В Музее науки в это субботнее утро было тихо. Хихикающие, жующие, болтающие, дерущиеся батальоны школьников под присмотром своих бдительных учительниц осаждают музеи во все дни недели, но только не в уик-энд. Особенно, если по телевидению показывают футбольный матч.

Я был вместе с детьми и Глорией. Это стало уже привычным по субботам. Посещение одного из музеев на Саут-Кенсингтон, а затем обед в ресторане Марио на Бромптон-роуд. Потом она возвращалась к нам домой и оставалась у нас до вечера субботы, а иногда и до воскресного утра.

Авиационная галерея на верхнем этаже Музея науки была пуста. Мы стояли на верхнем ярусе, что позволяло видеть вблизи старые самолеты, подвешенные к потолку. Дети помчались вперед, где висел истребитель «Спитфайр», оставив меня и Глорию около покрытого пылью старого «Виккерса», на котором был совершен первый беспосадочный перелет через Атлантический океан. Мы не говорили с ней на служебные темы, но внезапно я сказал:

– Ты не знаешь, какой пропуск нужен, чтобы пройти в канцелярию кабинета министров и кое-что там узнать? Такие разлинованные пропуска светло-зеленого цвета с рамочкой для печати? Ты поняла, что я имею в виду?

– Да, – сказала она, наклоняясь над перилами, чтобы видеть детей.

– Имела ли ты когда-нибудь дело с канцелярией кабинета министров? С кем-нибудь оттуда?

– Время от времени мне приходится иметь с ними дело.

Она все еще не придавала значения этому разговору. Она включила наушники, чтобы послушать объяснения, записанные на пленку, и я ждал, когда они закончатся. Она предложила наушники мне, но я отрицательно покачал головой.

– Собирается дождь, – сказала она. – Мне надо было взять зонтик.

Она только что побывала у парикмахера, а дождь, как известно, лучший друг всех парикмахеров. Я посмотрел вдаль через огромные окна. Отсюда, поверх крыш, был виден Вест-Энд, западная часть города. Облака стали темно-синими, и в помещении накапливался сумрак. Огромные аэропланы отбрасывали темные тени.

Когда она сняла наушники, я снова спросил:

– Ты знаешь хоть кого-нибудь в канцелярии кабинета министров? Кого-нибудь, с кем я мог бы поговорить без официального разрешения?

– Ты хочешь прийти туда и начать расследование? – Теперь она встревожилась и повернулась ко мне, чтобы видеть мое лицо. – Я могу помочь. Но только если буду знать, чего ты хочешь.

Она улыбнулась. Эта ее привычка немедленно идти навстречу с наибольшей доброжелательностью всегда меня обезоруживала.

– Ладно, забудь это, – сказал я.

Я слышал, как дети топочут, сбегая по лестнице, и видел, как они скрылись под галереей. Билли спешил к авиационным двигателям. Он любил машины еще с тех пор, когда был совсем маленьким.

– Ну, конечно, я сделаю это. – Она обняла меня. – Я это сделаю для тебя. Это самая простая вещь в мире. Ну, посмотри на меня, дорогой.

– Да нет. Это глупая идея, – сказал я, отворачиваясь от нее. – Если они требуют пропуск, зачем же мне подвергать тебя опасности.

Канцелярия кабинета министров была для нас самым важным из правительственных департаментов. Они управляли нашей работой. Когда нашего ГД вызывают на ковер, то это ковер как раз этого департамента.

– А почему бы не пройти по обычным каналам? – спросила она и потрогала свои светлые волосы. Небо становилось все темнее, и уже начал накрапывать дождь. Было слышно, как капли стучат по стеклянным панелям крыши.

– Я же сказал, забудем все это!

– Не сердись. Я уже обещала, что сделаю это. Но только скажи мне зачем.

– Здесь не время и не место… И в любом случае я не собираюсь это обсуждать. Забудь.

Она снова обняла меня.

– Скажи мне зачем, Бернард. Ты бы и сам захотел знать, в чем причина, если бы такой разговор завел кто-то другой, разве нет?

Это было резонно. Но было чертовски трудно объяснить все это и не показаться в ее глазах сумасшедшим.

– Существует некий изъян в обороте материалов, который позволяет КГБ проникнуть в департамент.

Она коротко засмеялась. Прелестный смешок! Ее смех всегда заставлял меня снова и снова влюбляться в нее. Даже когда он был вот таким ироничным.

– Звучит ужасно по-чиновничьи. Я никогда не слышала, чтобы ты применял этот жаргон. Так говорит ваш мистер Крайер. А ведь ты таким образом хочешь сказать, что узнал от женщины, с которой встречался в Берлине, будто в вашем офисе есть кто-то чужой?

– Да, именно таким образом хочу это сказать.

– И ты поверил ей, Бернард? Чужой? Кто же это, по-твоему?

– Я ей не поверил. И все равно это надо проверить.

– А почему не доложить об этом мистеру Крайеру… Бог мой, ты же не думаешь, что этот человек и есть Дики Крайер, да?

– Та женщина не была источником достаточно высокого уровня. Простой радиооператор. Знает пароли и радиообмен. Даже если она сказала нам правду, может существовать и другая версия.

Глория все еще смотрела на меня, ожидая точного ответа.

– Нет, это не Дики, – сказал я. – Но с ним говорить об этом деле не следует. Дики не захочет быть втянутым во всю эту историю. Я пытался говорить с ним, но он ничего не хочет знать.

Конечно, она не может противиться искушению поиграть в шпионов. А кто вообще может этому противиться? Я, например, не могу.

– А если его безразличие просто прикрытие? – пыталась она как ребенок найти ответ на загадку.

– Нет, он слишком занят своими клубами, дорогими ленчами и женщинами, чтобы найти время для этой работы. Не может же он раздвоиться.

– А что, если?..

– Послушай, дорогая. Сколько раз ты приносила кучу работы для Дики, а он, даже не просмотрев бумаги, переправлял их мне?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Не смотри так разочарованно. Нет, это не Дики. Может быть, вообще никого нет.

– Но если все-таки кто-то есть, он должен быть в германском отделе?

– Да, я так думаю.

– Тогда это Брет, – быстро сказала она.

– Я же сказал, что, может быть, вообще никого нет.

– Но ты имел в виду Брета? Ты ведь хочешь пойти в канцелярию кабинета министров, минуя Брета. Ты хочешь его обойти.

– Пока что да.

– Но это абсурд, дорогой. Брет это… Ну, он…

– Он честный человек. Я это знаю. И все это знают. Я просто становлюсь больным, когда слышу, какой он достойный.

– А у тебя есть что-то еще, что указывает на Брета?

– Есть кое-какие небольшие факты. Один человек в Берлине вспомнил, что, когда Брет много лет назад приезжал туда, он вроде бы ликвидировал сеть, которая работала в русской зоне.

– И он на самом деле так сделал?

– Я не знаю.

Она снова обняла меня и прижалась головой к моей щеке.

– Не будь глупым, мой дорогой. Я знаю тебя очень хорошо. Ты должен все проверить дважды в архивах. Иначе просто нельзя. Ведь ты только что узнал об этом.

– Официальная версия состоит в том, что Брет выполнял программу денацификации согласно англо-американскому договору в верхах.

– И ты веришь, что Брет делал именно это?

– Брет был послан в Берлин, чтобы выполнить определенную работу. У меня нет доказательств, что он сделал что-нибудь не так, как надо.

– Но ведь на нем было много всяких мелких пятен?

– Это верно.

– А теперь еще и большое пятно?

– Почему ты так думаешь?

– Потому что не будь этого, зачем бы тебе стремиться поговорить с кем-то в канцелярии кабинета министров?

– Да, – ответил я. – Что-то происходит. Я заполучил один из наиболее секретных наших документов… Есть основания думать, что он попал сюда из Москвы.

– И ты его получил?

– Фотокопию.

– И не доложил никому в офисе? Это же опасно, Бернард! Даже я знаю, что за это ты можешь попасть в тюрьму.

– Кому я должен сказать?

– А это тоже указывает на Брета?

– Даже если и есть утечка информации, то не обязательно от наших людей. Бумаги иногда воруют, или они теряются случайно. Иногда они просто теряются и попадают на ту сторону.

– Если ты найдешь что-нибудь против Брета, то совсем нетрудно будет убедить Моргана. Он использует каждый пустяк, чтобы прижать его. Он ненавидит Брета, ты же знаешь. Они тут не найдут доказательства. Ты понимаешь это?

– Да, – ответил я.

– Морган хочет свалить Брета Ранселера.

– Да, но я не хочу помогать ему в этом деле. Я только хочу проследить эту линию, куда она ведет. Мне не нравится, когда документы из кабинета попадают в прессу. Но еще больше не нравится, когда они отправляются в Москву.

– Что же ты хочешь узнать?

– Хочу поговорить с кем-то, кто знает, как функционирует канцелярия кабинета министров. С кем-то, кто знает, как проходят там документы.

– Я знаю одну даму в их офисе. Она очень милая. И знает там всех. Нет никаких проблем. Она тебе все расскажет. Это будет гораздо легче, чем идти через канцелярию кабинета министров.

– Ты только посмотри, как Билли объясняет Салли устройство машины. Он выглядит как взрослый человек, правда?

– Конечно нет, – ответила она. – Просто очень хорошо, когда дети вместе.

– Нам не следует опаздывать к Марио, в субботу у него много народа во время ленча.

– Успокойся, Марио для тебя всегда найдет место, – сказала она. – Но не особенно увлекайся этой папарделлой. Полнеешь, дорогой.

Это был вопрос времени. Стремление переделать мужчину – это соблазн, которому ни одна женщина не может противиться. Я сказал:

– Да, папарделлу и с кроликом. Такое у них бывает только зимой. А если мы опоздаем, ничего не получим.

– Разве я сказала, что ты полнеешь? Я имела в виду, что ты просто становишься больше. Закажи себе две порции, Бернард. Мне нравится, когда мои мужчины большие.

Когда мы вышли из Музея науки, вовсю лил дождь. Днем в субботу здесь, на Эксибишн-роуд, никогда не бывает такси. Все они работают в Вест-Энде или обслуживают аэропорт, а то и просто берут выходные. Ресторан Марио был неподалеку, но мы вымокли, пока дошли.

Марио был, конечно, здесь. Он громко смеялся, шутил и делал массу таких вещей, которые не нравятся мне, когда их вытворяют в музеях дети. Мы всегда заходили к Марио поесть, хотя было бы вернее сказать «не всегда», а «часто». И тому была масса причин. Я знал Марио очень давно, и каждый в Лондоне его знал, а это новое помещение его ресторана было открыто, когда ушла Фиона. Я никогда не бывал здесь с ней, и меня не посещали тут невеселые воспоминания. И мне нравился Марио. Я помню, как Билли, совсем еще маленького, вырвало на отполированный кафельный пол ресторана и Марио обратил все в шутку и громко смеялся. Сейчас уже нет таких людей, как Марио, а если и есть, то они не содержат ресторанов.

Дети попросили заказать спагетти карбонара и цыпленка. Они всегда это заказывали. Глория считала, что всему виной мое плохое влияние. Надо выбирать разные блюда. Но я в ответ говорил, что они никогда мне не подражают. Например, не заказывают салат, как это всегда делаю я.

Когда я заказывал папарделлу, Глория не удержалась и сказала:

– Принесите ему большую порцию, он не ел два дня.

Лицо Марио осталось непроницаемым, а я сказал:

– Марио знает, что это неправда. Вчера у нас с Дики Крайером был здесь ленч.

– Ну и свинья же ты, – сказала Глория. – Говорил мне, что садишься на диету.

– Мне пришлось пойти. Это моя работа. И платил Дики.

Билли направился в туалет. Марио выписал из Мехико страшно дорогие писсуары, и Билли каждый раз, приходя сюда, не ленился лишний раз взглянуть на них.

Салли пошла с Марио выбрать авокадо для Глории. Она считала себя знатоком авокадо. И как только мы остались вдвоем, Глория спросила:

– Правда, что у Дики Крайера что-то с твоей золовкой Тессой?

– Я ничего не знаю, – ответил я вполне правдиво, хотя и не очень, все-таки Джордж мне кое о чем говорил. – А почему ты спрашиваешь?

– Я видела их в ресторане в Сохо, куда меня затянул отец, чтобы выспросить, почему я не ночую дома по уик-эндам.

– Это не могла быть Тесса. Она нигде не может есть, кроме как в «Савое».

– Не болтай. – Она хотела ударить меня ладонью по руке, но я успел ее убрать, и она довольно сильно ударила по столу. – Ответь мне. Это правда?

– А что тебе в тот вечер сказал отец? Мне он ничего не говорил.

– Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? – сказала она.

– А ты почему не отвечаешь на мой вопрос? – возразил я.

Она вздохнула.

– Я никогда не полюблю шпиона.

– Я не шпион, – ответил я. – Шпионскую работу давно бросил.

– Но ты никогда ничем другим не занимался, – сказала она.

Это была шутка. Но это была и не совсем шутка.

Вечером мы должны были пойти на обед к Джорджу и Тессе Косински. Но невозможно идти на званый обед, когда дождь превратил красивую прическу в крысиные хвосты. Это был особый случай – новоселье, и мы обещали быть. Однако Глория заявила, что не пойдет. Вот в такое неприятное положение мы попали в субботу вечером. Если бы моя жена Фиона попробовала так по-детски капризничать, я отверг бы все ее протесты категорически или, по меньшей мере, со злым сарказмом. Но Глория для меня была больше, чем дитя, и я находил, что все это и глуповато и забавно в одно и то же время. Как прекрасно быть такой молодой и, невзирая на весь ужас окружающего мира, плакать из-за испорченной прически. Как прекрасно, когда только один телефонный звонок и некоторая сумма денег, заплаченная в парикмахерском салоне на Слоун-стрит, могут вызвать такую вспышку радости.

И если бы мне сказали, что моя реакция отражает главную основу наших отношений, если бы мне сказали, что так бывает всегда, когда сорокалетний мужчина влюбляется в женщину, настолько молодую, что она могла быть его дочерью, я бы согласился. Меня все время это тревожило, и я спрашивал себя: может быть, такие отцовские тенденции не такая уж редкость. Может быть, они есть в каждом счастливом браке, а при такой любви, как наша, всегда.

Я все еще не то чтобы осторожно, но всегда тщательно выбирал места, куда брал ее с собой, и заранее думал о том, какие люди нам могут встретиться. У меня не было уж слишком большого выбора. Но человек, когда он оказывается без жены, многое узнает о своих друзьях. Когда моя жена ушла от меня в первый раз, мне казалось, что мои друзья и знакомые станут наперебой меня приглашать. Я слышал, что многие хозяйки дома жалуются, как трудно бывает отыскать «лишнего мужчину» для званого обеда. Но ничего такого не произошло, по крайней мере по отношению ко мне. Мужчины, оставленные своими законными женами, становятся вроде прокаженных. Как сказал один из моих друзей, люди считают, что разрушенный брак – это что-то вроде заразной болезни. Знакомые начинают вас избегать, поток приглашений иссякает, телефон молчит, а когда вы все-таки получаете приглашение, то чувствуете себя одиноким, потому что привлекательных юных дочерей в этот вечер как назло нет дома.

Прием у Косински по поводу новоселья был довольно занятным. Я подозревал, что Джордж и Тесса дали серию таких приемов и каждый устраивали по-разному. Но этот вечер, наверное, не был хуже предыдущих. Гости, как и угощение, были красивыми и очень богатыми. Еда – самая изысканная, а вина – редкими и старыми. Тесса была ослепительна и Джордж очень дружелюбен, подчеркивая тем самым, как он рад видеть меня вместе с Глорией. А может быть, то, что он видел нас вместе, устраняло все его подозрения насчет меня и его жены.

Квартира Джорджа в Мэйфэре была обставлена несколько экстравагантно, но с большим вкусом. Самой скромной частью обстановки был старый викторианский обеденный стол, который принадлежал еще бедным иммигрантам, родителям Джорджа. И теперь этот длинный стол, столь необходимый для большой семьи, был полностью раздвинут и позволял Джорджу выполнять роль радушного хозяина, предоставив каждому из шестнадцати гостей достаточно места для трех больших винных бокалов, множества массивных серебряных ножей и вилок и большой полотняной салфетки. Гости были забавной смесью, отражающей мир, в котором вращались Джордж и Тесса: лысый биржевой маклер, который, потягивая кларет, уронил в него свой монокль, сильно накрашенная актриса телевидения, которая ела только овощи, японский автомобильный дизайнер, который пил только коньяк, седовласая дама, которая выглядела старушкой, ела и пила все подряд и оказалась бесстрашным водителем в авторалли, младший офицер конной гвардии с молодой жизнерадостной девушкой и две девицы, владелицы кулинарной школы, которые прислали на этот вечер своего ученика, получившего приз, готовить блюда для Тессы.

Ни одна из женщин, даже великолепная Тесса, блистающая в своем зеленом гофрированном шелковом платье с бахромой, не могла сравниться с моей дамой. Волосы Глории были превосходны, на ней было жемчужное ожерелье и белое платье с низким вырезом, достаточно прилегающее, чтобы была видна ее изумительная фигура. Я весь вечер наблюдал, как она без всяких усилий очаровывала любого, и знал, что, вне всяких сомнений, я серьезно в нее влюблен. Как и все подобные приемы в Лондоне, и этот закончился довольно рано, и мы были дома и приготовились ко сну еще до полуночи. Мы не стали читать в постели.

Было совсем темно. На радио часы показывали всего три двадцать утра. Я совсем проснулся, но спал плохо. Снился томительно длинный сон, будто меня несло сильным течением по широкой тропической реке, – на далеких берегах можно было видеть пальмы, а я тонул в противной маслянистой пене. От этого я и проснулся.

– С тобой все в порядке? – сонно спросила Глория.

– Я в порядке.

– Я слышала, как ты кашляешь. Ты всегда кашляешь, когда просыпаешься ночью.

Она зажгла свет.

– Мне иногда снится все тот же сон.

– С тех пор, как убили этого парня, Маккензи?

– Может быть.

– Никакого «может быть». Ты же сам мне рассказал.

– Выключи свет. Со мной все в порядке. Я хочу спать.

Я старался уснуть, но безуспешно. Глория тоже не спала и спустя некоторое время спросила:

– Это все Брет? Ты беспокоишься о Брете?

– Почему я должен о нем беспокоиться?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Было темно. Очень хотелось курить, но я решил больше не начинать курить. Да и в доме не было сигарет.

– Ты не хочешь рассказать мне об этом?

– Не очень, – ответил я.

– Потому что я тоже могу оказаться предательницей?

Я рассмеялся:

– Нет, не потому. Ты же в департаменте каких-нибудь пять минут. Тебя недавно проверяли. А учитывая, что у тебя отец венгр, тебя проверяли особенно тщательно. Ты не можешь быть предательницей.

– Тогда скажи мне.

– Меморандум кабинета министров, который попал в Москву, был посвящен вопросам безопасности очень важных британских объектов в Германии. Премьер-министр интересовался степенью их защищенности, и кому-то пришла в голову блестящая идея попросить нас проникнуть туда с целью проверки, что мы в конечном счете и сделали, послав в Западную Германию своих людей. Операция «Витамин». В отчете говорилось, что должны быть приняты меры для повышения безопасности.

– Какие?

– Это была сумасшедшая идея, но говорят, что членам парламента доклад понравился: написан как приключенческий рассказ. И очень просто. Так, что даже политики смогли понять. У нас он никому, конечно, не понравился. И ГД тоже против него. Он сказал, что мы создаем опасный прецедент, и боится, что нас заставят тратить собственные ресурсы, чтобы проверять безопасность других наших заморских учреждений.

– И что же?

– Военная разведка, отдел МИ-5 пришел в ярость. Если все это и делается в заморских учреждениях, то, значит, мы наступаем им на пятки. Министерство обороны тоже обеспокоилось. Они говорят, что у них хватает хлопот по сдерживанию коммунистов и других протестующих элементов, а мы создаем им дополнительные проблемы. Они считают, что существование такого доклада само по себе уже подвергает безопасность риску. Что это чуть ли не инструкция для Москвы – как проникнуть на наши установки.

– И Брет подписал доклад об операции «Витамин»?

– Я этого не говорил.

Где-то в доме были сигареты, неначатая пачка «Бенсон энд Хеджис», которую кто-то забыл на столике в холле. Я положил их там же в ящик стола.

– А тебе и не надо ничего говорить.

– Ты понимаешь, почему это так важно? Моя жена, наверное, видела меморандум, но отчет составлен после того, как она перешла к ним. В Москве есть меморандум, но был ли там полный доклад? Вот что мы должны знать.

Она включила свет и встала с кровати. На ней была голубая ночная рубашка с кружевным верхом и шелковыми вставками.

– Хочешь чашку чая? Это будет быстро, через минуту.

Свет от лампы у кровати образовывал вокруг нее золотой ореол. Она была очень привлекательна и желанна.

– Разбудишь детей и Нэнни.

Может быть, мне поможет всего одна сигарета.

– Даже если доклад попал в Москву, это не обязательно вина Брета.

– Его ошибка или не его ошибка, но если доклад попал в Москву, то обвинят только его.

– Это не так.

– Нет, это так. Не совсем красиво, хочешь сказать? Может быть. Но это он тайно руководил с нашей стороны операцией «Витамин». Это он проник в их секретные сферы, и это может быть концом его карьеры в департаменте.

Черт побери, вспомнил я, сигареты пришлось отдать водопроводчику, который устанавливал обогреватель. У меня не было мелких денег.

Она сказала:

– Я все-таки приготовлю чай. Мне и самой хочется выпить чашечку.

Она стояла перед зеркалом очень близко от меня и смотрела на свое отражение, поправляя волосы и оглаживая смятую ночную рубашку. Она была тонкой и почти прозрачной, и свет легко проходил сквозь нее.

– Иди сюда, королева, – сказал я. – Мне сейчас не хочется никакого чая.