Глава 21. Ева

Я могла бы сказать, что это худшее первое января в моей жизни. Но это не так. Решение поехать с Даней в Щегловск, вместо того чтобы тухнуть дома, было лучшим решением. Не знаю, что связывало Марину и Даню в прошлом. Но в настоящем он специально поддался мне, чтобы я (именно я) не оказалась по уши в сугробе. Он переживал за меня, хоть и скрывал это за своими дурацкими шуточками.

Мама тоже всегда переживала за меня. Но только все ее переживания сводились к тревоге за мое профессиональное будущее. Когда я рыдала из-за расставания со своим первым парнем в шестнадцать лет, она сказала: «Это к лучшему. Не надо реветь. Он только отвлекал тебя от подготовки к экзаменам». Мама не уставала повторять при любом удобном случае, что ее карьера пошла лишь в гору, когда отец бросил ее. Поэтому она не одобряла ни одни мои отношения.

Зато маме всегда нравился мой друг Даня. Она уважала его за то, что он, как и я, поступил на бюджет, и за то, что с первого курса работал по профессии. Моей Снежной Королеве льстило и то, что Данька знал назубок историю региональной журналистики.

«Ев, не вздумайте сойтись. А то повторите нашу с отцом историю».

Тогда я только посмеялась над этой случайно брошенной фразой. Но сейчас, сидя в холодной машине Дани, я отчего-то вспомнила ее. Она прозвучала в моей голове поставленным дикторским голосом Анастасии Григорьевны Стрельниковой.

Кстати, о маме! Я так и не написала ей сообщение о том, что завтра у меня не получится с ней встретиться. Выудив из кармана телефон, я быстро настрочила эсэмэску:

«Мам, завтра никак не получится. Мы у Дани в Щегловске. Когда приедем – не знаю. Позвоню тебе».

Вряд ли мама прямо сейчас ответит мне. Ведь она привыкла жить по режиму: подъем в шесть утра. Отбой – в одиннадцать вечера (не позже). Снежная Королева верила в то, что поздний сон убивает клетки молодости. А за ней она гналась, как никто другой.

– Давайте, ребят, на созвоне. – Хлопок от рукопожатия вернул меня в реальность.

Я обернулась. Задняя дверь была настежь открыта, и в салон уже успел пробраться морозный холод, хватающий за лицо и шею. Я застегнула куртку до упора и спрятала озябшие пальцы в рукава.

– Набери, как будете в Щегловске, – бодрым тоном произнес Витя (то ли мне, то ли Дане – я не поняла) и выскочил из машины вслед за Славой и Катей. Ребята жили в соседних подъездах.

Печка гудела, изо всех сил пытаясь согреть пассажиров, и ее гул перебивал шелест радиоволн. Ни одна радиостанция не хотела с нами разговаривать.

– Мариш, тебя к маме закинуть?

Даня посмотрел в зеркало заднего вида, ловя взгляд девушки, которую я невзлюбила больше остальных в этой чудесной компашке. Почему-то даже наглость и неадекватность Юли меня так не раздражали, как тихое присутствие Мариши и ее приторный голосок.

– Я могу дойти, здесь недалеко. – Она сделала паузу. – Ты же знаешь…

Я откашлялась и посмотрела в окно, покрытое тонким слоем инея. Катя, Слава и Витя пропали в подъездах марципанового трехэтажного дома. Вот и прихватили бы с собой свою подругу.

– Знаю, но на улице сильный мороз, поэтому давай довезу.

Не дождавшись ее ответа, Даня тронулся с места, желтый свет фар выхватил из мрачного пространства покосившуюся в сугробе елку с самодельными игрушками на ветках.

– Спасибо, Дань.

«Спасибо, Дань», – передразнила я в голове ее слова.

– Может, фильм посмотрим, чтобы компенсировать несостоявшееся второе свидание? – спросила я, выключив простывшее радио. Я хотела, чтобы Мариша слышала каждое мое слово.

– Можно, – без энтузиазма ответил Даня и снова посмотрел в зеркало заднего вида.

– Слушай, Дань. – Голова Марины появилась между моим и Даниным сиденьем. – Твоя мама позвала меня завтра в гости.

Чего? Чуть не вырвалось из моего рта.

– Да? Не знал. – Даня отвлекся от дороги и повернул на секунду к ней голову. – Но ты приходи, конечно… Хочу уговорить ба тоже с нами пойти.

Машина остановилась напротив шестиэтажного кирпичного дома. Я думала, щегловская застройка запрещает размещать архитектурные строения выше уровня третьего этажа. Впрочем, это шестиэтажное здание было таким же странным, как и Мариша.

– Если ты не против, то обязательно приду, – сказала она.

Я слышала в ее приторном тихом голосе улыбку, хоть и пялилась в это время в окно.

«Я против. Я!» – хотелось выкрикнуть мне. Но какое право я имела на то, чтобы что-то и кому-то здесь запрещать. Мы даже не встречались с Даней. Пока не встречались. Мысль током пробежала по моему телу.

– Ну, пока, – бросила на прощание Мариша, дергая скрипучую ручку, которая никак не открывала дверь. Черт бы ее побрал: и ручку, и Маришу.

– Подожди, помогу. – В три секунды Даня выскочил из машины и, как истинный джентльмен, открыл ей дверь.

Мы не сказали с ней друг другу ни слова. Я не видела Данино лицо, потому что он стоял спиной к машине. Но видела Маришино лицо – счастливое и сияющее так, будто она выиграла только что в лотерею (или оказалась наконец-то наедине с парнем, который ей до сих пор, это очевидно, нравится).

Психанув, я затолкала в жерло магнитолы кассету и выкрутила громкость на максимум. Из колонки заорал Владимир Кузьмин. Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно, нервно отстукивая ботинком ритм песни. Даня сразу же обернулся.

Заунывный романс Кузьмина сделал свое дело, и Мариша тут же засеменила в своей старомодной мутоновой шубе к подъезду. Дверь с водительской стороны хлопнула, песня затихла, и только тогда я перевела взгляд в левую сторону, стараясь сделать все, чтобы ни один мускул на моем лице не дрогнул в этот момент.

– Что за внезапный порыв окунуться в лирику Владимира Кузьмина?

Почему-то именно после его вопроса мне стало немного стыдно за свое поведение – я повела себя в точности, как истеричка Юля. Но драматично оправдываться я не собиралась.

– Хотела тихонько послушать, чтобы не отвлекать вас, но колесико заклинило, – невинным голосом произнесла я.

В тусклом освещении салона старенького авто Даня выглядел взрослее обычного. Резкая линия его скул была точно высечена из мрамора. Губы, чуть приоткрытые в задумчивости, казались мягкими, но в их уголках пряталась та самая знакомая мне усмешка, которая сейчас вызывала во мне не протест, а клокочущее волнение в сердце, скатывающееся в центр живота. Я почему-то больше не могла со спокойным равнодушием смотреть в его глаза – темные, почти бездонные, но с этими проклятыми серыми искрами, которые делали его взгляд не то колючим, не то обжигающе нежным. Его лицо не принадлежало больше мальчишке, оно являлось олицетворением мужского начала, манящего женщин.

– Слушай, у нас звукарь с радиостанции в этом году в театральный поступает. – Он сделал паузу, а я с полнейшим непониманием уставилась на него. – Не хочешь тоже?

Вот зараза! Я хотела по привычке взъерошить его кудряшки, но руку словно парализовало.

– Знаешь что?

– Что? – Даня прикусил губу. Веселье играло победоносную симфонию в его глазах.

– Хочу есть. Поехали домой.

Я слегка прибавила громкость. Не такая уж и ужасная песня, подумала я и закрыла глаза. Отчего-то мне захотелось, чтобы сейчас с нами в машине оказалась Люся с пленочным фотоаппаратом в руках. Дабы этот момент ни за что на свете не стерся из моей памяти.