень зыбко, и я не могу с этим идти в офис ГД и докладывать. Они захотят знать, почему я сразу же им не доложил. Захотят знать, кто дал его мне, а я не хочу им этого говорить. И они начнут копать глубоко. А я на это время буду отстранен от службы.

– А почему бы не сказать им, кто тебе его дал?

– Все мои источники информации тут же пересохнут, если я выдам хотя бы один из них. Можешь себе представить, какому допросу с пристрастием подвергнет Морган человека, который заполучил копию, принадлежавшую Брету?

– Чтобы добраться до Брета?

– Да, чтобы добраться до Брета.

– Он, наверное, прекрасный человек. Тот, который дал тебе этот документ, – сказала она задумчиво.

Я не говорил ей о Поше Хэрри, и она обижалась на мою скрытность.

– Он настоящий подонок, – ответил я. – Но я не выдам его Моргану.

– Но если не пострадает он, то пострадаешь ты, – сказала она с безжалостной прямотой, которая называется женской логикой.

– Ни он, ни я. И ни с кем из нас еще долгое время ничего не случится.

– Значит, ты решил ничего не предпринимать?

– Я еще не принял решения.

– Ну, а как с Бретом?

Это было началом того вихря вопросов, который крутился у меня в голове день и ночь.

– Брет все время принимает твои предложения. Вот и сейчас по твоему совету он перевел Штиннеса из Бервик-Хауз сюда.

– Да, он согласился со мной.

– Но у тебя есть и другие соображения по поводу перевода Штиннеса сюда. Ты что, боишься, что Брет попытается его убить или сделать с ним еще что-нибудь?

– В Бервик-Хауз у них охрана, сигнализация и все такое. И не только для того, чтобы охранять пленников, но и затем, чтобы держать на расстоянии нежелательных типов.

– Так отправь его обратно.

– Но он будет здесь с минуты на минуту.

– Отправь его завтра.

– А как я это сделаю? Подумай только, каким дураком я буду выглядеть, если приду в офис Брета с протянутой шляпой в руке и заявлю ему, что изменил свое мнение насчет этого дела.

– А подумай, каким дураком ты будешь выглядеть, если что-нибудь случится с Бретом?

– Я и об этом подумал, – сказал я сдержанно.

Она улыбнулась и ответила:

– Но это просто смешно, дорогой. Извини, что я смеюсь, но ты сам взял все на себя, заявив Брету о некомпетентности людей в Центре допросов.

– Мне самому интересно, сможет ли Брет когда-нибудь упрекнуть и меня в том же?

Она хмыкнула:

– Настанет такой день, любимый, когда твои же высказывания обернутся против тебя.

Я тоже улыбнулся. Она была, конечно, права. Я сам выстраивал события и шел этому навстречу.

Она сказала:

– Но если Брет агент КГБ…

– Я же говорил тебе, что никогда…

– Но давай вставим слово «если», – настаивала она. – Он добился высокого положения и имеет власть.

Она умолкла. Потому что каждое предположение о связи Брета со Штиннесом неизбежно делало меня дураком.

– Продолжай, – сказал я.

– Если Брет Ранселер агент КГБ, то он делает все правильно. Его заставили работать со Штиннесом, а сам он не проявлял никакого желания получить это поручение. Теперь он изолирует лучший источник разведывательной информации, который мы когда-либо имели, и делает это по твоему предложению. Все, что связано со Штиннесом, проходит через него, и если что-то получится не так, ты будешь козлом отпущения.

Она испытующе посмотрела на меня, но я никак не реагировал на ее слова.

– А что, если Брет Ранселер уже знает, что у тебя есть фотокопия меморандума кабинета министров? Ты об этом подумал, Бернард? Может быть, Москва узнала, что произошло. Если он агент КГБ, они сообщили ему, обязательно сообщили.

– Я думал и об этом, – ответил я.

– О, Бернард, дорогой. Я так боюсь!

– Здесь нечего бояться.

– Я боюсь за тебя, дорогой!

Я услышал, как хлопнула входная дверь, а потом донеслись голоса Штиннеса и Тэда Рэйли, который, пропустив своего подопечного в холл, запер дверь на оба замка.

Я отошел от Глории и сказал:

– Хэлло, Тэд!

Тэд Рэйли ответил:

– Извините за опоздание. Эти болваны из Бервик-Хауз не знают даже, как оформить свои собственные документы.

Он подошел к окну и задернул шторы. Тэд, конечно, был прав. Я должен был зашторить окна, когда зажег свет. Мы были достаточно высоко, и подглядеть за нами трудно, но для снайперской винтовки особых препятствий не было. А в Москве вполне могли решить, что лучше всего просто убрать Штиннеса.

Эрих Штиннес взглянул на нас серьезно и уважительно. Когда его представили Глории, он вежливо улыбнулся и поклонился на немецкий манер. Поверх серого костюма на нем был новый плащ и мягкая фетровая шляпа, поля которой были опущены книзу, что выглядело совсем по-иностранному.

– Вы, наверное, хотите поскорее пойти куда-нибудь поесть? – сказал Рэйли, бросая пальто на стул и глядя на часы.

– В узком кругу, – ответил я. – Маленький семейный обед.

Штиннес поднял глаза, поняв мое предупреждение, чтобы он не ожидал роскошного банкета. Мои финансовые возможности не разрешали мне устраивать щедрое угощение. Или вместе с Глорией самый скромный обед на троих. Или обед вдвоем, если я вообще не откажусь от этой идеи.

Прежде чем мы ушли, я повел Штиннеса наверх, чтобы показать ему кабинет. Там был небольшой письменный стол, а на нем электрическая пишущая машинка и стопка бумаги. На стене висела карта мира, а над письменным столом – карта России. В шкафу стояли специально подобранные книги, в основном на русском языке, в том числе немного беллетристики, и англо-русские и англо-немецкие словари. На столе лежал сегодняшний номер газеты «Экономист» и некоторые английские и немецкие газеты. Был здесь и небольшой коротковолновый приемник «Сони 2001» с фиксированной и плавной настройкой. Он работал не от батарей, а от сети через специальный адаптер. Я предупредил его, чтобы он не выключал приемник при включенном адаптере, так как при этом адаптер может сгореть. Но, похоже, он и сам знал это. Ничего неизвестного для него я сказать не мог, так как именно эта модель 2001 постоянно использовалась агентами КГБ.

– Надеюсь, что вы сможете выходить из дома один, – сказал я ему. – Но пока лучше, чтобы Тэд Рэйли сопровождал вас, если вам нужно куда-нибудь пойти. И если он скажет «нет», значит, нет. Тэд отвечает за это.

– Вы наживете себе много хлопот, Сэмсон, – сказал Штиннес, оглядывая комнату.

В его голосе и глазах ощущалась подозрительность.

– Это было нелегко устроить, поэтому не сетуйте на меня. Если вы удерете… вся вина падет на меня… Вся вина.

Я повторил это дважды, чтобы подчеркнуть важность сказанного.

– В мои планы не входит удирать, – сказал он.

– Отлично, – кивнул я, и мы спустились вниз, где Тэд распаковывал свой чемоданчик, а Глория, отодвинув занавеси, смотрела на лондонский горизонт. Грубое нарушение секретности. Но нельзя же прожить всю жизнь по правилам и предписаниям.

– Мы не задержимся, Тэд, – пообещал я.

Тэд посмотрел на Глорию. Она задернула занавеси, и он помог ей надеть пальто.

– В полночь принц превратится в лягушку, – сказал он, указывая на меня кивком головы.

– Да, я знаю, но он увидит рядом с собой еще кого-то.

Тэд рассмеялся. Он догадывался, кто попросил, чтобы именно ему поручили эту работу, и связывал с ней некоторые надежды.

Я сперва хотел пригласить Штиннеса в немецкий ресторан, а если не выйдет, то туда, где подают приличную русскую пищу. Но в Лондоне – наверное, единственном среди больших городов – нет ни русского, ни немецкого ресторана. Глория предложила испанский ресторан в Сохо, но мою нелюбовь к испанской и португальской кухне можно было сравнить только с отвращением к непролазной латиноамериканской грязи. Поэтому мы пошли в индийский ресторан. Эриху Штиннесу захотелось познакомиться со всем меню. Это было необычное дело, Штиннес не из тех, кто нуждается, чтобы ему помогали в чем-нибудь, но он большой поклонник женщин, и я видел, что ему доставляет удовольствие, когда Глория объясняет ему разницу между острыми и более мягкими блюдами. Глорию можно было принять за любительницу вкусно поесть, по чьему адресу так часто изощряются фельетонисты, но ей больше нравилось говорить о ресторанах и рецептах приготовления блюд, чем вкушать эти блюда. Поэтому я предоставил ей заказать весь обед, начиная от густого супа-пюре до жареных хрустящих лепешечек, а ко всему этому еще большое блюдо вареного риса, украшенного орехами, сушеными фруктами и еще чем-то съедобным, похожим на кусочки серебряной фольги.

Я наблюдал за ними, как они, сблизив головы, обсуждали длинное меню. На мгновение я почувствовал прилив ревности. Штиннес был агентом КГБ, а я ни на миг не забывал об этом, даже когда он был максимально лоялен. Вот посмеялась бы Фиона, если бы один из ее полевых агентов отбил у меня подружку. Я видел, что Глория просто очарована им. Было вовсе непонятно, чем этот худосочный человек с грубым лицом и лысеющей головой так сильно привлекает женщин. Очевидно, своей особой энергией. Но когда ему казалось, что за ним не наблюдают, он сникал, энергия его иссякала. Может быть, Штиннес переутомлен. Или постарел. Или напуган. А может быть, все вместе. Я это чувствовал.

Я заказал пиво. Может быть, именно потому я и предпочел индийский ресторан, где никому не придет в голову пить с этим острейшим национальным блюдом карри крепкие напитки. Сейчас еще не время дать Штиннесу возможность напиться до состояния полной потери бдительности. Да и тратиться на это не хотелось. При своем первом выходе на волю Штиннес должен был опасаться такого подвоха, но появление на столе шипящей жидкости, которую британцы называют лаггером, легким пивом, устранило все его опасения. Он с неудовольствием скривил губы, но не стал ворчать ни на водянистое пиво, ни на что-нибудь другое.

Внутреннее убранство ресторана было типичным для таких мест: стены, оклеенные красными обоями, и темно-синий потолок с нарисованными звездами. Но еда была довольно приличной, с имбирем, перцем и другими специями помягче. Похоже, что Эриху Штиннесу она понравилась. Он сидел лицом к стене, рядом с ним расположилась Глория. И хотя он принимал участие в непринужденной беседе, его глаза непрерывно рыскали по сторонам в поисках работников нашего департамента среди посетителей или даже персонала ресторана. Так всегда поступала Москва. Имела наблюдателей за наблюдающими.

Мы говорили о книгах.

– Эрих интересуется Библией, – заявил я, не имея никаких других намерений, кроме как поддержать разговор.

– Это верно? – спросила она, повернувшись к Штиннесу.

Прежде чем он успел ответить, я объяснил:

– Он работал в свое время в 44-м отделе.

– А вы знаете, что это такое? – спросил он у Глории.

– Отдел КГБ, который занимается вопросами религии, – ответила она. Ее трудно было поставить в тупик, она хорошо изучила все по документам. – Но я не знаю точно, чем они там занимаются.

– Я могу рассказать тебе немного, чем они там занимаются, – ответил я, как бы игнорируя присутствие Штиннеса. – Они оскверняют могилы и малюют свастики на стенах синагог в странах НАТО. И западная пресса дает крикливые заголовки, спекулируя на нацистской угрозе, и таким путем заставляет некоторых избирателей голосовать за левые партии.

Я внимательно наблюдал за Штиннесом, станет ли он это отрицать.

– Иногда, – неохотно сказал он, – иногда.

Я отодвинул тарелку, а она взяла у меня тонкую хрустящую лепешку и начала ее надкусывать.

– Вы хотите сказать, что стали убежденным христианином?

– Нет, не стал. Но когда-нибудь я напишу книгу, где проведу сравнение средневековой церкви и марксизма-ленинизма.

Это был один из разговоров, какие ей нравились. Интеллектуальная дискуссия, а не светская болтовня, или служебные сплетни, или «жареные» факты из газеты «Экономист», которыми я ее снабдил.

– Например, – сказала она, слегка нахмурив брови.

Она выглядела очень юной и очень красивой в этом ресторанном тусклом освещении, а может быть, британское пиво оказалось более крепким, чем я ожидал?

– Средневековая церковь и коммунистическое государство стоят на четырех одинаковых заповедях, – объяснил он. – Первая и основная – это чистота духа: ищи чистый марксизм. Не трать свои усилия на поиски других вещей. Зарабатывать деньги – значит проявлять жадность, любовь – это похоть, красота – это суетность.

Он посмотрел на нас.

– Вторая. Коммунизм призывает служить государству, а христиане – церкви. И только во имя идеи, а не ради себя и своего успеха. Амбиции вредны, они результат грешной гордыни.

– Но вы не… – начала было Глория.

– Позвольте мне продолжить, – мягко остановил ее Штиннес.

Он просто наслаждался. Мне казалось, что я впервые вижу его по-настоящему счастливым.

– Третья. И церковь и Маркс отвергают деньги. Вложение денег и получение прибыли рассматриваются как смертный грех. Четвертое и самое главное совпадение в том, что христиане фатально отрекаются от земных радостей во имя рая после смерти.

– А коммунисты? – спросила она.

Он улыбнулся, не разжимая губ.

– Если они напряженно работают и отказывают себе в мирских удовольствиях, то, когда они умрут, их дети попадут в рай.

И он снова улыбнулся.

– Очень интересно, – сказала Глория с восхищением.

Уже совсем немного еды оставалось на тарелках. Я был сыт, и того количества карри, которое я съел, мне было более чем достаточно. А Глория взяла блюдо с цыплятами и разделила остатки между ним и собой. Штиннес взглянул на меня и, когда я отказался, поделил блюдо с рисом и баклажанами на двоих.

– Вы забыли пятую заповедь, – сказал я, когда они занялись уничтожением последней порции.

Они подняли головы и посмотрели на меня так, будто перед этим совсем забыли о моем существовании.

– Победу над плотью. И церковь и коммунизм провозглашают это.

Я говорил серьезно, однако Глория этого не приняла.

– Очень забавно, – сказала она, вытирая губы салфеткой, и добавила, обращаясь к Штиннесу: – А что, церковь была против капитализма? Я знаю, она не поощряла накопление капитала и ростовщичество, но ведь поддерживала торговлю.

– Вы не правы, – сказал Штиннес. – Средневековая церковь была против любого вида свободной конкуренции. Всем мастерам было запрещено совершенствовать свои орудия труда или изменять технологию с тем, чтобы получить преимущество перед другими. И свою продукцию они должны были продавать по установленным ценам. И церковь выступала против рекламы, особенно когда продавец сравнивал свои товары с другими, сделанными тоже в этой стране, и продавал их по той же цене.

– Это звучит знакомо, не правда ли, Бернард, – сказала она, чтобы втянуть меня в разговор, и посмотрелась в маленькое зеркальце, вынутое из сумочки, чтобы проверить, удалила ли она с губ остатки карри.

– Да, есть латинская поговорка – торговец никогда не будет угоден Богу, а я добавлю: и съезду партии тоже. Или съезду профсоюзов.

– Бедные торговцы, – сказала Глория.

– Да, – присоединился Штиннес.

Официант подошел к нашему столу и начал убирать тарелки. Он предложил нам очень большой выбор индийских сладких десертных блюд, но никто не захотел ничего, кроме кофе.

Штиннес подождал, пока стол не освободят совсем. И словно бы этот факт подсказал ему новую тему для разговора, он наклонился вперед, положил локти на стол и сказал:

– Вы спрашивали насчет паролей… радиокодов… двух имен для одного агента.

Он остановился, чтобы дать мне возможность его прервать, если я не хочу, чтобы Глория слышала этот разговор.

Я кивнул ему, чтобы он продолжал.

– Я вам сказал, что это невозможно. Или, по крайней мере, беспрецедентно. Но с тех пор я еще поразмышлял над этим…

– И?.. – сказал я после длинной паузы, во время которой официант ставил на стол кофе.

– Я сказал вам, что это нонсенс, а теперь мне кажется, что вы были правы. Есть одно направление разведывательного материала, к которому я не имел доступа. Это передавали из нашего радиоцентра, но прямо в Москву. Никто из моих людей даже не видел это.

– И это было необычным? – спросил я.

– Очень необычным. Но неверно было бы думать, что мы все это пропускали без внимания. Дело в том, что в Москве есть люди, которые пытаются сделать себе имя, работая в узкой сфере. И высшие руководители в Москве позволяют себе в тщательно выбранный момент внезапно выложить толстое досье нового материала. И когда умолкнут аплодисменты, оказывается, что они уже сидят на более высоком месте, которое заранее наметили.

– Как вы пришли к такому выводу?

– Материал держали отдельно, но он не получал высшего ранга секретности. Это могла быть очень хитрая задумка – такой материал привлекает меньше внимания. Люди, которые с ним работали, могли принять его за обычный рядовой служебный материал. Как я догадался обо всем этом? Он совершенно случайно попал ко мне на стол. Это было второго февраля прошлого года. Я запомнил дату, потому что это день рождения моего сына. Расшифрованные радиограммы попали ко мне на стол вместе со стопкой других материалов. Я начал знакомиться с ними и обнаружил материал с именем лондонского агента, которое мне было незнакомо. Я подумал, что это ошибка. То есть, что ошибся оператор, когда передавал для Лондона радиограмму, состоящую из групп по пяти букв в каждой. Оператор не часто допускает такие ошибки, но это бывает. И я вспомнил об этом только теперь, в связи с тем, что вы спрашивали меня об агентах с двумя кодовыми именами. Это будет для вас полезно.

– Возможно, – сказал я. – А что еще вы можете припомнить?

– Ничего. Кроме того, что это было достаточно давно и что это было связано с некими разведывательными акциями, которые ваши люди проводили в Западной Германии.

Он выжидательно взглянул на меня, но не увидел никакой реакции.

– Вы послали своих агентов проникнуть в вашу же установку для сбора информации. Был какой-то секретный отчет и масса электроники… Я ничего не понимаю в электронике, а вы?

– Тоже, – ответил я.

Длинное сообщение не могло быть ничем иным, кроме полного отчета для членов парламента, который появился на основе меморандума кабинета министров. Брет просматривал и подписывал этот отчет. Если московская копия меморандума прошла через руки Брета – а у меня есть свидетельство миссис Хогарт, что это действительно так, – тогда вполне естественно предположить, что и полный отчет тоже был представлен Бретом. Боже мой, это просто кошмар, даже если я и подготовлен к этому. Еще больше меня волновало то, что, когда убеждаешься в чем-то, надо искать противодействующие доказательства. Брет. Может ли это быть?

– А как тихо вы скрылись, – сказал Штиннес.

– Это все проклятый суп-пюре, он меня вывернул наружу.

Глория взглянула на меня. Она ничего не сказала. Просто начала рыться в своей сумочке, как бы разыскивая что-то, чего там нет. Неплохой способ показать, что разговор был ей совершенно не интересен. Может быть, мы сумели одурачить Штиннеса, но я в этом сомневался.