Я не знала, сколько прошло времени. Часы на стене показывали 23:47, но я уже не верила им. Здесь, в этой комнате без окон, время текло иначе — тягуче, вязко, как мёд, или, наоборот, летело со скоростью пули. Я потеряла счёт минутам, часам, своей жизни до того момента, как открыла глаза на этой кровати.

После того, как Лёха ушёл, я долго лежала, уткнувшись лицом в подушку, и рыдала. Рыдала от унижения, от страха, от того, что со мной сделали, и от того, что — я чувствовала это каждой клеткой — моё тело предало меня. Оно откликалось. Оно хотело продолжения, несмотря на слёзы и ужас.

Я ненавидела себя за это.

Наручники сняли, пока я была без сознания? Или Лёха снял их перед уходом? Я не помнила. Но сейчас мои руки были свободны, и я могла двигаться. Могла встать, подойти к двери, проверить — заперто ли. Могла, но не вставала. Потому что знала — бесполезно. И потому что где-то в самой глубине души, в том тёмном уголке, о существовании которого я даже не подозревала, теплилось странное, пугающее чувство: а что, если я не хочу уходить?

Глупость. Безумие. Но оно было.

Я перевернулась на спину и уставилась в зеркальный потолок. Моё отражение смотрело на меня — растрёпанная, с опухшими от слёз глазами, с припухшими губами, на которых ещё чувствовался вкус спермы. Я брезгливо вытерла рот тыльной стороной ладони, но вкус никуда не делся. Он въелся в меня.

Поднос с едой так и стоял нетронутый рядом с кроватью. Рыба остыла, овощи заветрелись, вино ждало. Я вдруг поняла, что ужасно хочу есть. И пить. И вина — хочу вина, чтобы забыться, чтобы хоть на миг перестать думать.

Я села, взяла бокал и сделала глоток. Вино оказалось тёплым, но вкусным — дорогим, терпким, с нотками вишни. Я пила большими глотками, почти давясь, и чувствовала, как тепло разливается по телу, притупляя страх.

Потом взяла вилку и заставила себя съесть несколько кусков рыбы. Еда была вкусной — ресторанного уровня. Кто-то явно потратился на моё содержание.

Когда поднос опустел, я отставила его в сторону и снова легла. Вино сделало своё дело — мысли стали вязкими, медленными, страх отступил на второй план. Я смотрела в потолок, на своё отражение, и вдруг поймала себя на том, что рассматриваю своё тело. Грудь, живот, бёдра, тёмный треугольник внизу. Лёха видел меня всю. И Дима, наверное, тоже. Они трогали меня, мыли, раздевали. Эта мысль должна была вызывать отвращение, но вместо этого по телу пробежала дрожь.

Я вспомнила, как Лёха трахал меня игрушкой, как заставлял смотреть в глаза, как кончил мне в рот. Вспомнила его слова: «Вечером продолжение. И брат придёт». И вместо ужаса внутри шевельнулось что-то другое. Ожидание. Любопытство. Голод.

— Ты с ума сошла, — прошептала я своему отражению. — Это ненормально.

Но отражение молчало. Только смотрело на меня глазами, в которых уже не было одного лишь страха.

Дверь открылась, когда часы показывали 01:15. Вошли двое. Лёха — тот, кого я уже знала, жёсткий, хищный, и Дима — с той самой тёплой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Сейчас эта улыбка казалась зловещей.

— Не спишь? — спросил Дима, приближаясь к кровати. — Ждёшь нас?

Я не ответила. Просто смотрела на них — двух одинаковых мужчин, моих тюремщиков, моих мучителей. И моих… кого? Любовников? Хозяев?

Дима сел на край кровати, провёл рукой по моей щеке. Я дёрнулась, но не сильно.

— Не бойся, — сказал он мягко. — Мы не сделаем тебе больно. Если будешь слушаться.

— Чего вы хотите? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— Тебя, — просто ответил он. — Мы хотим тебя. Всю. Полностью. Чтобы ты стала нашей. Добровольно.

— Добровольно? — я горько усмехнулась. — Вы меня похитили, заперли, накачали наркотиками, насиловали игрушками, и говорите о добровольности?

— Насиловали? — Лёха подошёл с другой стороны кровати, нависая надо мной. — Разве ты не кончила? Разве тебе не понравилось? Я видел твои глаза. Ты хотела продолжения.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. Потому что он был прав.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо так.

— Надо, — Лёха взял меня за запястья и отвёл руки от лица. — Посмотри на меня. Посмотри правде в глаза. Тебе понравилось. И ты хочешь ещё. Признайся.

Я смотрела в его тёмные глаза и не могла произнести ни слова. Губы дрожали, но отрицать было бесполезно.

— Вот видишь, — удовлетворённо сказал он. — Ты уже наша. Осталось только, чтобы ты сама это поняла.

Дима тем временем встал, подошёл к стене с игрушками и взял что-то. Вернулся с длинным шёлковым шарфом — чёрным, мягким, тягучим.

— Ляг на живот, — приказал он, и в его голосе не осталось и следа от прежней мягкости. Только власть.

Я подчинилась. Тело двигалось само, будто уже знало, что сопротивление бесполезно. Дима связал мне руки за спиной шарфом — не больно, но надёжно. Потом развёл мои ноги, вставив между ними подушку, чтобы я не могла сдвинуть бёдра.

— Красивая, — услышала я голос Лёхи. — Очень красивая. Особенно так, когда беспомощная.

Я зарылась лицом в подушку, чтобы не видеть их, не видеть себя в зеркальном потолке. Но чувствовала каждое прикосновение, каждое движение.

Дима лёг рядом, поглаживая мою спину — медленно, почти нежно. Его пальцы скользили по позвоночнику, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер. Я вздрагивала, но не отстранялась.

— Какая нежная кожа, — прошептал он. — Какая гладкая. Лёха, иди сюда, потрогай.

Лёха лёг с другой стороны, и теперь меня гладили двое. Четыре руки, скользящие по телу, везде, кроме самого запретного места. Они мучили меня лаской, не давая того, чего тело уже отчаянно хотело.

— Пожалуйста, — выдохнула я, не понимая, о чём прошу.

— Что «пожалуйста»? — спросил Дима, и его пальцы коснулись моей промежности, но тут же отдернулись.

— Не знаю, — всхлипнула я. — Просто… пожалуйста.

— Скажи, чего ты хочешь, — приказал Лёха. — Скажи вслух.

Я молчала, сгорая от стыда. Но тело выгибалось само, ища прикосновений, умоляя.

— Я хочу… — голос сорвался. — Я хочу, чтобы вы… чтобы вы трахнули меня.

Тишина. Потом Дима рассмеялся — не зло, а довольно.

— Умница, — похвалил он. — Призналась. Но рано. Сначала мы поиграем.

Он взял с тумбочки вибратор — тот самый, перламутровый, — и включил на среднюю мощность. Провёл им по моей спине, по ягодицам, спустился к промежности. Я закусила губу, чтобы не застонать, но когда он прижал вибратор к клитору, стон вырвался сам.

— Да, — выдохнула я, и это «да» прозвучало как мольба.

Дима держал вибратор там, пока я извивалась, пока слёзы текли по щекам, пока всё тело не напряглось в предвкушении оргазма. И в этот момент он убрал его.

— Нет! — закричала я. — Пожалуйста, не надо!

— Что «не надо»? — усмехнулся Лёха, поднося к моим губам свой член. — Открой рот.

Я послушно открыла, и он вошёл — глубоко, почти до горла. Я сосала, стараясь, как учил, а Дима снова мучил меня вибратором, доводя до грани и отбрасывая назад. Это длилось бесконечно — член во рту, вибратор между ног, оргазм, который отодвигали снова и снова. Я плакала, стонала, умоляла, но они не останавливались.

— Кончить можешь только с нашего разрешения, — напомнил Лёха, выходя из моего рта. — И только когда мы оба будем в тебе.

Они перевернули меня на спину, развязали руки, но тут же приковали их к спинке кровати — теперь металлическими наручниками, холодными, тяжёлыми. Ноги развели широко, зафиксировав ремнями.

Я лежала распятая, голая, беспомощная, и смотрела, как они раздеваются. Два одинаковых тела — широкие плечи, узкие бёдра, твёрдые члены, готовые к действию. И я поняла, что сейчас будет.

— Ты готова? — спросил Дима, ложась сверху.

— Да, — выдохнула я, и это было правдой.

Он вошёл медленно, глядя мне в глаза. Я застонала от полноты ощущений — наконец-то живой член, настоящий, горячий. Дима двигался плавно, не торопясь, давая привыкнуть.

— Хорошо, — шептал он. — Какая же ты узкая, сладкая…

Лёха тем временем встал у моего изголовья, и его член оказался прямо перед моим лицом.

— Открой рот, — приказал он.

Я открыла, и он вошёл. Теперь меня трахали двое — один снизу, второй сверху. Два ритма, два дыхания, два тела, сжимающих меня с обеих сторон. Я потеряла счёт времени, потеряла себя. Были только они, их члены во мне, их руки на моём теле, их голоса, шепчущие грязные слова.

— Кончать можно, — услышала я сквозь пелену удовольствия. — Давай, девочка, кончай с нами.

И я кончила. С криком, со слезами, с дрожью, сотрясающей всё тело. А следом за мной кончили они — Лёха мне в рот, Дима глубоко внутрь, и я глотала и чувствовала, как горячая влага заливает меня изнутри.

Мы лежали втроём на огромной кровати, запыхавшиеся, мокрые от пота. Я между ними, их руки на моём теле — собственнические, уставшие. И я вдруг поняла, что не чувствую страха. Только странное, пугающее спокойствие.

— Нравится? — спросил Дима, поворачивая моё лицо к себе.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но… не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он усмехнулся и поцеловал меня — нежно, почти ласково.

— И не закончится, — пообещал он. — Ты теперь наша. Навсегда.

И я не нашла в себе сил возразить.