Утро после той ночи было странным. Я проснулся первым — привычка, въевшаяся в кровь за годы выживания. Арина спала между нами, разметав светлые волосы по подушке, приоткрыв губы, доверчиво прижавшись к Димкиному плечу. Во сне она выглядела совсем ребёнком — беззащитным, невинным, несмотря на всё, что мы с ней делали несколько часов назад.

Я смотрел на неё и чувствовал то, чего не ожидал. Не просто собственничество, не просто похоть. Что-то другое. Нежность? Привязанность? Глупость какая. Мы похитили её для дела, для акций её папаши, для игры. А теперь…

— Не спится? — Димка открыл глаза и сразу посмотрел на меня. Мы всегда чувствовали друг друга.

— Думаю, — ответил я тихо, чтобы не разбудить Арину.

— О чём?

— О ней. О нас. О том, что дальше.

Димка усмехнулся, осторожно высвободил руку из-под Арининой головы и сел на кровати. Она что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок, поджав ноги к животу. Такая маленькая, такая хрупкая.

— Дальше — акции, — напомнил Димка, но в его голосе не было прежней уверенности. — Надо звонить отцу. Он ждёт новостей.

Я кивнул. Мы осторожно встали, накинули халаты и вышли в коридор, оставив Арину спать. В соседней комнате, оборудованной под кабинет, стоял телефон — защищённый, с шифрованием, для разговоров, которые никто не должен слышать.

Димка набрал номер, включил громкую связь. Я сел рядом.

— Ну? — голос отца — жёсткий, сухой, безэмоциональный — раздался из динамиков. — Что у вас?

— Мы взяли девку, — сказал Димка. — Соколова Арина, дочь Артёма Соколова. Сидит в подвале, как договаривались.

— Отлично, — в голосе отца мелькнуло удовлетворение. — Выставляйте требования. Акции «Сокол-Строя» в обмен на дочку. Срок — неделя. Если не согласится — начинайте присылать части тела.

Я внутренне содрогнулся. Части тела. Аринины. Той, которая сейчас спала в нашей постели, доверчиво прижимаясь к подушке.

— Отец, — начал я осторожно, — может, не надо так жёстко? Она хорошая девочка, не заслужила…

— Заткнись, — оборвал отец. — Ты там не для того, чтобы жалеть. Ты там для дела. Забыл, кто ты и откуда? Забыл, что с нами сделали эти ублюдки? Все они одинаковы. Особенно такие, как Соколов — из бывших, которые наворовали в девяностые, а теперь строят из себя честных бизнесменов. Его дочка — разменная монета. Не больше.

— Мы поняли, — быстро сказал Димка, видя, что я готов спорить. — Сегодня свяжемся с ним.

— Свяжетесь. И запомните: никакой жалости. Это работа. А когда получите акции — девку можно убрать. Чтобы следов не осталось.

У меня похолодело внутри. Убрать. Арину. Которая смотрела на меня вчера такими глазами, когда кончала. Которая шептала «пожалуйста» и «ещё». Которая пахла цветами и чем-то тёплым, домашним.

— Отец, — снова начал я, но Димка наступил мне на ногу под столом.

— Мы поняли, — повторил он. — Сделаем. Отбой.

Он нажал отбой, и мы несколько секунд сидели молча. Потом я повернулся к нему.

— Ты что творишь? — прошипел я. — Убрать? Ты слышал? Он хочет её убить!

— Я слышал, — спокойно ответил Димка. — Но это не значит, что мы будем делать.

— А если он узнает?

— Не узнает. Мы что-нибудь придумаем. Спрячем её, скажем, что убили, а сами оставим. У нас есть связи, есть возможности.

Я смотрел на брата и видел в его глазах то же, что чувствовал сам. Нежелание терять Арину. Привязанность, которая возникла из ниоткуда и пустила корни глубже, чем мы могли предположить.

— Ладно, — выдохнул я. — Но сначала надо поговорить с Соколовым. Может, он согласится на обмен, и тогда…

— И тогда отец всё равно захочет её убить, — закончил Димка. — Чтобы не оставлять свидетелей. Ты же знаешь его методы.

Я знал. Знал лучше, чем хотелось бы.

— Значит, будем импровизировать, — подвёл итог я. — Звони Соколову. Прямо сейчас.

Димка набрал номер, который мы раздобыли заранее. Трубку взяли почти сразу — видимо, у таких людей, как Артём Соколов, телефон всегда под рукой.

— Слушаю, — голос уверенный, властный, с лёгкой хрипотцой.

— Артём Соколов? — Димка говорил спокойно, деловито. — У нас ваша дочь. Арина. Хотите её получить живой и невредимой — отдадите акции «Сокол-Строя». Все. Переоформите на нас. Срок — неделя.

Пауза. Я затаил дыхание, ожидая реакции. Обычно такие разговоры проходят по одному сценарию: угрозы, мольбы, обещания заплатить больше. Но то, что мы услышали, заставило меня оцепенеть.

— Акции? — переспросил Соколов, и в его голосе не было ни страха, ни гнева. Только… насмешка? — Вы серьёзно? Из-за этой дуры?

— Что? — вырвалось у Димки.

— Слушайте сюда, мальчики, — голос Соколова стал жёстким, презрительным. — Эта девка сама вляпалась. Сама пошла на свидание с кем-то, сама села в машину. Я её предупреждал: не доверяй никому, особенно всяким проходимцам. Но нет, она же взрослая, она же всё знает. Так что теперь сама и расхлёбывает.

Я не верил своим ушам. Это отец. Родной отец говорит о своей дочери.

— Вы не поняли, — вмешался я, выхватывая трубку у Димки. — Мы убьём её, если не получим акции.

— Убивайте, — равнодушно ответил Соколов. — Мне плевать. У меня ещё двое детей от другой жены. Послушных, умных, не проблемных. А эта… — он хмыкнул. — Знаете, сколько я денег в неё вбухал? Частные школы, универ, машина, шмотки. И что в итоге? Она даже замуж нормально выйти не может — нос воротит от приличных парней. Так что убивайте, ребята. Сделайте мне одолжение.

Я онемел. Димка рядом со мной побелел как мел.

— Вы… вы серьёзно? — выдавил он.

— Абсолютно. Акции мои вы всё равно не получите. Они заложены, переписаны, защищены. А дочка… — короткая пауза. — Скажем так, это был неудачный эксперимент. Так что если хотите — оставляйте себе. Трахайте, убивайте, делайте что хотите. Мне всё равно.

— Но она же ваша дочь! — вырвалось у меня.

— Была, — поправил Соколов. — До того, как начала позорить моё имя. А теперь — просто баба, которая сама выбрала свою судьбу. Так что не тратьте моё время. И её не тратьте — сразу пристрелите, чтобы не мучилась. Или придумайте что-нибудь поинтереснее. Мне без разницы.

Он отключился. Я стоял с трубкой в руке, глядя на Димку, и не мог произнести ни слова. В голове не укладывалось. Родной отец — и такое равнодушие. Такое презрение. Такая жестокость.

— Твою мать, — выдохнул Димка, проводя рукой по лицу. — Твою мать, Лёха. Ты слышал?

— Слышал, — ответил я глухо. — Он сказал…

— Я знаю, что он сказал.

Мы стояли и смотрели друг на друга, не зная, что делать. План рухнул. Акции мы не получим. Арина оказалась никому не нужна — даже собственному отцу. И теперь мы остались с ней один на один, и ответственность за её жизнь легла на нас.

— Что будем делать? — спросил Димка.

— Не знаю, — честно признался я. — Не знаю.

И вдруг услышал звук. Тихий, сдавленный всхлип. Из коридора.

Мы обернулись одновременно. В дверях, прислонившись к косяку, стояла Арина. Голая, в одной простыне, накинутой на плечи. Бледная как смерть. Глаза огромные, полные слёз, губ дрожат.

— Арина… — начал я, делая шаг к ней.

Но она отшатнулась, как от удара.

— Он сказал… — прошептала она, и голос срывался. — Он сказал, что я могу сдохнуть? Что ему плевать? Что я… позор?

— Арина, послушай, — Димка тоже двинулся к ней, протягивая руки. — Не бери в голову. Он просто…

— Не подходите! — закричала она, и в этом крике было столько боли, что у меня сердце разрывалось. — Вы всё слышали? Вы всё это специально? Чтобы я поняла, что мне некуда идти?

— Нет! — я шагнул быстрее, но она уже развернулась и побежала.

Босиком по холодному полу, в одной простыне, развевающейся за спиной, она мчалась к выходу из дома. Я бросился за ней, Димка следом.

— Арина, стой!

Но она не слушала. Выскочила в дверь, и я увидел, как простыня зацепилась за ручку, сорвалась, обнажив её тело. Арина даже не заметила — побежала дальше, в лес, в темноту.

Ночь. Лес. Октябрь. Холод. Босая, голая, обезумевшая от горя.

— Димка, фонари! — крикнул я, вылетая за ней.

Мы бежали по мокрой траве, по корням, по колючкам. Я видел впереди белое пятно — её тело, мелькающее между деревьями. Она бежала быстро, отчаянно, не разбирая дороги.

— Арина, вернись! Ты замёрзнешь! Ты поранишься!

Никакой реакции. Только всхлипы, которые ветер доносил до меня.

Я бежал, спотыкаясь, проклиная темноту и свою глупость. Надо было сразу сказать ей. Надо было объяснить, что нам не плевать. Что она нужна. Что мы не отдадим её ни отцу, никому.

— Арина! — заорал я что было сил. — Остановись! Мы не причиним тебе вреда! Мы… мы любим тебя!

Это слово вырвалось само. Я даже не думал, что говорю. Но когда оно прозвучало в ночном лесу, я понял: это правда. Чёрт возьми, это чистая правда.

Она споткнулась о корень и упала. Я подбежал, упал рядом на колени, схватил её в охапку. Она билась, царапалась, кричала:

— Пусти! Ненавижу! Всех ненавижу!

— Тише, тише, — я прижимал её к себе, пытаясь согреть. — Я здесь. Мы здесь. Никуда не отпустим.

Подбежал Димка с фонарём и курткой. Мы вдвоём закутали её, прижали к себе, согревая дыханием, руками, телами. Она дрожала так сильно, что зуб на зуб не попадал, но уже не вырывалась. Только плакала навзрыд, уткнувшись мне в грудь.

— Зачем? — шептала она сквозь слёзы. — Зачем вы меня вернули? Ему плевать, всем плевать…

— Нам не плевать, — Димка гладил её по голове, по спутанным волосам. — Нам не плевать, маленькая. Ты теперь наша. Помнишь? Навсегда.

— Но вы же… вы хотели меня убить, — всхлипнула она. — Я слышала… про части тела…

— Это отец хотел, — сказал я жёстко. — А мы — нет. Мы никогда бы не сделали тебе больно. Никогда.

Она подняла на меня глаза — красные, опухшие, но в них уже не было только отчаяния. Там теплилась надежда.

— Правда?

— Правда, — ответили мы хором.

Я подхватил её на руки и понёс обратно к дому. Димка светил фонарём, придерживая куртку, чтобы не слетела. Арина обвила руками мою шею и прижалась щекой к груди.

— Холодно, — прошептала она.

— Сейчас согреемся, — пообещал я. — Дома согреемся.

Домой. Я сказал «дома». И это слово прозвучало правильно.

Мы внесли её в комнату, уложили в кровать, укутали одеялами. Димка принёс горячий чай, я растирал её ледяные ноги. Она смотрела на нас и молчала. Потом вдруг спросила:

— А что теперь? Если папа не отдаст акции… если он правда меня бросил… Что со мной будет?

Мы переглянулись.

— Ты останешься с нами, — ответил Димка. — Если захочешь.

— А если не захочу?

— Захочешь, — я взял её за руку. — Потому что мы тебя не отпустим. И потому что ты сама этого хочешь. Признайся.

Она долго молчала, глядя на наши руки, сжимающие её ладонь. Потом еле слышно сказала:

— Хочу.

И это было лучшее «хочу» в моей жизни.