– Лес рубят – щепки летят. – Брет цитировал Штиннеса, но с полным правом мог отнести это и к утренней схватке с Морганом, и к тому, что может за этим последовать.

Мы сидели с ним в заднем салоне автомобиля «бентли», управляемого шофером, и мчались по скоростной полосе дороги, чтобы встретиться со Штиннесом.

– Это что, русская пословица? – спросил Брет.

– Да, – ответил я. – Но русские связывают ее с беззаконием, массовыми арестами и жестокостью Сталина.

– Черт побери, у вас энциклопедические мозги, Сэмсон, – сказал Брет. – А этот тип Штиннес просто мелкое дерьмо.

Я согласно кивнул и откинулся на спинку сиденья из настоящей кожи. Из соображений безопасности лица, принадлежащие к высшему руководству, должны были для деловых поездок пользоваться машинами из гаража, а единственная машина с водителем предназначалась для ГД. Но Брет Ранселер не придавал этому никакого значения. Белгрейвия – резиденция его семьи в Лондоне, основанная еще перед Первой мировой войной, – располагала достаточным числом слуг и автомобилей. Когда Брет получил высокий пост, и речи не было о том, что он может оставить свою привычку к изнеженной жизни. Он и не собирался садиться за руль.

– Вот так, – сказал Брет, дочитав записи последних бесед со Штиннесом, и спрятал напечатанные на машинке листы снова в кейс. Это чтение не привело его в хорошее расположение духа.

Бервик-Хауз, красивый старинный особняк из красного кирпича, был построен задолго до того, как этот строительный материал стал связываться с обликом более новых и вовсе ничем не примечательных провинциальных коттеджей. Это была попытка скопировать загородный дворец Рена, относящийся к восемнадцатому веку. И военное ведомство, к которому это здание перешло после Второй мировой войны, без всяких сомнений, было привлечено рвом, окружающим здание.

Сам дом не был виден с дороги, он становился заметным только после того, как автомобиль сворачивал возле указателя, на котором значилось, что этот дом принадлежит школе министерства социального обеспечения. Я полагал, что это название наиболее непривлекательно для обитателей Бервик-Хауз. У ворот вышла некоторая задержка. Мы проехали через наружные ворота и попали на замкнутую площадку, где находились устройства для проверки каждого въезжающего автомобиля. Они знали, что мы приедем, и черный сверкающий «бентли» Брета тоже был им хорошо известен, но они приступили к формальной процедуре. Тэд Рэйли захотел увидеть не только наши с Бретом удостоверения личности, но и нашего шофера Алберта. Тэд был пожилой человек, который когда-то работал у моего отца. Я его хорошо знал, но он не подал вида, что узнал меня.

– Хэлло, Тэд!

– Доброе утро, сэр! – Он был не из тех людей, которые злоупотребляют старыми знакомствами.

Тэд был капитаном сил безопасности в Берлине после войны. Он связался с дельцами черного рынка с Потс-даммерплац, и мой отец поспешил как можно скорее отослать его обратно. В Берлине Тэд время от времени приносил моей матери вестфальскую ветчину, и когда отец узнал, что Тэд крутится на черном рынке, он пришел в бешенство, потому что считал это попыткой как-то втянуть туда и нас. Теперь Тэд был совсем седой, но для меня он был все тот же мужчина, который, когда я был маленьким, каждую неделю отдавал мне свой рацион шоколада. Тэд Рэйли взмахом руки разрешил нам проехать. Другой человек открыл нам следующие ворота, а третий позвонил по телефону в проходную здания.

– Неотесанные мужики, – произнес Брет с таким видом, будто я должен записывать его высказывания и использовать их при следующих визитах.

– У них просто ужасная работа, Брет, – сказал я.

– Им бы надо поставить сюда военную полицию. Эти люди совсем спятили. Проверяют меня. Они прекрасно знают, кто я такой.

– Военная полиция уж очень похожа на копов, Брет. Они должны носить штатскую одежду и выглядеть как гражданские люди.

– Как раз вот эти и выглядят как гражданские люди, – сказал презрительно Брет. – Вы можете себе представить, как бы они справились с попыткой вооруженного вторжения на эту территорию?

– Но они, по крайней мере, надежны и не привлекают внимание жителей. Они все тщательно проверены, а Тэд Рэйли, их старший, это человек, за которого я мог бы поручиться жизнью. Самое главное, эти люди не берут взяток от репортеров и тайком пронесенного джина от заключенных. Конечно, они не смогут дать отпор вооруженному подразделению.

– Спасибо, что вы мне это объяснили, – саркастически заметил Брет. – Теперь я отношусь к ним гораздо лучше.

Он смотрел в окно, пока мы проезжали мимо небольших коттеджей, где жила охрана, и низкого серого здания, где иногда проходили совещания. Вид был унылым, как и всюду, где можно заметить колючую проволоку и охранную сигнализацию.

Мы переехали через ров по старинному мосту. И только когда автомобиль вырулил во двор, стало видно, в каком состоянии на самом деле находится это здание: словно в кинофильме – левое крыло немного больше фасада, поддерживаемого огромными деревянными подпорками. Эта часть дома сгорела дотла, когда пилот «люфтваффе» сбросил сюда весь груз зажигательных бомб, пытаясь облегчить поврежденный самолет и набрать высоту. Это ему не удалось, и через шесть миль его «хейнкель» рухнул на землю, сбив часть шпиля с деревенской церкви.

Лондонский Центр допросов был современным вариантом того, что раньше называлось лондонской окружной тюрьмой, где важные нацистские преступники ожидали суда, находясь в руках отдела по расследованию военных преступлений. Признаки тех дней еще не полностью исчезли. Кое-где виднелись остатки плакатов военного времени, и в подземных камерах, как мягко назывались карцеры, уцелели знаки, которыми узники отмечали дни заточения.

Когда мы появились, весь руководящий состав лондонского Центра допросов был уже в сборе. Без сомнения, это объяснялось тем, что делом начал заниматься лично Брет. Когда я приходил в этот дом, меня встречали и провожали обычным «хэлло» и скрипом пера при подписи, а Брет для них был весьма важной фигурой, так что и сам комендант, и его помощник находились на своих местах.

Комендант, громадный мужчина лет тридцати с тяжелой нижней челюстью, черными гладко причесанными волосами и тоненькими ухоженными усиками, напоминал Валентино в ролях подлецов. Как бы для довершения сходства, он курил сигареты в янтарном мундштуке. Как и его помощник, он был в черных брюках и белой рубашке с черным галстуком. Мне показалось, что они оба хотели бы одеть весь персонал в настоящую униформу, предпочтительнее с золотыми галунами.

Офис коменданта представлял собой большую комнату, отделанную панелями и с красивым камином. То немногое, что говорило о деловом назначении комнаты, был небольшой письменный стол в углу, две металлические полки для папок и картотека на подоконнике. Он предложил нам выпить что-нибудь, посидеть и поболтать, но Брет отказался.

– Дайте мне посмотреть, – сказал комендант, подходя к картотеке, и принялся перебирать карточки, будто этот Штиннес был не единственным, кто здесь содержался.

– Садов… А, вот он: Садов Николай.

Он вытащил из картотеки фотографию и бросил ее на стол жестом человека, выигрывающего партию в покер. На снимке был Штиннес, глядящий прямо в камеру. Поперек груди у него был номер.

– Обычно он называет себя Штиннес, – сказал я.

Комендант уставился на меня, будто видел впервые.

– Мы не позволяем людям, которые находятся у нас, всякие фантазии. Если дать им возможность использовать псевдонимы, они далеко зайдут.

Он положил сигарету и вытащил карточку из картотеки ровно настолько, чтобы можно было прочитать сделанную на ней от руки надпись, причем мизинец держал так, чтобы не потерять нужное место. Впрочем, этот прием известен всем, кто хоть когда-нибудь работал с картотеками.

– Когда его допрашивали последний раз? – спросил Брет.

– Мы дали ему потомиться несколько дней, – сказал комендант и улыбнулся. – Он что-то стал очень надоедлив.

– А что он сделал? – спросил Брет.

Комендант посмотрел на своего бородатого помощника, и тот ответил Брету:

– Он разорался на меня, когда я отбирал у него некоторые книги. Детская привычка показать свой нрав, не более того. Но надо было дать ему понять, кто здесь хозяин.

– Он заперт? – спросил я.

– Он изолирован в своей комнате, – ответил комендант.

– Мы попытаемся получить от него некоторую информацию, – терпеливо объяснил я коменданту. – Мы очень спешим.

– Вопрос жизни и смерти, да? – с едва скрытым сарказмом отозвался комендант.

– Совершенно верно, – ответил я, стараясь выдержать ответ в том же тоне.

Он снова закурил сигарету в янтарном мундштуке.

– Вот так и спешат всегда ваши люди, – сказал он, снисходительно улыбаясь, как обычно делают взрослые, участвуя в детской игре. – Но с этими вещами нельзя спешить. Сначала надо установить отношения между вами и заключенным. Только после этого можно рассчитывать на плодотворную работу.

Он сел на стул, который казался слишком маленьким для него, и положил ногу на ногу.

– Я все-таки попытаюсь. И, конечно, запомню, что вы сказали.

Он даже не посмотрел на меня. Глядя на Брета, сказал:

– Если вам нужно увидеть его, то пожалуйста. Но я бы предпочел, чтобы он оставался в своей комнате.

– Но там был врач, – напомнил своему боссу помощник коменданта.

– А, да! – Голос коменданта стал печальным, когда он возвращал карточки на место. – Он дважды отказывался от медицинского осмотра. Мы не могли этого допустить. Если с ним что-нибудь случится, ваши люди взвалят всю вину на меня. – Он широко улыбнулся. – Да и вы сделаете то же самое.

– Ну, а теперь какое положение? – спросил Брет.

– Врач соглашался провести осмотр только в том случае, если Садов согласится добровольно. Потому мы отложили это до следующей недели. Между тем мы до сих пор не имеем данных ни о его росте, ни о его весе и прочем.

Он взглянул на нас. Я надеялся, что и у Брета и у меня был достаточно озабоченный вид. Комендант продолжал:

– Для нас в этом нет ничего нового. Все это мы уже видели. К следующей неделе он придет в себя, и опасения исчезнут.

Брет сказал:

– Все это звучит так, будто вы состязаетесь с ним в силе воли.

– Я не состязаюсь с ним, – ответил комендант и улыбнулся, не разжимая губ. – Я здесь на службе. Задержанные делают то, что я говорю. И, конечно, я никому из них не позволю уклониться от медицинского обследования.

– Нам надо поговорить с ним, – сказал Брет.

– Я пойду с вами, – заявил комендант, поднимаясь со стула.

– В этом нет необходимости, – возразил Брет.

– Боюсь, что есть, – упорствовал комендант.

Я видел, как Брет становится все злее и злее, и сказал ему:

– Я не уверен, что уровень секретного допуска коменданта будет достаточен, если иметь в виду предмет нашего разговора.

У нас, конечно, не было заранее заготовленных вопросов, но Брет быстро уловил суть.

– Это совершенно верно, – сказал Брет.

Он повернулся к коменданту:

– Давайте выполнять правила, комендант. Из того, что вы сказали, следует, что Штиннес может найти повод и подать письменную жалобу. Если это случится, я должен буду проверить ваш уровень допуска.

– Допуска? – произнес комендант с негодованием.

Но когда Брет не дал ему никаких дополнительных пояснений, он тяжело опустился на стул, подвинул к себе бумаги и сказал:

– У меня много работы. Если вы уверены, что справитесь сами, то, пожалуйста, идите.

Я вошел в комнату один. Эрих Штиннес выглядел вполне довольным, насколько это возможно для человека, запертого в Бервик-Хауз и отданного на милость коменданта и его помощника. Я знал, какую комнату они выбрали для него. Она была на третьем этаже. Стены, покрашенные в кремовый цвет, картина, изображающая морское сражение, простая металлическая кровать. В этой комнате, разумеется, были подслушивающие устройства. А зеркало над раковиной было устроено так, что можно было снимать через него телекамерой.

Они заменили легкий хлопчатобумажный костюм, который он носил в Мехико, на более плотный английский. Он не совсем ему подходил, но выглядел достаточно хорошо. Его очки блеснули от света, идущего из окна, когда он повернулся ко мне.

– О, это вы! – сказал он, не выражая ни радости, ни разочарования от того, что меня увидел. Он продолжал стоять у окна.

Штиннесу было сорок лет. Он был худощавым, со славянскими чертами лица и умными быстрыми глазами за стеклами очков в золотой оправе. Его можно было принять за рассеянного профессора, но Садов, предпочитавший оперативное имя Штиннес, всего несколько недель назад был майором КГБ. Он был дважды женат, и его взрослый сын пытался поступить в Московский университет. Штиннес дезертировал и сразу освободился от надоевшей жены да еще получил четверть миллиона долларов за свои услуги. Для такого человека время ничего не значило, он был моложав, и он был русским. Только слабоумный мог предположить, что решение «дать ему несколько дней потомиться» произведет хоть какое-то действие. Я еще никогда не видел его таким отдохнувшим.

Я подошел взглянуть на его рисунки. Он, наверное, проводил у окна весь световой день. Здесь лежал справочник по птицам Британии с бумажными закладками во многих местах. Целая школьная тетрадь, исписанная его почерком, где тщательно описывались птицы, за которыми велось наблюдение.

«Определитель птиц» – это была первая книга, которую он попросил, как только прибыл в Бервик-Хауз. Он также попросил бинокль, но в этом ему отказали. Вокруг этого возникла дискуссия, на самом ли деле ему нужен бинокль, чтобы наблюдать за птицами, или есть другие причины. Но он на самом деле тратил много времени, зарисовывая птиц и делая заметки по поводу их пения.

Однако его наблюдения не ограничивались орнитологией. Он приколол лист бумаги к импровизированному мольберту, используя для этого полку, и изображал ландшафт, который наблюдал из окна своей комнаты. Бумага была оберточной, темного цвета, а рисовал он тупым карандашом и авторучкой.

– А я и не знал, что вы художник, Эрих… Перспектива совсем неплоха. А вот деревья не получились.

– Деревья всегда были для меня самым трудным, – признался он. – Еще при голых ветках ничего, а вот вечнозеленые изобразить очень трудно.

Он сделал еще несколько аккуратных штрихов, поправляя рисунок с деревьями, растущими на холме за деревней.

– Вам нравится? – спросил он, указывая на картину и не глядя на меня.

– Мне нравится, а вот тем, внизу, нет.

– Не нравится?

– Они думают, что вы компрометируете службу безопасности, изображая эту стену, ров и все такое.

– Тогда зачем они поместили меня на третьем этаже? Если вы не хотите, чтобы я видел через стену, зачем меня помещать наверху?

– Я не знаю, Эрих. И вообще это не моя идея держать вас здесь.

– Вы хотите поселить меня в четырехзвездочном отеле, я полагаю?

– Что-то в этом роде, – ответил я.

Он пожал плечами, показывая, что ни капли мне не верит.

– Я вполне доволен тем, что есть. Хорошая пища, теплая комната, я могу принимать ванну сколько захочу. Это лучше, чем я думал.

Это совсем не совпадало с тем, что Брет говорил о Штиннесе и его жалобах.

Без всякой подготовки я сказал:

– Они отпустили того мужчину-секретаря. Это политика: Бонн. У нас имелось достаточно доказательств, но это было политическое решение: отпустить. Мы также захватили и курьера. Сначала я думал, что это офицер связи, но оказалось, курьер.

– Как его зовут? – спросил Штиннес. Он все еще смотрел на картину.

– Это женщина, Мюллер. Вы ее знаете?

– Встречал однажды. Член партии, фанатичка. Я не люблю использовать таких людей.

Он показал мне затупившийся карандаш.

– У вас есть перочинный нож?

– Она радиооператор, – подсказал я ему.

Мне казалось, что он помнит некоторую часть информации, и я хотел ее получить. До сих пор он не подавал никакого повода сомневаться, что готов передать мне всю информацию, которой располагал.

– Правильно. Она была в Потсдаме на курсах. Там я ее и встретил. Она не знала, что я из руководства. Это ни к чему.

– Она работала вне Лондона, возможно, передавая материалы моей жены.

– Вы уверены?

Он взял у меня мой швейцарский армейский нож и тщательно затачивал карандаш.

– Если я буду точить карандаш лезвием от бритвы, то оно будет плохо брить. А они дают мне одно лезвие в неделю и старое забирают обратно.

– Тогда отпускайте бороду, – посоветовал я.

– Хорошая мысль. В нашей системе связь и оперативная работа полностью разделены. Поэтому я и не могу сказать со всей определенностью.

Он вернул мне нож и попробовал карандаш на краешке бумаги. Делая множество мелких штрихов, он еще больше заострял кончик грифеля. Потом снова занялся деревьями.

– С двумя кодовыми именами? – сказал я. – Один агент с двумя кодами? Может ли так быть?

Штиннес оставил картину и, нахмурившись, посмотрел на меня, пытаясь понять, чего я добиваюсь.

– Конечно, в системе связи есть свои внутренние правила и всякие сумасшедшие идеи, но я никогда не слышал о таких вещах.

– И сообщения продолжали поступать после того, как моя жена перешла на ту сторону?

Он улыбнулся. Это была грустная улыбка, не затронувшая его глаз.

– Это вам сказала та женщина, Мюллер?

– Да, так говорит она. – Я употреблял настоящее время, потому что ему не следовало знать, что эта женщина для нас потеряна.

– Она сошла с ума.

Он снова посмотрел на свою картину. Я промолчал, понимая, что он все помнит.

– О, у нее могло быть и больше материала, но операторы никогда не знают, где важный материал, а где рутинная чепуха. Эта Мюллер дурачит вас. Что она от вас хочет получить?

Он сделал деревья чуть повыше. Это пошло на пользу рисунку. Потом заштриховал стену чуть побольше.

– Подумайте, Эрих. Это важно.

Он посмотрел на меня.

– Важно? Вы по-прежнему пытаетесь убедить себя, будто есть еще один наш человек, глубоко внедренный в лондонский Центр?

– Я просто хочу знать.

– Вы хотите сделать себе имя. Вы это имеете в виду?

Он посмотрел мне прямо в глаза и взъерошил волосы. Свет из окна образовал нимб вокруг его головы.

– И это, конечно, тоже, – признал я.

– Мне бы сказали… – Он потыкал острием карандаша по ладони, как сапер, отыскивающий мины, и повторил: – Если бы существовал другой хорошо замаскированный агент в лондонском Центре, мне бы сказали об этом.

– А что, если Мюллер имела регулярную связь прямо с Москвой?

– Это вполне возможно. Но они должны были мне сказать. Я был старшим в Берлине. Я должен был знать.

Он прекратил играть с карандашом и спрятал его в карман.

– Мюллер хотела пустить вас по кругу. Я советую вам отбросить все предположения об агенте КГБ в Лондоне. Такие подозрения только на руку Москве.

– У вас здесь есть что читать?

– У меня есть Библия, – ответил он. – Они мне дали Библию.

– И вы читаете Библию?

– Она меня всегда интересовала, а читать по-английски мне полезно. Я начинаю думать, что христианское учение имеет много общего с марксизмом-ленинизмом.

– Например?

– Бог – это и есть диалектический материализм. Христос – это Карл Маркс. Церковь – это партия. Пролетариат – это избранник, а второе пришествие – это революция.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– А как могут соответствовать всему этому небеса и ад? – спросил я.

Он задумался на минуту.

– Небеса – это золотой век социализма, естественно. Я думаю, что ад – это капитализм.

– Браво, Эрих!

– Вы же знаете, я был в отделе 44-м.

Отдел 44-й ведал в КГБ вопросами религии.

– Это есть в вашем деле, – сказал я. – Вы ушли в неудачное время, Эрих.

– Из-за Польши, вы хотите сказать? Да, человек, который вел отдел 44-й, теперь уже генерал. Но для меня никогда не открывалась такая карьера. Они пропихивали бы впереди меня менее опытных людей. Если бы я остался там, я был бы сейчас лейтенантом. Так принято в России.

– Так принято повсюду, – ответил я. – Вам хватает Библии?

– Было бы неплохо иметь еще несколько книг.

– Посмотрю, что мне удастся сделать, – сказал я. – И подумаю, как переместить вас в более комфортабельное место, но это потребует времени.

Я вынул из кармана пять маленьких пачек манильских сигар. Они ужасно пахли, и я решил не давать ему шанса закурить их, пока не уберусь из комнаты.

– Который час?

Он протянул ладони обеих рук. В этом жесте не было юмора, была только презрительная издевка.

– Зачем вы ему сказали, что Бонн распорядился отпустить этого человека? – Брет был недоволен. Он стоял в комнате для прослушивания с наушниками в руках. – Это же сверхсекретно, Бернард. Мы потратили столько сил, чтобы уберечь это от газет.

В темной небольшой комнате еле-еле размещалось радио- и телевизионное оборудование. Но сегодня там были включены только подслушивающие аппараты, соединенные с третьим этажом.

– Может, вы и уберегли это от газет, но каждый репортер знает об этом, и не подумайте, что Москва так уж озадачена. Это улица с двусторонним движением, Брет. Штиннес заполнял собой определенное место.

– Вы должны были нажать посильнее. Я вас потому и взял, чтобы поскорее продвинуть допрос.

– Я и помогу. Но я не специалист по допросам и не берусь сразу все изменить после нескольких глупо проведенных недель. Здесь надо действовать мягко. Дайте мне забрать его отсюда и установить с ним хорошие рабочие отношения.

– Далеко сюда добираться, – пожаловался Брет, кладя наушники на шкаф и выключая свет. – Мне еще надо многое сделать сегодня вечером.

– Я же говорил вам. Но вы сами настояли, чтобы ехать со мной.

– Я никогда не мог предвидеть, что вы натворите, если вас предоставить самому себе.

С неба пробивался лишь один лучик света, и лицо Брета находилось полностью в тени. Он засунул руки в карманы брюк, поэтому его темное пальто из тяжелого сукна было распахнуто. Его агрессивный вид, одежда и освещение делали ситуацию похожей на кадр из какого-то старого гангстерского фильма.

– Тогда я удивлен, что вы пригласили меня сегодня поработать с вами, – сказал я.

Он смотрел на меня, думая, стоит ли обременять себя правильным ответом, а потом все же ответил:

– В германском отделе нет никого, кто мог бы сравниться с вами по части работы в качестве полевого агента. У вас великолепное мышление, несмотря на недостаток воспитания. По большинству вопросов, которыми занимается германский отдел, вы находите неофициальный источник информации и часто достаете материал там, где этого не добьется никто другой. Вы прямолинейны и пишете свои отчеты точно и по делу, а не так, чтобы каждый увидел в них то, что он хотел бы увидеть. Мне это нравится.

Он сделал паузу и подогнул ногу так, будто у него вдруг заболело колено.

– С другой стороны, вы помещаете себя и свои личные проблемы впереди проблем департамента. Вы чертовски неотесаны, и я не нахожу – в отличие от других – ничего забавного в ваших едких замечаниях. Вы не признаете субординацию и надменны. Вы эгоистичны, безрассудны и вечно выражаете недовольство.

– Вы правы, Брет. Вы читаете мои мысли.

Говоря это, я старался понять, почему Брет обошел молчанием и то, что Штиннес говорил об этой Мюллер, и ту мою мысль, что КГБ имеет другого агента в лондонском Центре. Может быть, он думал, что это был лишь мой способ выведать что-то у Штиннеса.