Мне казалось, что я чем-то похож на Штиннеса. Он был холоден и сдержан, и я думал о нем как о ком-то, кто напоминает меня самого. Его отцом был русский солдат из оккупационных войск в Берлине, и он вырос среди немцев, точно так же, как и я. Я чувствовал, что он похож на меня еще и потому, что наши пути пересеклись в Восточном Берлине в тот день, когда я его арестовал. Я говорил ему, чтобы он переходил к нам, успокаивал насчет обращения с ним и лично сопровождал его из Мехико в Лондон. Я уважал его профессионализм, и это отражалось на моих мыслях и поступках. Но на самом деле он мне не нравился, и это тоже определяло мое отношение к нему. Я так и не смог полностью понять, почему он имеет такой успех у женщин. Какого дьявола они в нем видят? Женщин всегда привлекает решительность и мужская сила, организаторские способности и особый вид самоуверенности. У Штиннеса всего этого было в изобилии. Но у него вовсе не было других качеств, свойственных дамским любимцам: он был лишен яркости, юмора, не умел рассказывать удивительные истории и делать такие вещи, которые напоминали бы женщинам тех, кого они когда-то любили. У него не было теплых человеческих чувств, из-за которых так легко попасть в любовную историю и так трудно из нее выбраться. Он никогда не осуждал своих поступков, не допускал ошибок, – только холодный взгляд, точный расчет и непроницаемое лицо. Казалось, что и свою работу он выполняет особенно хладнокровно. Для такого бабника, как он, было бы вредно, если бы отчаявшиеся женщины разбивались о него в щепы, как о скалу.

Но нельзя было не видеть в этом на первый взгляд инертном теле большого запаса динамической энергии. Штиннес обладал незаурядным актерским мастерством. Оно имело почти гипнотическую силу, когда он пользовался им, словно включая лазерный луч. Такая же бессердечность свойственна великим голливудским звездам, определенным политикам-идеалистам, а еще чаще жестоким комедиантам, которые заставляют публику смеяться над своими неадекватными шутками.

Я не думал так о Брете Ранселере, который как личность был полной противоположностью. Брет не был профессионалом с тяжелым взглядом, как у Штиннеса. Брет никогда не смог бы работать полевым агентом, и не только потому, что у него был плохой немецкий, а просто из-за того, что он не смог бы вынести лишения и дискомфорт. И еще Брет не смог бы стать полевым агентом по той причине, из-за которой не преуспели многие американцы: он любил быть на виду. Брет был стадным животным, которое жаждало, чтобы его замечали. Стремление не бросаться в глаза, воспитываемое в европейском, еще не так давно феодальном обществе, не свойственно американцам.

Похоже, у Брета с тех пор, как его оставила жена, было бесконечное число женщин, но его способность очаровывать была понятна даже для тех, кому это недоступно. Несмотря на свой возраст, он был физически привлекателен, щедр в трате денег и вращался в хорошем обществе. Он любил хорошую еду и вино, музыку и кино. И он делал все те вещи, которые богатые люди всегда знают, как делать: он умел ходить на лыжах и стрелять, ходить под парусом и ездить верхом и получать столик в переполненных ресторанах. Я понимал разницу между мной и Бретом, восхищался его упорством и другими качествами, тем более что при всем этом он не был бессердечным аппаратчиком. В известные моменты он мог быть неформальным и доступным, в отличие от многих членов высшего руководства. Но главное достоинство Брета состояло в его уникальном, американском таланте гибкости, стремлении сделать работу, чего бы это ни стоило. Это вызывало доверие к нему, и все-таки наступил момент, когда у меня возникли смутные сомнения в его лояльности.

У Брета Ранселера был выдающийся вперед подбородок и все необходимые для героя фильмов черты лица. Как и большинство американцев, Брет был сконцентрирован на своем весе и здоровье, а его одежда была такой, что все английские коллеги считали ее неприемлемо иностранной. Все высшее руководство лондонского Центра, кончившее в свое время привилегированные школы, тратило массу денег на дорогие костюмы, рубашки ручной работы и ботинки с Джермин-стрит, но они носили все это с показной небрежностью, которая была неотъемлемой частью их снобизма. Настоящему англичанину тут и не надо стараться, это просто часть его существа. А вот Брет Ранселер старался. Но Брет принадлежал к семье, генеалогия которой восходила до самой войны за независимость, и – что еще более важно – у него были деньги, много денег. А при любой разновидности снобизма деньги все-таки были козырной картой, если, конечно, уметь ее разыграть.

Когда я пришел, Брет уже сидел у себя в офисе. Он всегда начинал работу очень рано, это была еще одна американская черта. Его ранние приезды на работу и точность в проведении совещаний вызывали всеобщее восхищение, но я не сказал бы, что он положил начало новой традиции. В это утро была назначена встреча со мной, Дики Крайером, человеком генерального директора – ГД – Морганом и Бретом Ранселером в его офисе. Но когда я прибыл вовремя, благодаря немецкому воспитанию, делающему людей неестественно пунктуальными, Моргана еще не было, а Дики вообще еще не появлялся в своем офисе, и я оказался с Бретом наедине.

Офис Брета Ранселера помещался на верхнем этаже здания. Сидя за столом, можно было видеть ту часть Лондона, где находятся парки: Сент-Джеймс, Грин-парк, сады Букингемского дворца и Гайд-парк. Все они вытянулись в линию, образуя длинный зеленый ковер. Летом это был изумительный вид. Но даже сейчас, зимой, когда все затянуто дымом из печных труб и ветви деревьев голы, смотреть на все это было куда приятнее, чем на стеллажи моего кабинета, забитые папками с делами.

Брет работал. Он сидел за столом, читал бумаги, стараясь сделать так, чтобы весь остальной мир признал их значение. Его пиджак от костюма с торчащим из нагрудного кармана накрахмаленным льняным платочком был аккуратно повешен на спинку стула, и было похоже, что он специально для этого и держал в офисе стул. На Врете был серый галстук и рубашка с монограммой, расположенной так, что ее было видно даже при застегнутом жилете. Жилет, конечно, был расстегнут и рукава рубашки закатаны.

Его офис был отделан по его собственному вкусу – это было одной из привилегий для лиц, принадлежащих к высшему руководству. Я помню, какая возникла суматоха, когда Брет пригласил к себе декоратора. Много всяких возражений тотчас возникло у службы внутренней безопасности, которой представилось, что придут большие бригады людей в белых халатах с отбойными молотками, подмостками и ведрами краски. А на самом деле появился один вежливый бородатый мужчина в куртке из хлопчатобумажной материи и в рубашке с цветочками. Впрочем, чтобы провести его через пост у входа, тоже потребовалось немало времени.

Но результат был налицо. Центром кабинета стал огромный письменный стол, специально заказанный в Дании и отделанный хромом, черной кожей и стеклом. На полу лежал серый палас, а стены тоже были окрашены в серый цвет, но двух оттенков. Для посетителей стоял длинный мягкий диван, а для самого Брета кресло, отделанное так же, как и стол, на нем он мог поворачиваться и качаться. Теоретически считалось, что всю недостающую цветовую гамму создаст одежда посетителей. И пока весь в пестром дизайнер работал в кабинете, эта теория полностью оправдывалась. Но Брет был монохромной фигурой и смешивался с красками декора, как хамелеон, хотя настоящий хамелеон принимает окраску окружающей среды только тогда, когда напуган.

– Я хочу поговорить о Штиннесе, – объявил он, когда я вошел к нему в кабинет.

– Слышал, они хотят повесить его на вас! – сказал я.

Он улыбнулся в ответ на эту попытку продемонстрировать осведомленность.

– Никто не повесит его на меня, старина. Я просто хочу завершить все это дело с допросами Штиннеса.

– Ну, это было бы прекрасно, – сказал я, посмотрев на часы. – Я что, пришел слишком рано?

Мы оба понимали, что я говорю это с целью навредить Дики Крайеру и Моргану. Но он подхватил мои слова:

– Остальные опаздывают. Они всегда опаздывают, черт побери!

– Начнем? – спросил я. – Или я пойду выпить чашку кофе?

– Оставайтесь на месте, вы, умник. Если вы уж так сильно хотите кофе, я распоряжусь, и вам подадут сюда.

Он нажал кнопку на белом телефоне и сказал что-то, глядя в дальний угол кабинета отсутствующим взглядом.

Принесли кофе для четверых, и Брет тут же разлил его по чашкам с таким расчетом, чтобы к приходу Крайера и Моргана их кофе остыл. Это было похоже на детскую месть, но, видимо, это было единственное, что мог сейчас придумать Брет. Пока я пил кофе, Брет смотрел в окно, а потом окинул взглядом свой стол. Он был подвижный человек и, несмотря на свое поврежденное колено, любил делать движения боксера, ошеломленного сильным ударом. Он обошел вокруг стола и присел на его краешек, взяв свою чашку кофе. Это была поза, демонстрирующая его доверительность. В таких позах любят фотографироваться для журнала «Форбс» председатели больших компаний.

Остальные двое так и не появились, хотя, пока мы в молчании пили кофе, прошло уже минут десять.

– Я видел вчера Штиннеса, – нарушил наконец молчание Брет. – Не знаю, чем они там занимаются в этом чертовом Центре, но они не смогли его настроить на сотрудничество с нами.

– А где они его держат, в Бервик-Хауз?

– Да. А вы знаете, что этот так называемый лондонский Центр допросов имеет места заключения в такой чертовой дали, как Бирмингем?

– Они вплоть до последнего времени использовали одно место в Шотландии, пока ГД не сказал, что довольно тратить время на поездки туда и сюда.

– Этот Штиннес совсем не прост. Пока он только выдвигает требования. Он говорит, что скажет нам то, что собирается сказать, только после того, как мы пойдем ему навстречу. Первое требование – это перевести его куда-нибудь. Комендант – тот самый, который вам так не нравится, этот Роттер – докладывал, что Штиннес даже угрожает побегом.

– Ну, а как бы вы себя чувствовали, если вас обречь неделю за неделей быть запертым в Бервик-Хауз? Он обставлен как ночлежка, а единственное развлечение там – прогулки по садику, зажатому со всех сторон стенами, на которых масса сигнальных датчиков. И каждый из них можно включить, прежде чем они прикажут вам убираться снова в комнату.

– Это звучит так, будто вы уже побывали там в заключении, – сказал Брет.

– Там – нет, но в похожих местах приходилось.

– И вы не посадили бы его туда?

– Посадил бы его туда? – Я не смог удержаться от улыбки, так чертовски смешно это было. – Вы не присматривались к людям, которые работают в лондонском Центре допросов? Вы знаете, откуда они набирают свой штат? Большинство там – уволенные работники знаменитой таможни Ее Величества и Акцизного департамента. Этот жирный тип, который теперь официально именуется комендантом, – остановите меня, Брет, если вы начнете так сильно смеяться, что это вам навредит, – этот тип взят из налогового управления в Вест-Хартлпуле. Нет, я бы не посадил этого несчастного подонка в Бервик-Хауз. Я бы даже Сталина туда не посадил.

– Ну хорошо, – сказал Брет равнодушно.

Он соскользнул с края стола и распрямил спину, словно она у него затекла.

– Я не думал об этом слишком уж много, Брет. Но если я хочу кого-то расположить к сотрудничеству, я должен поместить его в такое место, где он будет чувствовать себя хорошо. Например, в апартаменты Оливера Месселя в отеле «Дорчестер».

– В самом деле, да? – Он понимал, что этим я хочу уязвить не кого-то, а его.

– И знаете, что еще, Брет? Содержать его в «Дорчестере» для налогоплательщиков гораздо дешевле, чем в Бервик-Хауз. Сколько у них там сейчас охраны и служащих?

– А как мы помешаем ему удрать из «Дорчестера»?

– Ну, Брет, может быть, он и не захочет убегать из «Дорчестера» таким же способом, как из Бервик-Хауз.

Брет наклонился вперед, словно стараясь получше меня рассмотреть.

– Я вас внимательно выслушал, но не могу понять, насколько вы сами верите во всю эту чепуху? – сказал он.

Я не ответил. Тогда Брет продолжал:

– Что-то я не помню, чтобы мне приходилось слышать от вас такие советы, когда в Бервик-Хауз содержали Джайлса Трента. Вы были одним из тех, кто говорил, что ему надо не давать курить, а одеть его надо в пижаму маленького размера без пуговиц и в залатанный халат без пояса.

– Это стандартная практика по отношению к тем, кого мы допрашиваем. Боже мой, Брет, вы же знаете, для чего это делается. Чтобы они себя неудобно чувствовали. Это не моя идея, так принято уже давно.

– Значит, Штиннесу полагаются апартаменты Оливера Месселя, а Трент не должен иметь даже пуговиц на пижаме? Вы мне это хотите сказать?

– Но Штиннес не пленник. Он перешел к нам добровольно. Мы должны учитывать это и заботиться о нем. Чтобы он чувствовал себя нормально и давал нам полную информацию.

– Может быть.

– К тому же Штиннес – профессионал… Он был полевым агентом, а не писакой, как Трент. И Штиннес знает свою работу сверху донизу. Он прекрасно знает, что мы не собираемся вырывать ему ногти или пытать электрическим током. Мы ведем с ним эту игру, а он совершенно спокоен.

– Вы обсуждали этот вопрос с Дики?

Я пожал плечами. Брет знал, что Дики и слышать не хотел о Штиннесе, и сам позаботился, чтобы об этом знали все.

– Нет смысла угощать остывшим кофе, – сказал я. – Если вы не возражаете, я возьму чашечку Дики?

Он подвинул ко мне кофе и сказал, глядя на дверь:

– Похоже, что к этому моменту так ничего и не удалось добиться.

– Он не говорит вообще ничего?

– В первые две недели все шло нормально. Старший из тех, кто вел допрос, Лэдбрук, бывший коп, знает свое дело. Но он совсем не понимает нашу специфику. Он работал так, как привык, зная, что арестовать Штиннеса в Берлине было очень трудно. Но Штиннес разочарован, Бернард. Он в унынии после медового месяца.

– Постойте, Брет, одну минуту.

Я схватился за голову, как бы припоминая что-то важное.

– «Медовый месяц» и «уныние после медового месяца»… узнаю чудесные слова… это Хемингуэй или Шелли? Какой великий мастер слова сказал вам, что Штиннес находится… Как это?.. «в унынии после медового месяца»? Мне надо записать, а то я вдруг забуду. Если бы я мог включать такие слова в свои отчеты, я был бы теперь уже ГД, генеральным директором.

Брет смотрел на меня, сердито покусывая губу. Он разозлился на меня, но еще больше на себя, потому что повторил всю ту ерунду, которую ему дал лондонский Центр допросов, чтобы скрыть свою некомпетентность.

– Но что нам делать теперь? Официально он находится в распоряжении лондонского Центра допросов.

– Я знаю, Брет. И вы снова мне говорите, как важно, чтобы я допрашивал его с максимальной лояльностью, иначе министерство внутренних дел поднимет шум, чтобы его передали в Пятый отдел военной разведки.

– Верно, – сказал Брет. – Но не сосредоточивайтесь на том, насколько вам это не нравится. Вы и есть единственный человек, который может работать со Штиннесом. И это правда.

– Ерунда, – ответил я. – Если министерство внутренних дел затребует его уже сегодня, то все равно на бумажную волокиту уйдет определенно месяца три, а если мы умышленно затянем это, то и все пять месяцев.

– Не совсем так. Я могу назвать вам трех или четырех человек, которых передали Пятому отделу через две или три недели после того, как они попали в Англию.

– Я говорю о переписке, Брет. До сих пор мы как правило не обращали на это внимания, потому что обходились без этого. Но сама переписка занимает не менее трех месяцев.

– Не буду с вами спорить. Я догадываюсь, что с того места, где вы сидите, вам лучше видно, что такое переписка.

– О, конечно, лучше.

Он посмотрел на часы.

– Если они не появятся к девяти, нам придется перенести разговор на более позднее время. У меня назначена встреча в конференц-зале в девять сорок пять.

Но только он произнес эти слова, как в дверях показались Дики Крайер и Морган, оживленно переговаривающиеся с этакой нарочитой дружелюбностью. Мне было крайне неприятно их шумное появление, потому что я ненавидел Моргана, как никого другого в нашем учреждении. Морган был единственным лицом, чья манера демонстрировать свое старшинство причиняла мне прямо-таки физические страдания.

– А что случится, если я доставлю тебя домой позже полуночи? – говорил Дики таким тоном, будто люди вокруг уже отсмеялись над парой его шуток. – Ты превратишься в тыкву или еще во что-то?

И они оба загоготали. Может быть, он говорил вовсе не о Тессе, но сама мысль, что у нее могло что-то быть с Дики Крайером и Джордж страдал от этого, причиняла мне боль.

Не говоря ни слова, вместо приветствия Брет указал пальцем на кожаный диван, и оба послушно уселись. Это встревожило их, и Дики даже сделал движение, означающее, что он готов извиниться за опоздание. У Моргана была с собой голубая папка. Он положил ее на колени, вытащил оттуда бумагу и приготовил тонкий золотой карандаш. Дики раскрыл кейс с застежкой «молния», который он привез из Лос-Анджелеса, и вытащил оттуда толстую пачку разных бумаг. Было похоже, что кейс у него служит ящиком для поступающих бумаг. Я предполагал, что он сейчас же использует их против меня, как он обычно это делал. Но он пропустил момент и начал их перебирать, демонстрируя, насколько серьезно подготовился к деловому разговору.

– У меня скоро начнется важная встреча, поэтому не будем отвлекаться на ваши представления и приступим к делу, – сказал Брет. Он достал листок с перечнем вопросов и, надев очки, прочитал все это нам.

Брет взял ведение встречи в свои руки. Он был здесь несомненно старшим, но при этом побаивался тех двоих. Всем была хорошо известна коварная тактика Моргана, который, используя свою близость к ГД, манипулировал людьми. Что касается Дики Крайера, то Брет уже не раз пытался убрать его из германского отдела и неизменно получал отпор. Наблюдая, как развязно ведет себя Дики с Морганом, я понял причину скованности Брета.

– Если вам надо уйти, Брет, мы можем перебраться в мой кабинет и там закончить дело, – любезно предложил Морган.

У него было очень бледное пухлое лицо с маленькими глазками, словно две ягоды смородины были воткнуты в рисовый пудинг. Он говорил с сильным монотонным уэльским акцентом. Я думаю, что он всегда пытался производить впечатление старательного мальчика.

– Кто теряет время? – сказал Брет, элегантно игнорируя попытку Моргана его уколоть. – Я более чем уверен, что мы сумеем закончить все в отведенное время.

Это было обычное совещание, где решались второстепенные вопросы работы наших немецких точек. У них были финансовые затруднения, которые сложно было урегулировать ввиду повышающегося курса немецкой марки. Брет надел очки, чтобы следить за повесткой дня, и повел совещание с головокружительной скоростью, невзирая на отступления, которые затевал Дики, и на вопросы Моргана. Когда все было закончено, Брет поднялся.

– Я принял приглашение ГД понаблюдать за допросом Штиннеса, – объявил он, хотя к этому времени все присутствующие в комнате, а может быть, и все в этом здании уже знали об этом. – И я хочу попросить Бернарда помочь мне.

– Но это невозможно! – вскричал Дики с быстротой реакции рассерженной кошки.

Дики немедленно увидел невеселую перспективу делать что-то в германском отделе в мое отсутствие, вместо того чтобы свалить все на меня, а самому отыскивать, что бы еще вписать в свой счет расходов.

– У Бернарда невпроворот работы. Мне некем его заменить.

– У него будет время и для другой работы, – холодно ответил Брет. – Я только хочу, чтобы он мог меня проконсультировать. У него есть мысли, которые мне нравятся.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, но я не мог понять, чем была вызвана эта улыбка.

Морган сказал:

– Когда я предлагал нашу помощь, я не имел в виду кого-то из высшего руководства. Но и не из технического персонала, как Бернард.

– А я и не знал, что именно вы мне что-то предлагали, – хладнокровно парировал Брет. – Мне кажется, что ГД все еще управляет департаментом.

– Сорвалось с языка, Брет, – примиряюще промолвил Морган.

– Бернард единственный человек, который может решить проблему, возникшую со Штиннесом у Центра допросов.

Здесь Брет явно переместил акценты. Проблемы со Штиннесом останутся проблемами Центра допросов, а не Брета. Зато если я допущу какую-нибудь ошибку, то ее припишут мне.

– Но это невозможно, – настаивал Дики. – Я не хочу выглядеть несговорчивым, но если это указание самого ГД, я готов пойти и объясниться с ним.

В переводе это означало, что если Брет не отменит указания, то Морган сделает так, будто отмена исходила от самого ГД.

– Решайте свои вопросы, Дики, за счет временной помощи, – сказал Брет. – В этом частном случае все согласовано. Я вчера говорил об этом с ГД в Клубе путешественников. Я встретил его там случайно, но это был подходящий случай поговорить о наших текущих делах. ГД сказал, что я могу брать кого захочу. Однако на самом деле я не уверен, что не сэр Генри первым назвал имя Бернарда.

Он взглянул на часы, улыбнулся всем нам и снял очки: похожие носит коп, который регулирует движение. Потом встал, поднялись на ноги и Дики с Морганом.

– Надо идти. Следующее совещание действительно очень важное, – сказал Брет.

Словом, не такое, как то, которое он теперь покидал. Оно и в самом деле не было столь уж важным.

Теперь была очередь Моргана метнуть колкость.

– Но есть одна или две вещи, которые вы не предусмотрели, – сказал он, и его уэльский акцент стал еще более заметным. – Наше обоснование задержки Штиннеса выглядит в глазах общественного мнения так, будто мы это делаем только для того, чтобы проанализировать возможную неудачу Бернарда. А как мы объясним появление Бернарда в Бервик-Хауз в качестве одного из официальных лиц, участвующих в расследовании?

Брет вышел из-за стола, и мы все оказались стоящими совсем рядом. Брет словно лишился дара речи. Он медленно опускал рукава рубашки и все свое внимание уделил вдеванию в манжеты золотых запонок. Казалось, он был застигнут врасплох такими возражениями.

До этого момента я не высказывался относительно своего вступления в команду Брета Ранселера. Но теперь настало время объявить о своей точке зрения хотя бы в целях самосохранения.

– Эта ложь понадобилась вам, Морган, только затем, чтобы доказать, что Штиннес – ваша проблема. Я никогда ни с кем не советовался о нем и не вижу, какие оперативные решения должны быть приняты, чтобы поддержать вашу совершенно необоснованную и неправдивую версию.

И здесь Брет подхватил мою подачу.

– В самом деле, почему Бернард должен притворяться ничего не знающим, чтобы вытащить вас из этой дыры? Бернард единственный, кто понимает Штиннеса. Он знает реальное положение вещей, как никто из нас. И не надо, чтобы хвост вилял собакой, а?

Это «а?» было адресовано Моргану, которому явно отводилась роль хвоста.

– ГД будет недоволен, – припугнул нас Морган.

Он поправил галстук. Жест был нервный, как и взгляд, который он бросил в сторону Дики. Но того уже не было на прежнем месте. Дики сидел на кожаном диване и очень сосредоточенно собирал и пересчитывал вынутые из кейса бумаги, которые ему так и не понадобились при разговоре. Эти бумаги он принес с собой, чтобы показать, как он перегружен работой. А теперь они помогли ему вдруг оказаться занятым и избежать необходимости вступить в разговор.

Брет подошел к стулу, где аккуратно висел пиджак, и некоторое время был занят, надевая его. Он защелкнул запонки и поправил галстук.

– Я говорил с ним об этом деле, Морган, – сказал Брет и глубоко вздохнул.

До этого момента он был сдержан и спокоен, но сейчас был близок к тому, чтобы взорваться. Я знал эти признаки. Не повышая голоса, Брет сказал:

– Я никогда не хотел брать на себя ответственность за дело Штиннеса. Вы знаете это лучше, чем кто-либо другой, потому что именно вы были в числе тех, кто навязывал мне его. Но я сказал «о’кей» и начал работу.

Брет снова глубоко вздохнул. Все это я уже видел раньше. Ему даже не надо было делать эти вздохи, потому что у нервного наблюдателя и так создавалось впечатление, что он вот-вот набросится на собеседника с кулаками.

Он сказал, тыча указательным пальцем в грудь Моргану:

– Если вы начнете все это раскручивать, я оторву вам яйца. И не появляйтесь здесь с этими написанными инструкциями, которые составляет наш старик. Единственное, чего вы добьетесь, так это того, что я их брошу вам обратно. Это не та работа, которая помогает сделать карьеру. Вы поймете это, Морган, если постараетесь.

– Успокойтесь, Брет, – мягко проговорил Дики, на миг отрывая взгляд от бумаг и стараясь не попасть под горячую руку Брета.

А Брет по-настоящему рассвирепел. Это было нечто большее, чем обычная волна раздражения, и я никак не мог понять, что еще могло стоять за всем этим. Его лицо дернулось, и губы зашевелились, будто он хотел сказать еще что-то, но передумал. Он похлопал пальцами по нагрудному карману пиджака, проверив, положил ли очки, и вышел из комнаты, не обернувшись и не посмотрев ни на кого из нас.

Морган был потрясен вспышкой Брета. Он уже видел взрывы темперамента Брета и раньше, но они – и я тоже это знал – заканчивались не так, как сейчас. Дики все еще перебирал бумаги и сохранял свой нейтралитет. Этот раунд был за Бретом, но он выиграл его только по очкам, а Брет не был таким дураком – или таким уж американцем, – чтобы думать, будто пара хороших ударов в корпус решит матч в его пользу против этих двух профессионалов. Выиграть в лондонском Центре один небольшой аргумент у этой мафии выпускников привилегированных школ было все равно, что нанести хороший удар по тяжелому кожаному тренировочному мешку. Видимый эффект невелик, а через несколько мгновений мешок качнется обратно и может сбить вас с ног.

После ухода Брета наступило молчание. Я чувствовал себя как Золушка, зависящая от воли двух жестоких сестер. Как бы подтверждая это, Дики передал мне бумаги, которые на самом деле оказались «входящей» почтой, сказал, чтобы я просмотрел их и доложил ему после обеда. Потом Дики взглянул на Моргана и сказал:

– Что-то Брет не в себе последнее время.

– Это вполне объяснимо, – отозвался Морган. – У бедняги Брета неприятности. Он не может оправиться после того, как вышел из экономического исследовательского комитета.

– Ходят слухи, что после отставки Фрэнка Харрингтона Брет займет место в Берлине.

– Вы сами об этом поговариваете, Дики, – ответил Морган. – ГД никогда не пошлет в берлинское отделение человека, с которым трудно работать. Вы хотите, чтобы Брет оказался в Берлине?

Так вот оно что! Было совершенно ясно, что намерен Дики получить от Моргана. Но теперь я понял, что Морган хочет иметь взамен. Дики пробормотал что-то невнятное, вроде того, что будущее покажет, стараясь таким образом избежать прямого ответа на вопрос, который Морган будет тщетно ему задавать снова и снова.