Кай

Ловлю вибрацию телефона на холодном стекле тумбы. Экран светится в полумраке коридора.

«Док».

Блядь.

Именно сейчас. Когда у меня в груди трещина. А по спальне разлит солёный запах её слёз.

Поднимаю трубку, прижимаю к уху. Молчу.

– О, живой, – голос Дока как ледяной скальпель в стерильном лотке. – Уже думал, ты свою последнюю картину написал.

– Говори, – тихо говорю я. Смотрю на дверь в спальню. Из-за неё доносятся тихие всхлипы. Режут по живому.

– С твоим пациентом проблемы.

Внутри всё замирает. Пациент. Брат Мышки.

– Какие?

– Ну, знаешь… – Док тянет, наслаждаясь паузой. Слышно, как он что-то перекладывает, звенит стекло. – Обычный послеоперационный бунт организма. Кровотечение внутреннее. Не критичное, но… паренёк не железный. Кровопотеря приличная.

Я закрываю глаза. В Висках стучит. Мысль возникает быстрее, чем я успеваю её поймать: Она не переживёт. Не переживёт, если он сдохнет. Не после того, что было. Не после этих слёз.

А я не хочу видеть её разбитой.

– И что? Перелей ему, – бросаю, пытаясь сохранить ровный тон.

– О, гений! – Док фальшиво восхищённо присвистывает. – А я и не подумал. Только вот незадача: группа у него редкая. АВ отрицательная. У меня такого запаса нет. В городе – тоже. Заказ из центра – минимум сутки. У него, считай, часов восемь, не больше.

Пауза повисает тягучая, как кровь.

– Хотя… – Док продолжает, и в его голосе появляется едва уловимая змеиная нотка. – У тебя же уникум, Художник. Первая отрицательная. Всем подходит. Как раз то, что доктор прописал. В смысле – я прописал.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Он просит мою кровь. Для её брата.

Мысль дикая, абсурдная. Часть меня в том пацанёнке. В том, ради кого она готова на всё, даже умереть. Значит, с какой-то стороны, спасая его, она будет спасать и меня?

– Ты серьёзно? – выдавливаю я.

– Абсолютно. Ты же не хочешь, чтобы твой главный художественный проект впал в необратимую кому горя и страданий? – Док говорит легко, но каждое слово колет иглой. – Кровь, это просто жидкость, Кай. Ты не мало её пролил. А тут… шанс пролить с пользой. Для будущих… э-э-э… шедевров.

Чёртов циник прав. Если Тим умрёт, Дарина… сломается окончательно. Исчезнет, оставив после себя только оболочку. А мне нужна она. Вся. Со своей яростью, слезами. Со своей… жизнью.

Мне нужна её улыбка.

– Сколько? – спрашиваю скорее по привычке.

– Не смертельно для тебя. Но для него шанс.

– Еду.

– Умный мальчик, – док шёлкает зажигалкой. Говорит с зажатой сигаретой во рту: – Только побыстрее. И, Худохник…

Его тон на секунду теряет насмешливую лёгкость. Становится плоским, металлическим.

– …не устраивай по дороге выставок. Мне потом убирать.

Я отбиваю звонок первым. Сбрасываю мокрые джинсы вместе с бельём. Подхватываю их и её вещи из ванной.

Достаю из шкафа тёплый спортивный костюм – толстовка и штаны. Натягиваю.

Вываливаю на мороз, захлопывая дверь. Блокирую всё на смарте. Из дома теперь не выбраться. Хотя я уверен, что она не будет даже пытаться. Не в таком состоянии.

Вещи швыряю в бак, поливаю горючим, кидаю спичку.

Пусть полыхает. Так же как всё у меня внутри.

Я ведь чуть не угробил того щенка. А теперь благодарен ему за то, что сучонок ещё держится. Борется, хватается за жизнь, не сдаётся. И теперь – я его спаситель. Получается, долг жизни выплачен?

Сажусь в машину, завожу мотор. Бросаю последний взгляд на дом. Тихий. Спокойный. Не живой, как всегда. Бетон, стекло, минимализм. Но где-то внутри – тепло. Она.

И всё меняется. Мне хочется сюда вернуться.

«Я вошью себя в твою жизнь, Мышка. Стану её частью. И частью тебя тоже».

Клиника Дока пахнет так, будто здесь моют смерть щелочью и хлоркой. Свет слишком яркий, льётся с потолка холодными потоками. Я захожу внутрь, и дверь с мягким шипением закрывается за мной, отрезая от мира.

Док уже ждёт. Стоит, прислонившись к стойке медсестры, в белом халате поверх чёрной водолазки. В руке – пластиковый контейнер. Он смотрит на меня так, будто я интересный экспонат под стеклом.

– Время – кровь, Художник. Твоя, если конкретно. Пошли.

Он уходит вперёд не проверяя, иду ли я за ним. Мои шаги по кафелю почти не слышны. Как и его.

– Мне пришлось за тобой подчистить, а это не входит в мои обязанности, знаешь ли, – недовольным тоном произносит он, пока мы идём по коридору. Входим в процедурный кабинет.

– Сколько? – мой голос чуть сиплый.

Да, вопрос простой. И всегда в деньгах. За деньги этот добрый доктор Айболит сделает всё. Даже мусор вынесет и улыбнётся на прощанье.

Док подходит к столу, берёт ручку. Рисует на бумажке каракули. Протягивает её мне.

На смятом рваном уголке от какого-то документа сумма. Смотрю на неё. Пересчитываю нули.

– Мне кажется, ты что-то путаешь, Док, – я поднимаю на него взгляд.

– Правда? – наигранно удивляется он. – Я так не думаю.

– Тут должно быть на один ноль меньше.

– Торговаться удумал, Художник? – прищуривается Док.

Он достаёт из нагрудного кармана халата сигарету. Засовывает себе в рот и хмыкает.

– Может мне отключить пацана от аппаратов жизнеобеспечения и...

– Хорошо, – я вздыхаю. – Я заплачу.

Вот же… змея медицинская. Хренов старый уроборос. Знает, на что давить и куда кусать.

– И ещё сотку сверху докинь, – хмыкает он, прикуривая.

– А это за что?

– За потраченные нервные клетки, – он кивает на кресло. – Садись.

Док работает молча, быстро, без лишних движений. Жгут, спирт, холодное прикосновение иглы. Острое, но знакомое ощущение укола. Я смотрю, как алая струйка моей крови бежит по прозрачной трубке. Выходит из меня, чтобы войти в него.

Док что-то бормочет под нос, проверяя капельницу. Потом отходит к раковине, снимает перчатки.

Он поворачивается и протягивает мне контейнер. Внутри лежит разбитый смартфон в силиконовом чехле.

– Телефон пацанёнка. Внутри… кое-что интересное. Я его разблокировал. Посмотришь потом. Аким в курсе, если что. Ладно, отдыхай.

Док выходит из процедурной. А я открываю контейнер и достаю телефон. Заряд на исходе, но мне хватит.

Я листаю мессенджеры. Нахожу чат. «Дор». Последнее сообщение от Тима: «Всё чисто. Вечеринка в разгаре. Ничего подозрительного». Отправлено минут за пятнадцать до моего прихода.

Я прокручиваю вверх. Фото. Аудиозаписи. Отчёты. Чистые, сухие, информативные. Тим – глаза и уши Дора. Шестёрка. Стукач. Докладывал о всём, что происходит на сборищах низшего звена «фермы». О пьянках, о разговорах, о мелких правонарушениях.

Дор. Настоящий сын Ректора. Приёмный брат Акима. Вернее, это Аким приёмный в семье ректора. Не суть. Тим работал на Дора. А значит, против Акима.

В моей голове складывается пазл. Вечеринка. Аким пришёл разобраться с крысой, которая пыталась шантажировать его. А там, среди всего этого дерьма, оказался ещё и стукач его брата. Маленький, незаметный пацан, который всё слышал и обо всём докладывал.

Я невольно усмехаюсь. Какой же всё-таки ебаный цирк.

Но эта информация… пахнет большими проблемами.

Через полчаса я свободен. Мотор ревёт, из динамиков льются слова песни Victim – Cold in May. Подпеваю им, ловя вайб с моей Мышкой и мной.

Останавливаюсь у торгового центра. А через минуту я уже в магазине.

Мне нужно что-то простое. Чёрное платье из мягкого трикотажа. Спортивный костюм – серый, неброский. Носки. Потом подхожу к стойке с бельём.

Мозг отказывается работать. Размеры. Какие, на хуй, размеры? Я вспоминаю её грудь в своей ладони. Маленькая, аккуратная. Изгиб бёдер… Беру наугад. Чёрное и белое. Никаких кружев.

На кассе девушка бросает на меня странный взгляд. Улыбаюсь ей в ответ, и она тут же тушуется, краснея. Вот всегда всё так просто со всеми. Только с Дариной почему-то нет.

Кидаю пакеты на заднее, завожу движок. В груди странное, щемящее чувство. Будто я только что совершил что-то важное. Не убил, не сломал. Купил ей одежду. Чтобы ей было комфортно и тепло. Чтобы она была в чём-то своём. Вернее в том, что купил ей я.

И в этом есть тихий кайф. Он совсем не похож на адреналин после работы. Но приятно.

Дом встречает тишиной. Впрочем, как и всегда.

Я направляюсь в спальню, но замираю возле двери в ванную. Оттуда доносится шум воды.

Так быть не должно.

Сердце подпрыгивает и бьётся о рёбра. Чёрт.

Вхожу в собственную ванную весь напряжённый, как перед делом. Под душем, на кафельном полу, сидит она. Вода льётся на неё ледяной струёй. Её кожа отдаёт синевой, она вся дрожит.

– Твою мать, – вырывается у меня.

Я бросаю пакеты. Срываю с себя толстовку. В два шага оказываюсь рядом, выключаю воду. Звук резко обрывается, и в тишине слышно только моё сердце, бьющееся в горле.

Я подхватываю её на руки. Повязка на локте тут же промокает от мокрых волос.

– Глупая, – шиплю я, но в голосе мелькает паника. – Заболеть хочешь?

Я несу её в спальню. Она невесомая, и холодная как сосулька. Стягиваю с себя оставшуюся одежду. Залезаю под одеяло, притягиваю её к себе, прижимаю всем телом. Кожа к коже. И накрываю нас обоих одеялом, создаю пещеру, кокон из тепла.

И начинаю греть. Руками тру её спину, бёдра, плечи. Дышу на её шею, в лицо. Зажимаю её ледяные ступни между своими голенями. Обвиваю её полностью, пытаясь стать для неё печкой.

Её тело понемногу оттаивает. И вместе с теплом приходит дрожь. Сначала мелкая, потом сильнее. Её зубы начинают стучать. Она втягивает воздух со звуком, похожим на всхлип.

– Да, вот так, – я прижимаю её ещё крепче. – Дрожи. Грейся. Я с тобой.

Я с ней. И я не отпущу. Никогда. Даже если придётся греть её так всю оставшуюся жизнь.