Глава 22. Даня

Диафрагму сдавил сжатый поток воздуха. Щекотка елозила по гортани, но я ничего не мог с этим сделать. Меня смешило каждое действие, которое мы пытались совершить в пугающей подъездной тьме. Как мы шли на ощупь и спотыкались, опираясь рукой об облупившиеся стены. Как пытались попасть ключом в замочную скважину, которую будто бы специально запаяли свинцом. Просто, как только я сказал Еве, что бабушка просыпается от любого шороха и нам надо без лишнего шума попасть в квартиру, она начала смешить меня всякой ерундой. Тебя никогда никакая шутка не рассмешит так сильно, как в тот момент, когда категорически смеяться нельзя. Я знал это не только в теории, но и на практике.

– А помнишь, – сдавленным шепотом начала она, – как у Светки на паре у Павлова на всю катушку врубилась голосовуха, где Маха чуть ли не матом его крыла из-за того, что он заставлял нас учить конспекты слово в слово?

– Ева, прошу, остановись. – Ключ наконец нашел замочную скважину, но мне не стало легче, потому что она продолжила:

– А помнишь, как ты порвал джинсы на заднице, когда решил по приколу вспомнить на физре прыжки через козла?

Этот факап наша группа вспоминала целый год. Неудачный прыжок и дыра на пятой точке пролетают слайдами у меня перед глазами, и мне снова становится смешно до такой степени, будто это произошло только что.

Я начинаю сдавленно смеяться, практически бесшумно, но когда Ева снова говорит:

– А помнишь…

Смеюсь уже в голос, чувствуя, как от смеха щиплет глаза.

Ева сама еле сдерживает смех и закрывает мне рот своей маленькой ладонью:

– Тише ты, бабуля сейчас выйдет.

Словно я и сам это не понимал. Я замахал руками, призывая ее прекратить это юмористическое насилие. Она отпустила ладонь, и я медленно, так, точно дверь взлетит в воздух от одного лишь резкого движения, нажал на покрытую коррозией ручку.

Мы, как тени, пересекли порог дома. В коридоре пахло маслом чайного дерева и мятой – бабуля всегда перед сном зажигала аромалампу, чтобы крепче спать. Но разбудить ее мог малейший шум, это правда. Не то что бабуля будет злиться или ругать нас за то, что мы пришли домой за полночь, но она точно, если проснется, проболтает с нами до рассвета, а я планировал устроить все-таки Еве скромное второе свидание.

Я тихонько снял ботинки и по памяти, на ощупь, поставил их на пластиковую обувницу. Но как только я выпрямился, Ева потеряла равновесие, пытаясь снять свои тимберленды, и повалилась на меня. От неожиданности я сделал неловкий шаг назад, задел головой вешалку с бабулиной шубой, и мы вместе – я, Ева и шуба – рухнули на пол.

Ева заскулила, как овчарка, блокируя смех, но это, конечно же, еще больше рассмешило ее и меня – и мы, не в силах больше сдерживаться, засмеялись в голос, говоря друг другу по очереди: «Тсс…»

Мы выглядели как подростки в острой стадии пубертата. Остановил нас только протяжный скрип бабушкиной кровати, из-за которого я никогда в детстве не любил оставаться здесь с ночевкой. Мы замерли. Тишина повисла в пространстве.

– Кажись, пронесло, – прошептал я Еве на ухо спустя минуту.

И мы потихоньку, на цыпочках, начали пробираться на кухню.

– Пойду умоюсь – смою Юлину порчу, – тихо сказала Ева.

– После общения с Уваровой даже святая вода не спасет, – постарался не прыснуть со смеху я.

Ева с улыбкой на лице исчезла за дверью ванной комнаты, а я включил свет на кухне. Прямоугольное тесное пространство размером не больше пяти квадратных метров, как всегда, излучало уют, знакомый мне с детства. На стульях лежали подушки. В вазе торчала еловая ветка. А рядом стоял узкий подсвечник со столовой свечой. Вдоль плиты тянулись банки с сушеными пряностями и чаями. Воздух все еще источал аромат сахарной пудры и цедры лимона. Фирменный бабушкин меренговый рулет (точнее, его остатки) был спрятан под самодельной вязаной прихваткой. Меня разрывало от желания съесть его до последней крошки, но мне нужно было очень оперативно подготовить романтический сюрприз для Евы.

Я открыл холодильник, но, на удивление, он оказался практически пустым. Под фольгой ба спрятала остатки рыбного пирога. А на меня с претензией смотрели кусок сыра, упакованный в пищевую пленку, и бабушкин соус из оливкового масла, бальзамика, горчицы и зелени, за который я был готов продать душу. Сыр и соус прямо шептали мне: «Бери нас, выбора у тебя нет».

За пару минут под мерные звуки шелестящей воды в ванной комнате я сварганил бутерброды с соусом и сыром и разложил их на тарелке так, будто их сделал повар мишленовского ресторана, украсив блюдо сушеными веточками розмарина и шалфея. А по винным бокалам разлил гранатовый сок.

Вода перестала литься из крана, и спустя пару минут Ева с полотенцем на голове показалась в дверном проеме. Джинсы исчезли, но на ней была все та же моя огромная бесформенная толстовка, которая смотрелась на ее миниатюрном стройном теле круче любого обтягивающего платья. Широкий вырез сполз на одно плечо, обнажив ее острую ключицу. А край плотной ткани едва касался середины ее бедра. Теперь уже меня пытало не желание рассмеяться во весь голос, а желание смотреть на Еву в моем худи целую вечность.

– Дань? – Ева сделала шаг вперед, и край толстовки приподнялся, обнажив еще пару сантиметров ее мраморной кожи. Как же мне хотелось прикоснуться к ней.

– Меня что-то уже глючит. – Я зажмурил глаза, сделав вид, что просто вымотался за день. – Так, стой. Не шевелись.

Внезапное воспоминание отрезвило меня. Ведь я хотел зажечь свечу, выключить свет и предложить разделить ей в наушниках песню Two Feet «Fire in My Head».

Ева встала на цыпочки и приподняла подбородок, пытаясь разглядеть то, что я загородил собой, – романтический сюрприз.

– Это, конечно, не фильм, который ты хотела посмотреть, но кое-что получше…

– М-м-м… Кто-то исправляет свой косяк? – Ева лукаво улыбнулась. А я отметил лишь то, как она прекрасна без косметики. Еле заметные веснушки на носу делали ее еще красивее.

– Косяк коммунальных служб Щегловска, прошу заметить. – Только не смотри на ее ноги. Только не смотри! Даниил, ты же умеешь контролировать свои эмоции. Ну же! Соберись!

– Оке-е-ей! – Ева закрыла глаза руками. От этого край толстовки предательски задрался выше.

Черт!

Мы все еще старались говорить предельно тихо. Но голос внутри моей черепной коробки орал с нерегулируемой громкостью допотопного рупора.

Возьми себя в руки!

Я отвернулся и схватил со стола приготовленный заранее коробок со спичками. Суетливо чиркнул спичкой о шершавый слой красного фосфора. Раз. Два. Три. Ну, давай же! Огонек вспыхнул с четвертой попытки, а я поднес его к обуглившемуся фитилю, который практически сразу превратился в источник камерного освещения. Я вытянул руку, чтобы достать кейс с наушниками, и именно в этот момент задел локтем подсвечник. Он упал и покатился прямо к салфетке у тарелки. Маленький язычок пламени за какое-то миллисекундное мгновение схватился за бумагу, как за спасательный круг, и вспыхнул с удвоенной силой.

Ева, конечно же, открыла глаза и ринулась ко мне на помощь, но я уже успел плеснуть на пламя гранатовый сок из бокала. Она сморщилась, глядя на то, как струйка темно-красной жидкости потекла со стола на светло-зеленую подушку на стуле.

– Сюрприз, – глухо произнес я.

А Ева прикрыла рот ладонями и захохотала. И только после этого напряжение сгинуло с моих плеч, и я тоже зашелся смехом.

– Тсс… Наталья Николаевна проснется. – Лицо Евы покраснело от того, что она пыталась остановить смех, но у нее это плохо получалось.

– Добро пожаловать на наше второе свидание. Присаживайтесь. – Жестом галантного кавалера я пригласил Еву присесть на стул, залитый гранатовым соком. Хорошо, что мои «мишленовские» бутерброды остались в целости и сохранности.

– Слушай, ну встречаться с тобой еще увлекательнее, чем дружить. – Ева смахнула слезинку с глаза. А я оторопел.

Встречаться с тобой…

– А мы встречаемся? – Улыбка резко слетела с моего лица.

– Ну, то есть я хотела сказать: ходить на свидания… – Не помню, чтобы Еве когда-то было так неловко. Эта девушка обычно выкручивалась из любой ситуации. – Все, хватит цепляться к словам. – Она взмахнула руками, как это делают обычно эмоциональные итальянки в фильмах. – Куда это? – Ева отвязала от ножки стула грязную подушку и протянула ее мне.

– Да-да, я так и понял. – Улыбка опять, словно паста из тюбика, стала прорываться наружу. Я смог смутить Еву Стрельникову. Это что-то новенькое. – Слушай, ты так и не сказала, что это было – там в машине, когда я провожал Марину… – Я положил подушку на столешницу и взял тряпку, дабы убрать следы своей попытки организовать милое романтическое свидание среди ночи.

Конечно, я видел, как Ева нервничала в присутствии Марины. Это невозможно было не заметить. Но она, видимо, собиралась отпираться до самого конца.

– Я же сказала, хотела послушать кассету. – Ева села на чистый стул и положила себе на тарелку бутерброд. – М-м-м… умираю с голода. – Ева откусила кусочек и закатила от наслаждения глаза. – Твои одноклассницы – такие хозяюшки. Они в курсе, что можно на вечеринках не только на кухне торчать, но и веселиться?

– Я тебя сразу предупредил, что в Щегловске другие вечеринки.

– Как из прошлого столетия, я поняла уже. – Она слизнула с пальца соус и сделала глоток выжившего гранатового сока.

Ева так аппетитно ела, что мне тоже дико захотелось. Но ее голое плечо и острая ключица сбивали меня с толку. Я старался не пялиться на нее, как первобытный мужчина, впервые увидевший женщину.

– И вообще-то мы тоже всегда готовим на наших сборищах… – Я плюхнулся на стул и налил себе сок.

– Правильно, мы, а не только девчонки.

– Ты завтра с моей мамой на эту тему поговори… Она тебе расскажет, кто и что должен делать. Я уже предвкушаю ваш горячий спор.

– Видимо, между твоей бабушкой и мамой такая же пропасть, как и между моей Снежной Королевой и ба.

Когда Ева говорит о своей бабушке, в ее голосе чувствуется перманентная печаль, и мне хочется ее поддержать.

– Ты скучаешь по ней?

Ева часто закивала головой, в ее глазах начали собираться слезы. Она убрала в сторону бокал, затем откашлялась и спросила:

– Слушай, а это правда, что ты встречался с Маришей? – Я понял, что она сменила тему не просто так: она не хотела говорить о своей бабушке, которая была для нее ближе всех на свете. – Ты говорил, что тебя никогда не интересовали отношения…

Уварова. И ее язык без костей. Ну конечно же, она не смогла держать язык за зубами.

– Там длинная история. Если коротко: по-настоящему мы не встречались. – Я наконец откусил свой бутерброд. – Так, Стрельникова, у нас вообще-то свидание… – Я расстегнул замок спортивной кофты и снял ее. У ба на кухне батарея по обыкновению дышала жаром.

Ева уставилась на мой торс, обтянутый эластичной футболкой, которую я обычно надевал в спортзал.

– Да, – она снова откашлялась и суетливо перевела взгляд, – просто, знаешь, я удивилась. Ты и Марина… Вы были бы странной парой.

– Мне сейчас показалось или ты закатила глаза? – Я подался корпусом вперед, пристально глядя ей в глаза.

Она же сморщила свой хорошенький нос, помотала головой и отдалилась, навалившись на спинку стула.

– Стрельникова, признайся… – Я начал говорить еще тише, и мой голос стал более хриплым. – Ты ревнуешь?

– С чего бы?

– С того, что у тебя лицо с субтитрами. – Я не смог сдержать улыбку и отклонился так же, как и она, на спинку стула.

– Может, ты просто читаешь плохо?

– Почему тогда ты согласилась на этот эксперимент?

– Ради научного интереса, я же уже говорила…

– Значит, пойдешь против мамы и сделаешь астрологический подкаст?

– Сделаю, если звезды окажутся правы.

– Если? Хорошо знакомая мне Ева Стрельникова сказала бы: когда. Неужели ты сомневаешься в своей любимой астрологии?

Она встала из-за стола, прихватив с собой пустую тарелку, и мой взгляд снова упал на ее стройные ноги. Ева положила тарелку в раковину, встала спиной к столешнице и стянула с головы полотенце. Мокрые волосы коснулись ее обнаженного плеча. Я хотел отвести взгляд, но Ева сказала:

– Если окажется, что ты отвратительно целуешься, – она сделала паузу и кинула в меня мокрое полотенце, – тут никакая астрология, увы, не поможет.

Я не знаю, какую конкретно мы вели игру, но мы точно играли с азартом. Когда Ева чувствовала мои замешательство или робость, то делала ход вперед. Когда же я замечал, что она сбита с толку, то сам бросал кости, перепрыгивая с клетки на клетку. И мне почему-то это чертовски нравилось. И вот сейчас она вновь вырвалась вперед, чувствуя свое превосходство в нашем негласном состязании. Но я не хотел плестись сзади. Не в этот раз.

Я взял кейс с наушниками со стола, нашел в плейлисте «Fire in My Head» и протянул один наушник Еве. Наши пальцы слегка соприкоснулись. Мурашки. Она молча вставила его в ухо и с интересом, без какого-либо стеснения, смотрела в мои глаза, пока музыка разливалась по нашим венам.

Я перехвачу твое первенство, Стрельникова.

Я навис над ней, опершись ладонями о столешницу, и на строчках: «…And I want you too. Saint Laurent smells good on you. So girl, I don’t want nobody else…»^[11] – расстояние между нашими губами сократилось до такой критической отметки, что Ева, кажется, перестала дышать. И тогда я произнес:

– Так давай проверим.

Я был уверен, что эта фраза смутит ее и заставит покраснеть. Но она лишь ответила:

– Спокойной ночи, Данечка.

И чмокнула меня… в нос. Аромат бабушкиного цветочного шампуня коснулся моего лица.

Песня закончилась. Ева вложила наушник мне в руку и прошла мимо. Я слышал в коридоре ее тихие осторожные шаги, направляющиеся в гостиную. А я так и стоял у столешницы, пригвожденный ее невинным поцелуем. Значил ли он хоть что-нибудь для нее?

Точку в данном раунде явно поставила Ева. Но следующий ход точно за мной. У меня нет сомнений. Даже малейших.