Жгучий мор

Прошло всего несколько дней с момента, как Аника доложила королю о первых признаках неизвестной хвори, но беда распространялась с ужасающей скоростью. Городской тракт был перекрыт, ворота закрыты, а у стен выставлены стражники, сменявшиеся каждые четыре часа, чтобы не допустить заражения. Ни один купец, ни один странник больше не мог войти в столицу. Запах дыма и тревоги витал над крышами домов, как давящая пелена. Сама природа, словно откликнулась на бедствие, погрузив город в беспрерывные дожди. Серые тучи нависли над столицей, не покидая небо ни на миг. Вода стекала по крышам, заливая улицы и сбегая в стоки, сливаясь в мутные лужи. Мостовая стала скользкой, грязь липла к обуви, а холодная сырость пробиралась даже в самые тёплые дома.

По приказу Вильгельма в городе открыли два временных госпитальных пункта: один – в здании Свитков Огня, другой – у храма Смотрящего. Лекари – те, кто осмелился остаться, – работали в защитных плащах с длинными рукавами, поверх которых надевали кожаные перчатки. Их лица скрывали маски, а порой просто кусок ткани, пропитанный уксусом. Прямого контакта с больными старались избегать. Осмотр проводился при помощи тонких деревянных палочек: рот, глаза, кожа – всё проверялось аккуратно. Помещения не прекращали окуривать: сжигали сушёный можжевельник, аир, гвоздику. Благоухания смешивались с запахом пота и страха приближающейся смерти.

На улицах всё чаще стали появляться служители Вечности Света: в белых одеждах, с повязками на лбах и свечами в руках. Они взывали к людям, поднимали руки к небу, читали проповеди, молились вслух. Их голос звучал, как отчаянный хор: «Молитесь без устали! Смотрящий спасёт тех, кто останется чист сердцем!»

Но и этого оказалось мало. Вскоре первые признаки болезни проявились и в стенах самого замка. Недуг поразил кухонных работников, прислугу и некоторых людей из знати. Их быстро изолировали, но тревога уже пустила корни. Один из внутренних залов был переоборудован под импровизированную больничную палату. Кровати, тазы с отварами, жаровни с благовониями, мокрые тряпки со стекающей водой – всё было в постоянном движении. Лекари бегали между койками, шептались друг с другом, фиксировали симптомы в тетрадях. Слуги сновали, принося воду, бинты или, в самых тяжёлых случаях, уносили тела, завернув их в тюфяки, чтобы избежать утечки слухов.

Зараза получила своё название быстро – жгучий мор. Оно родилось из-за ужасного проявления болезни: на второй день после первых симптомов, больные начинали жаловаться на нестерпимое жжение в груди. Они хватались за грудную клетку, задыхались, срывая ногтями собственную кожу в тщетной попытке «выпустить пламя». Потом кашель переходил в кровавые сгустки, которые окрашивали подушки, простыни и губы. Те, кто умирал, уходили на тот свет в страшных судорогах, с белеющими пальцами, вцепившимися в грудь.

Аника, проведя вскрытие нескольких тел, с горьким ужасом подтвердила худшие догадки. Лёгкие внутри выглядели не воспалёнными, не разъеденными, а словно опалёнными. Их тёмные, местами обугленные ткани источали резкий, горьковато-железистый запах, который въедался в кожу и одежду. У одного мужчины ткани буквально крошились под прикосновением ножа, как сгоревшая бумага. Никто из лекарей раньше с таким не сталкивался.

Аника работала без сна и отдыха. Она практически не покидала пределы лазаретов, перемещаясь из одного больничного пункта в другой, с лицом, на котором всё явственнее проступала смертельная усталость. Как главный королевский лекарь, она не имела права на слабость. Она принимала отчёты от подчинённых, назначала схемы лечения и составляла списки необходимых трав и зелий. Также она контролировала поставки бинтов, чистых склянок и дров для сжигания заражённых отходов: использованных повязок, одежды умерших, окровавленных простыней и остатков пищи, к которым прикасались больные. Всё это могло нести угрозу распространения заразы, и Аника тщательно следила, чтобы ни один лоскут не ушёл мимо огня. Даже когда руки дрожали от переутомления, целительница продолжала работать. Девушка знала, если рухнет она, всё остальное развалится следом.

Сандер нашёл её в одном из временных лазаретов, устроенном в старом крыле замка. Аника стояла у одного из лож, склонившись над ребёнком – маленькой девочкой с запавшими глазами и хриплым дыханием. Она бережно поправляла ей повязку на груди, когда Сандер подошёл ближе. С его волос стекали капли дождя, а на лице отражалась тревога за любимую.

– Аника, – тихо позвал он. – Нам нужно поговорить.

Она выпрямилась, сняла перчатки, и только тогда посмотрела на него. Под глазами залегли тени, губы обветрились, движения стали сумбурными от усталости.

– Если ты снова собираешься уговаривать меня отдохнуть… то не трать время, – тихо сказала она.

Сандер сжал кулаки, но голос его был мягким:

– Ты не спала почти два дня. Не ела нормально. Я вижу, что ты держишься только на упрямстве. Ты нужна этим людям, но ты ничем им не поможешь, если сама сляжешь от усталости. Я не могу просто смотреть, как ты себя губишь.

– Я не могу остановиться, – жёстко ответила она. – Эти люди умирают, Сандер. Каждый час промедления – это ещё одна смерть.

Он шагнул ближе, почти вплотную, и положил руку на её плечо.

– Просто позволь себе несколько часов. Хотя бы выспись… Прошу тебя.

В её взгляде на миг дрогнула слабость, но затем лицо снова стало привычно собранным. Она чуть отошла, скинув его руку с плеча, сжав губы.

– Не проси меня выбирать между собой и этими людьми. Потому что решение я уже приняла.

Не дожидаясь ответа, Аника вернулась к работе, словно этого разговора никогда и не было.

***

С того момента, как над королевством разразился жгучий мор и люди оказались на тонкой грани между жизнью и смертью, храмы еще больше начали наполняться прихожанами. Тот, кто раньше проходил мимо святых мест с равнодушием, теперь склонял колени в мольбе. Кто-то просил прощения, кто-то исцеления. Люди, которым нечего было терять, искали хоть какую-то опору в тишине молитвенных залов. Чем ближе человек был к смерти, тем яснее он осознавал хрупкость своего пути – и тем чаще задумывается, что ждёт его после последнего вздоха. Душа, загнанная страхом, ищет смысл, тянется к порядку, к надежде на то, что страдание не напрасно.

Кадéре давно прошёл путь от многобожия к почти всеобщему почитанию единого бога. У каждого народа был свой пантеон, свои святые рощи и храмы. Но время шло, вера ослабевала, и постепенно культы угасали. Храмы старых богов закрывались, забывались или разрушались. Сегодня в Кадере осталось лишь несколько святилищ прежних эпох, настолько редких, что их можно было сосчитать по пальцам одной руки. Теперь почти все почитали одного: Смотрящего. Веками его имя было неизвестно. Но однажды всё изменилось. Сначала он начал сниться людям, как чувство – взгляд, проникающий в самую суть. Люди просыпались в холодном поту с ощущением, что кто-то видел всё, что они пытались скрыть даже от самих себя. Потом пришли проповедники, которые начали говорить с такой ясностью, будто повторяли слова, продиктованные неведомым разумом. Смотрящий стал богом закона и порядка, справедливости, истины и баланса. Он был безликим, всевидящим, лишённым слабости или предпочтений. Смотрящий не вмешивался в дела смертных, он просто наблюдал и взвешивал. Его религия учила: поступай честно, трудись, не нарушай порядка, не бери чужого, не причиняй вреда без нужды и не скрывай истину. Те, кто шёл против его догматов, не просто лишались благословения, их души, как говорили священники, после смерти отправлялись в небытие – место, куда свет Смотрящего не доходит. Там господствовала только вечная пустота и одиночество.

Существа тьмы – демоны, чудовища, твари иного порядка – обитали в другом измерении, чьи законы не имели ничего общего с волей Смотрящего. Их мир был первородным хаосом, местом, где не существовало концепции вины и наказания, добра и зла. Они не были порождением греха, они были неразумной и беспощадной силой, чуждой как порядку, так и милосердию. Мир Смотрящего и мир Хаоса не пересекались. Почти… никогда.

В последние десятилетия, вместе с ростом страха и нестабильности, всё большую силу набирала Вечность Света. Они тоже говорили от имени Смотрящего, цитировали те же писания, но толковали их иначе. Эти два течения напоминали две дороги, ведущие к одной вершине, но различающиеся в каждом шаге. Один – путь внутреннего света, другой – пламя, сжигающее всё, что не вписывается в «абсолютную истину».

Храм Смотрящего находился на восточной стороне королевского замка, отделённый от его главных построек садом и узкой аллеей, вымощенной белым камнем. Здание было строгое, без излишеств: гладкие серые стены, высокий шпиль, уходящий в небо, и узкие окна, из которых по ночам лился мягкий синий свет. Над главным входом был высечен символ – око в круге, окружённое лучами, обозначающее беспристрастный взор того, кто видит всё. Здесь ежедневно собирались придворные, паломники, жрецы и королевская стража – для молчаливого исповедания и чтения священных писаний.

Именно в эти стены, строгие и немногословные, тянулась душа принцессы Луизы. Обычно она посещала два храма. Первый – храм Вечность Света, по велению отца, с пышными обрядами и чётко выверенными речами. Второй – Храм Смотрящего. Туда она ходила сама, одна и без принуждения.

Под вечер принцесса надела тёмный плащ с капюшоном и, проскользнув мимо сонных слуг и стражи, направилась к храму. Внутри стояла прохлада, и висело лишь несколько масляных ламп под куполом, отбрасывавших зыбкий, колеблющийся свет на резные стены. Их пламя отражалось на полу из чёрного гранита. В центре храма, прямо под куполом, возвышался алтарь – монолитный блок из тёмного, странного камня, словно кусок звёздного неба, хранившего в себе отблески древнего света. Над алтарём стояла высокая каменная фигура Смотрящего – без лица, в длинной мантии с капюшоном.

Луиза медленно подошла к алтарю. Из-под плаща она вынула тонкий стилет и без колебаний провела лезвием по ладони, тёплая кровь заструилась в складки пальцев. Несколько капель упали на камень алтаря, и поверхность монолита. Она сцепила окровавленные пальцы в замок и медленно, с благоговением, поднесла их к губам.

Лицо её оставалось спокойным, но голос дрогнул, когда она произнесла:

– Смотрящий, что взираешь без гнева и жалости…

Ты видишь наши сердца так, как мы видим лица.

Я молю не за себя… Я молю за тех, чьё дыхание гаснет,

Услышь меня.

Укажи нам путь, как остановить жгучий мор.

Сохрани тех, кого ещё можно спасти.

А тем, кто уже в Твоих объятиях…

Даруй покой и свет.

Она стояла долго, не двигаясь. Прохладный воздух храма обвивал её фигуру, проникая сквозь ткань одежды, и чуть колыхал пряди волос у шеи и висков, словно сам Смотрящий дышал где-то рядом, молча наблюдая, как и всегда. Кровь почти сразу перестала капать с ладони, оставив на коже алую нить, запёкшуюся в изгибах. Пальцы всё ещё были сцеплены, а губы слегка касались костяшек.

***

В покоях Ирис царила тихая полутьма. Она стояла у кровати, в белоснежной ночной сорочке из тонкой ткани, отделанной серебристыми кружевами. Полотно мягко облегало её фигуру, а лёгкие складки ложились вдоль бёдер и талии, рисуя её очертания в лунном свете. Девушка подошла к окну и чуть приоткрыла его. Влажный, прохладный воздух проник в комнату, неся с собой запах дождя и земли. Ирис закрыла глаза, глубоко вдохнула, позволив себе на мгновение раствориться в этом чувстве.

В такую погоду она ощущала нечто особенное. Едва заметное покалывание пробежалось по подушечкам пальцев. Молнии шептали в её крови, отзываясь током под кожей. Магия просыпалась, требовала движения, освобождения, вольного полёта. Ирис протянула руку вперёд, ладонью к небу. На кончиках пальцев вспыхнули тонкие, искристые молнии – серебристые нити света, трепещущие в воздухе. Они извивались, как крошечные змейки, но не несли разрушения, только изящное воплощение живой силы. Ирис улыбнулась с искренним удовольствием. Как же хотелось иногда отпустить себя, позволить стихии вырваться наружу во всей полноте. Без сдерживания, без страха, без оглядки. Быть просто собой, в ком живёт буря. Молнии погасли, оставив на коже ощущение лёгкой дрожи, словно сама стихия, прошептала: «Я здесь». Ирис опустила руку и медленно отошла от окна. На губах её всё ещё играла улыбка – тихая, как секрет, который она могла разделить в этом месте лишь с небом.

В последнее время все навалилось разом. В странной, жестокой иронии судьбы именно мор, бушующий за стенами её комнаты, избавил Ирис от необходимости идти с Сандером в Свитки Огня. Всё затянулось и застыло в ожидании, но эта отсрочка позволила ей на время вздохнуть с облегчением. Плотная тишина ночи обволакивала все вокруг, словно старалась укрыть её от тревог внешнего мира. Ирис легла в кровать, удобно устроившись на мягких подушках, обняв одеяло. Шелест дождя за окном убаюкивал, тянул в забытьё, но сон не спешил приходить.

Вдруг она услышала едва различимый скрип. Ирис напряглась, чуть приподнялась в постели, всматриваясь в полумрак. Стена около комода сдвинулась. Незаметная прежде линия раскрылась, и из узкого, скрытого прохода, о существовании которого Ирис даже не подозревала, медленно вышла принцесса.

– Луиза? – прищурившись спросила Ирис.

Девушка стояла бледная, с мокрыми прядями, прилипшими к щекам, и взглядом, затуманенным тревогой и внутренней болью. Ирис быстро вскочила с кровати, босые ноги беззвучно коснулись пола. Она подошла ближе.

– Что случилось? – голос был полон удивления и беспокойства.

Когда Ирис взяла принцессу за руку, ладонь её оказалась холодной, как у ледышки. Она заметила глубокий порез.

– Ты порезалась…

Луиза отвела взгляд, она не хотела ничего объяснять.

– Я… могу остаться у тебя этой ночью? Не хочу идти в свою комнату. Там… слишком одиноко.

Ирис не стала расспрашивать. В этот момент принцесса не нуждалась в словах – только в тишине и поддержке.

– Конечно, – мягко ответила она, сжимая её руку. – Снимай этот плащ, сейчас я найду тебе что-нибудь сухое.

Она порылась в комоде и протянула Луизе одну из своих ночных сорочек. Ирис обеспокоил факт тайного прохода в её комнате, но она надеялась, что кроме принцессы о нем больше никто не осведомлен. Девушка помогла ей переодеться, убрала мокрый плащ, и повела к кровати. Луиза легла на край постели, укрывшись одеялом до подбородка. Тело её дрожало едва уловимо. Ирис молча подошла и легла рядом, медленно придвинулась ближе и обняла девушку, прижав её к себе, как сестру, как близкого человека, которого нужно поддержать, чтобы тот не сломался.

– Не нужно, – прошептала Луиза, сдержанно, почти отстранённо.

Ирис не ответила. Только крепче сомкнула руки, не давая ей выскользнуть из объятий. Её ладонь скользнула по спине Луизы, осторожно, как бы успокаивая.

– Я сказала, не нужно! – уже громче, почти резко, сорвалась принцесса, но в этом крике было больше отчаяния, чем злости.

И прежде чем Ирис успела отпрянуть, сопротивление внезапно исчезло. Принцесса всхлипнула – сначала коротко, сдавленно, как будто пыталась заглушить боль внутри. И когда Ирис всё же попыталась отстраниться, Луиза вдруг резко прижалась к ней, как утопающая, нашедшая единственный клочок земли посреди бушующего моря. Она уткнулась лицом в её грудь, губы судорожно дрожали, горячие слёзы мгновенно пропитали тонкую ткань сорочки. Пальцы Луизы вцепились в плечо Ирис. Бессилие охватывало её с головой. То, что она так долго сдерживала за маской достоинства, наконец прорвалось наружу. Мир рушился, опора исчезала, и в этих объятиях Генриетты, что просто была рядом, Луиза пыталась найти хоть крошечную искру силы. Ирис прижала её крепче, чувствуя, как вместе с телом Луизы содрогается и её собственное сердце. Они проспали в объятиях друг друга до самого рассвета. Утром, пока Ирис ещё спала, Луиза тихо покинула её покои, чтобы избежать расспросов о том, что с ней произошло ночью.

Сандер спускался в темницу медленно, но уже без прежней осторожности. Боль в ноге почти ушла. Мази, приготовленные Аникой, действовали лучше любого волшебства. Рыцарь остановился у одной из решёток. Внутри, на скамье, вольготно устроился Эйдан. Завидев рыцаря, некромант приподнял голову и с ленивым интересом осмотрел его с ног до головы.

– Что-то ты не очень хорошо выглядишь, – протянул Эйдан, склонив голову набок. – Забежал ко мне поболтать?

Сандер молча уставился на него. Под его глазами залегли тени, лицо осунулось – бессонные ночи, тревога и общая усталость делали своё дело.

– Жгучий мор, так прозвали заразу, которая за последние дни уже сожрала много жизней, – глухо сказал Сандер, не отводя взгляда от Эйдана. – Люди умирают быстро. И страшно.

Эйдан приподнял брови, леность в его взгляде исчезла. Он сгорбился, положив локти на колени, и с интересом наклонился ближе к решётке.

– Расскажи поподробнее.

Сандер тяжело вздохнул, опустил взгляд, собираясь с мыслями, и медленно начал говорить. Его голос был низким, ровным, почти безэмоциональным. Он рассказал, как всё началось, как быстро распространилась болезнь, о её признаках и охватившей замок панике. Когда он закончил, в темнице повисла гнетущая тишина. Эйдан сидел молча, с чуть суженными глазами. Его лицо оставалось спокойным, но внутри шло молниеносное движение мыслей.

– Хм… Всё, что ты мне рассказал об этом море, наводит меня на мысль, что корни его уходят в магию.

– О чем ты? – Сандер нахмурился.

Глаза Эйдана замерцали в полумраке темницы. Он медленно сцепил пальцы в замок и заговорил:

– Магия, – тихо начал он, – часть природы, такой же живой и многогранной, как сама жизнь. Она течёт в земле, в ветре, в воде… Она может лечить, разрушать и укреплять… а также искажать. В крайне редких случаях, магическая энергия вмешивается в естественные процессы. Болезни, созданные или изменённые магией, не подчиняются обычным законам. Симптомы могут быть похожи на знакомые недуги, но суть у них иная. Их появление… скорее проявление глубинного цикла. Баланса.

Он медленно встал, подошёл ближе к решётке, понизив голос:

– То, что ты описал… Лёгкие, будто обожжённые изнутри, стремительность развития мора, устойчивость к лечению – всё это может быть признаком мутагенной хвори. Когда болезнь развивается при подпитке от магического фона. Она не просто живёт, она эволюционирует, – продолжил Эйдан. – Впитывает силу, меняется, ищет новые пути. И это многое объясняет – почему ваши отвары и настои не действуют, а хворь распространяется быстрее, чем должна. Она меняется, чувствует сопротивление и обходит его. Возможно, она даже… обучается. Инстинктивно, как грибница, которая уходит вглубь, если по ней топчутся. Магические болезни возникают не просто так. Их появление почти всегда связано с перенасыщением в местности энергией. Или с резким искажением баланса.

Он на секунду замолк, а затем тихо добавил:

– А возможно, это просто цена за то, что магия слишком долго была в узде. Природа… всегда забирает своё.

– И что нам теперь делать? Сидеть и ждать пока мы все тут подохнем? – Сандер бросил на некроманта хмурый взгляд.

– Почему же? – Эйдан чуть улыбнулся, уголками губ. – Как я уже говорил, магию можно искоренить только магией. Значит, и ключ к решению – в ней же. То, что мы имеем дело с болезнью, подпитываемой магическим фоном, делает обычные методы бессильными. Но это и значит, что противопоставить ей можно то, что говорит на том же языке, – он поднял глаза на Сандера, уже серьёзно. – Проблема в том, что при дворе нет ни одного достойного мага. Никого, кто мог бы даже начать искать источник или попробовать стабилизировать фон. После того, как магам натянули ошейник, все, кто умел это делать, либо мертвы, либо изгнаны, либо заперты… – он выразительно посмотрел на решётку между ними. – Я же с радостью помог бы. И у меня есть пара идей. Но… Его Величество скорее позволит сжечь полгорода, чем признает, что ему нужен маг. Особенно – я. Но, кто знает, Сандер… – Эйдан прищурился, глядя сквозь решётку. – Возможно, именно тебе удастся пробудить в нём голос разума. Быть может, в какой-то миг, пусть и запоздало, он вспомнит, что корона дана не для красоты… а для защиты тех, кто живёт под её тенью.

Сандер стиснул зубы, лицо его исказилось в напряжении. От тяжести услышанных слов в груди зашевелилось знакомое, глухое ощущение: смесь злости, бессилия и растущей тревоги. Он отвернулся на миг, желая сбросить с плеч груз осознания.

Рыцарь провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него усталость, затем глухо произнёс:

– Проклятье, – выдохнул он. – Если есть хоть малейший шанс… я добьюсь, чтобы тебя вытащить отсюда.

***

Дождь монотонно стучал по витражам. Сквозь эту мрачность разносилась музыка. Она наполняла собой большой зал, живо перекликаясь с эхом в высоких сводах. Принцесса Луиза сидела у подножия возвышения на высоком резном табурете, в платье цвета слоновой кости. Между её рук была арфа из светлого дерева, украшенная узорами и мелкими разноцветными камушками. Её пальцы скользили по струнам с отточенной грацией, словно не касались их, а уговаривали звучать. Мелодия была нежной, зыбкой, будто рождённой ветром или эхом дождя. Луиза играла с закрытыми глазами. Это помогало ей отрешиться от всего. Арфа была её спасением, дыханием, которое наполняло грудь, когда всё остальное сжималось от страха. Музыка струилась по залу, просачивалась сквозь двери и галереи, добираясь до уединённых покоев, где прятались придворные. Одни слушали её молча, затаив дыхание, другие плакали – сами не понимая, почему.

Рядом с Луизой, чуть ближе к свету, сидел Куинн. Одной рукой он подпирал свою голову, а голос: чистый и высокий, вплетался в мелодию, как шелковая лента. Он пел старинную балладу о любви. Принцесса на мгновение открыла глаза и посмотрела на Куинна. Она благодарно улыбнулась. Шут был известен при дворе своим острым языком. Он поддевал всех: и рыцарей, и придворных дам, и даже самого короля, хотя всегда с осторожностью, на грани дозволенного. Но над принцессой он не позволял себе даже намёка на шутку. В ней он видел не только венценосную особу, но нечто большее – свет, который нельзя осквернить. Его отношение к ней было благоговейное: искреннее и чистое. Когда последний аккорд затих, Луиза встала и тихо подошла к нему. Она протянула руку и мягко коснулась его плеча. Куинн вздрогнул от неожиданности и быстро повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление, потом – улыбка.

– Чего же вы так пугаете, принцесса? – пробормотал он, с лёгкой, шутливой укоризной.

– Я хотела поблагодарить тебя… За то, что ты всё ещё находишь силы петь, когда многим уже не до музыки.

– Это моя обязанность, – с улыбкой ответил он. – Кто-то лечит больных, кто-то защищает нас, а я… просто не даю людям поникнуть ещё больше.

Луиза на секунду замялась, потом добавила:

– Но, Куинн… тебе не страшно? Ты так часто бываешь в залах, где могут быть заражённые. Может, тебе стоит уйти? Найти место, где будет безопаснее. Мало ли… вдруг ты подхватишь заразу.

Он чуть усмехнулся:

– Не волнуйтесь за меня, Ваше Высочество. Песня, звучащая издалека, не греет, как та, что рядом, – шут встал, слегка поклонился с театральной грацией. – Быть полезным – вот и всё, чего я хочу.

Луиза тихо рассмеялась – коротко, почти печально.

– Всё же ты не так прост, как пытаешься казаться, Куинн.

Луиза отстранилась от него и пошла к выходу из зала. Шут не стал задерживаться и без слов последовал за ней. В коридоре стояла тишина, которая оглушала после звучания музыки. Ветер пробирался сквозь щели в оконных рамах.

– Знаете… – негромко начал он, стараясь говорить непринуждённо, – я вчера видел, как вы ушли. Почти под ночь. В сторону храма Смотрящего.

Луиза не замедлила шага, но на мгновение сжала губы.

– И ты последовал за мной? – тихо спросила она.

– Мне… небезразлична ваша безопасность, – Куинн отвёл взгляд. – Вам нельзя так… Одной и без охраны. На вас могут совершить покушение.

– Мне было необходимо побыть одной…

Он смотрел на неё молча, несколько секунд, и затем мягко кивнул.

– Конечно, я понимаю, – тихо сказал Куинн, глядя на неё с сочувствием.

– Нет, не понимаешь, – ответила Луиза, в её голосе впервые прозвучала резкая, сдерживаемая горечь. – На твои плечи не возложена ноша ответственности за королевство. Ты можешь балагурить без последствий, тебе не нужно держать лицо, ты можешь отойти в сторону, и от тебя ничего не будут ожидать. А я… я ничего не могу. Не могу остановить мор, не могу утешить людей. Я только и делаю, что наблюдаю, как всё рушится.

Она отвернулась, и её шаги резко ускорились. Подол платья легко взметнулся за ней. Её силуэт скрылся за поворотом прежде, чем он успел что-либо ответить. Куинн остался стоять один. Он медленно опустил голову, глядя в пол. Лицо, обычно оживлённое улыбкой – потемнело. Взгляд стал пустым. Он чувствовал себя маленьким и бесполезным – редкое, чуждое ощущение для того, кто привык лечить сердца весёлыми песнями. Куинн – всего лишь шут. Маленькая, незначительная фигура на фоне больших событий, в пьесе, где роли уже распределены, а его строчка давно потерялась между актами.

Луиза направлялась к кабинету отца. Ей, как в старые времена, вдруг страшно захотелось просто посидеть рядом с ним. Поговорить о чём-нибудь неважном, далёком от тревог: о погоде, книгах, о том как цветёт жасмин в восточном саду. Хотелось снова увидеть в нём не государя, а любимого отца. Она остановилась у массивной двери, уже занесла руку, чтобы постучать, но внутри раздался голос: громкий, гневный, словно удар плети.

– Какой ещё магический фон? Что за вздор ты несёшь, рыцарь?! – рявкнул Вильгельм. – Этот прохиндей насрал в твой мозг, а ты и рад!

Луиза вздрогнула, инстинктивно отпрянув от двери, но затем осторожно приоткрыла её, ровно настолько, чтобы видеть и слышать, не будучи замеченной. Король стоял у камина, с налитым кровью лицом, пальцы его сжимали кубок, который он готов было бросить в стену. Рядом в напряжении замерли два гвардейца. А прямо перед Вильгельмом стоял Сандер. Его лицо было бесстрастным, взгляд спокоен, плечи расправлены. Он выслушивал гнев короля, не отводя глаз. Ни один мускул на лице рыцаря не дрогнул.

– Но что, если маг прав, Ваше Величество? – спокойно произнёс Сандер. – Если ему действительно удастся обуздать жгучий мор, что мы тогда потеряем?

Луиза, услышав это, ахнула, и дверь распахнулась настежь с лёгким стуком о стену. Все взгляды в кабинете метнулись к ней. Она стояла в проёме, глаза широко раскрыты, дыхание сбилось.

– Дочка? – Вильгельм с недоумением на неё посмотрел, поразившись не столько её появлению, сколько тому, с какой уверенностью она влетела в личное помещение так фривольно.

Луиза обошла гвардейцев, словно те были лишь тенями на стенах, шагнула вперёд, обращаясь прямо к Сандеру.

Её голос звучал твёрдо, хотя в нём ощущалась дрожь волнения:

– Сир Сандер… о чём вы говорили? Жгучий мор можно остановить? Как? – в её глазах светилась надежда, вперемешку с отчаянием.

– С помощью магии…

– Не смей! – перебил его король. – Не смей промывать мозг моей дочери! Мое терпение не бесконечно, еще чуть-чуть и ты отправишься чистить конюшни до конца своих дней.

– С помощью магии? – Луиза не обратила внимания на гнев отца. Она сделала шаг ближе, глаза вспыхнули живым огнём. – Это же прекрасно! Мы сможем спасти столько жизней! Если есть хоть один шанс, хоть крохотная надежда – мы не имеем права от неё отказываться! Эйдан может помочь нам.

– Луиза, – голос Вильгельма был сдержанным только усилием воли. – Откуда ты вообще о нём знаешь?

Принцесса не отвела взгляда, выдержала его натиск с той упрямой невозмутимостью, которую он сам в ней вырастил.

– Я успела с ним пообщаться, отец.

Король молча смотрел на неё. Его лицо стало каменным, взгляд тяжёлым, как свинец. Несколько мучительных мгновений он боролся с собой, с сомнениями, с растущим в нём раздражением. Наконец, монарх глухо вздохнул.

– Слишком уж я тебя распустил… Пора выдать тебя замуж. Чтобы не оставалось времени болтать с заключёнными и мечтать о вздоре.

Луиза вздрогнула. Её губы приоткрылись, но она не нашла слов. Грудь вздымалась от сдерживаемого гнева. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Этот маг вертит вами, как хочет, – процедил Вильгельм. – Одна – глупая, незрелая девчонка, витающая в облаках. Второй – рыцарь-имбецил, потерявший остатки рассудка, – он резко шагнул вперёд, его тяжелый взгляд впился в Сандера, затем метнулся обратно к Луизе. – А вы не думали, что этот ваш маг сам и принёс с собой жгучий мор? Что, может, он его и создал? Пока он не появился, всё было под контролем. И вдруг – болезни, смерть, паника. А вы… охотно позволяете ему проникнуть в ваше доверие! – монарх с грохотом ударил по столу ладонью, от чего серебряная чернильница подпрыгнула и покатилась по поверхности. – Довольно! Я не позволю, чтобы мой двор, моя дочь и мои рыцари становились марионетками в чьей-то игре! Завтра же на рассвете его казнят. Я не хочу больше слышать даже его имя. А теперь оба пошли вон.

Он залпом опустошил кубок, хмуро глядя в огонь, будто надеясь утопить там гнев, и тревогу. Вино стекло по краю подбородка, он резко отвернулся к окну. Сандер стиснул челюсти. На его лице читалась внутренняя борьба, но он не произнёс ни слова, лишь коротко поклонился, не сводя глаз с короля, и вышел из кабинета, шаги его глухо отозвались в коридоре. Луиза осталась. Она стояла неподвижно, прожигая затылок отца взглядом, полном боли, ярости и разочарования. Она дрожала от того, как сильно ей хотелось закричать, ударить, разрушить то ледяное равнодушие, за которым прятался человек, что должен был быть для неё опорой.

– Ты что, меня не слышала? – бросил Вильгельм, усталым и раздражённым голосом, словно её молчание было просто ещё одной неприятной мелочью, которую он хотел бы стереть.

Луиза резко развернулась на каблуках. Широким, злым жестом распахнула дверь и вышла, хлопнув ею так сильно, что пламя в камине взметнулось выше.

***

Ирис нежилась в тишине собственных покоев, погрузившись в переносную деревянную ванну, аккуратно установленную посреди комнаты. Вода была почти обжигающе горячей – именно такой, какой она любила. Пар поднимался лёгкими, завораживающими струйками, обвивая белоснежные пряди её распущенных волос и размывая очертания комнаты. Тело наконец отпустило напряжение последних дней: мышцы расслабились, дыхание стало глубже и спокойнее.

Она откинулась назад, позволив голове удобно опереться о край, и прикрыла глаза. Мир снаружи исчез. Не было ни болезни, ни страха, ни разговоров о магии и смертях. Только шелест воды, мягкий свет свечей и тепло, проникающее в самую глубину души. В этот миг она была просто собой, утопающая в ласковом жаре воды, слушающая, как сердце бьётся ровно и тихо. Вода, словно мягкий кокон, убаюкивала Ирис, и вскоре она начала медленно проваливаться в дрему. Веки стали тяжёлыми, мысли размывались, тело растворялось в паре, как будто и не существовало вовсе. Мир отступал, уступая место чему-то зыбкому, неуловимому, как сон на грани забвения.

Перед ней раскрылась сцена: она сидела за трюмо в незнакомой комнате. Свет был тусклым, почти серым. Стены были гладкие, окрашенные в бледно-синий тон, а мебель сделана из тёмного дерева. Ирис опустила взгляд на свои руки, но они были чужими. Она повернула голову к зеркалу. В отражении была молодая женщина с бледной, почти фарфоровой кожей и густыми тёмно-каштановыми волосами, которые она неспешно расчёсывала серебряной расчёской. Черты её лица были острыми, словно вырезанными резцом: высокие скулы, узкий подбородок, пронзительный изгиб тонких бровей. Каждое движение было плавным, почти гипнотическим. Девушка улыбалась себе в зеркало, и в этот миг её зелёные глаза сверкнули холодным блеском. Она смотрела вглубь стекла, прямо в глаза Ирис.

– Кто ты?.. – мысленно прошептала она, но в ответ раздалась лишь тишина.

Сон разлетелся, как дым. Девушка резко открыла глаза, дёрнувшись в воде. Тело обдало новой волной жара, а дыхание сбилось, как после бега. Ирис с шумом вдохнула, на мгновение прикрыла рот рукой, а затем медленно коснулась своего лица, проверяя – всё ли с ней по-прежнему. Ощущение чужого взгляда, пробежавшее где-то в глубине души, всё ещё не отпускало.

За деревянной ширмой, прикрывавшей ванну от входной двери, послышался скрип. Ирис чуть вздрогнула, но потом вновь приняла расслабляющую позу.

– Луиза? – спросила она.

Ответа не последовало. Вместо этого послышались шаги: чёткие, уверенные и тяжёлые. Кто-то намеренно давил подошвой в пол, подчёркивая своё присутствие. Ирис чуть нахмурилась. Холодок прошёл по её позвоночнику. На её обнажённое, хрупкое плечо легла массивная ладонь.

– Интересно, как кожа может быть такой… бархатной? – голос прозвучал прямо над её ухом, низкий, с лёгкой хрипотцой. – Я почти забыл, как приятно касаться тебя, – его пальцы сжались чуть сильнее, чем было нужно, намеренно напоминая: ты принадлежишь мне.

Ирис резко выпрямилась, вода плеснулась через край. Лицо её оставалось спокойным, но внутри всё сжалось в комок, сердце забилось так сильно, что она услышала его стук в собственных висках. Девушка узнала этот голос.

– Ваше Величество… – произнесла она ровно, не оборачиваясь. – Какой неожиданный визит.

Ирис замерла. Вода медленно стекала по её спине, оставляя на коже ощущение прохлады. За её затылком горел его взгляд – тяжёлый, неумолимый. Он рассматривал изгиб её шеи, капли на плечах, мокрые пряди волос, прилипшие к спине. Вильгельм уже видел тело Генриетты во всей красе. Поэтому Ирис не должна была показывать смущения.

– Встань, – приказал он, в его голосе прозвучало нечто, от чего её живот сжался.

Ирис сдержала дрожь. Медленно, не глядя на него, она поднялась, чувствуя, как капли скользят по рёбрам перетекая на бёдра и колени. Воздух в комнате был прохладным, и она едва сдерживала желание скрестить руки на груди, спрятаться.

– Повернись ко мне.

Ирис послушалась его приказа. Тишина сгустилась. Король смотрел на неё не моргая. Его взгляд с упоением двигался по телу и остановился на свежем шраме на животе. Лицо Вильгельма изменилось. Его губы поджались, в глазах мелькнуло разочарование.

– Это оставили те дикари, что напали на тебя? – произнёс он с едва уловимым напряжением в голосе.

– Да, – коротко кивнула она.

Он на мгновение замолчал, а потом отступил на шаг.

– Жаль, – хрипло протянул король. – Они испортили такое… идеальное тело.

В голосе его не было ни сочувствия, ни гнева. Только холодное сожаление коллекционера, увидевшего трещину на дорогом сосуде. Ирис стояла неподвижно, чувствуя, как капли воды высыхают на её коже, оставляя лёгкую стянутость.

– Оденься, – сказал он глухо, в голосе прозвучала усталость. – Я хочу, чтобы ты выпила со мной. Хочу поговорить… хоть с кем-то нормальным в этом сумасшедшем мире.

Вильгельм держал осанку с королевской прямотой. Он подошёл к столу, поставил кувшин с вином и два бокала. Затем медленно отвернулся к камину, желая дать ей иллюзию уединения. Ирис поспешно вышла из ванны, вытерлась полотенцем и натянула халат. Смущения в ней уже не было – не после всего. Она подошла и села напротив, скрестив ноги, как ни в чём не бывало. Вильгельм разлил вино. Подал ей бокал, не глядя в глаза.

– В последнее время, – сказал он, выдохнув через нос, – я не узнаю свою дочь. Раньше она слушала, внимала и верила мне. А теперь… всё словно пошло ко дну. Она стала холодной. Бунтовщицей. Даже не понимает, что идёт против того, чему я её учил всю жизнь. Отвернулась от моих слов.

Ирис чуть наклонилась, поглаживая ободок бокала пальцем.

– Она взрослая, Ваше Величество, – ответила спокойно девушка. – Имеет право на собственное мнение. Даже если оно не совпадает с вашим.

Король медленно повернул голову. В его взгляде не было гнева. Скорее… печаль. Он долго молчал, разглядывая пламя, как будто искал в его трепещущих языках ответы, которые не мог найти в себе.

– Я дал ей всё, – проговорил он наконец. – А теперь… мне кажется, она считает меня чудовищем. Угрюмым, жестоким стариком, – он взял бокал, отпил, не почувствовав вкуса. – Может, я и вправду стал таким, – произнёс монарх с горькой усмешкой. – Сидя на этом троне, трудно сохранить в себе человека.

Ирис тихо выдохнула, наблюдая за тем, как вино в бокале чуть дрожит от её движений.

– У Луизы… – мягко начала она, – есть своё понимание того, каким должно быть королевство. Свои взгляды на то, куда ему стоит двигаться, чтобы не просто выживать, а процветать. Ваша дочь не отвернулась от вас, она просто хочет видеть мир другим, – Ирис встретилась с ним взглядом. – Иногда, Ваше Величество, перемены – не угроза, а шанс. В каком-то смысле, даже долг перед будущим. Если стоять на месте, то есть риск завять.

Вильгельм медленно поставил бокал и выпрямился. В его лице появилось знакомое упрямство.

– Я не позволю ей сломать порядок, который отстраивался годами, Генриетта, – голос его стал жёстче. – Порядок – это основа. Он не даёт нам пасть в хаос.

– Порядок… – протянула она, не повышая голоса, – Порядок должен уметь меняться, чтобы не стать клеткой.

Король смотрел на неё несколько долгих секунд. Его губы были сжаты, а брови нахмурены.

– Ты слишком тонко играешь словами, девочка, – произнёс он наконец, не то в укоре, не то с усталым одобрением.

Ирис чуть наклонила голову, и после короткой паузы с улыбкой сказала:

– Давайте выпьем за порядок… такой, что способен меняться.

Она подняла свой бокал. Король насмешливо хмыкнул, но всё же приподнял свой в ответ.

– За порядок, – коротко бросил он.

Бокалы громко звякнули. Оба отпили. Вино было терпким, насыщенным, обволакивающим, с горечью зрелого граната. Вильгельм чуть прищурился, поставил кубок обратно и откинулся в кресле. Его лицо дёрнулось. С самого утра его терзало странное недомогание: слабость, ощущение, словно тело стало чужим и вялым. Он списал всё на похмелье, не такое, как обычно, – более липкое, туманящее голову. Но с каждым часом становилось только хуже. Он сделал короткий, сухой выдох, а затем раздался кашель, сначала лёгкий, будто он поперхнулся. Потом резче. Глубже. Сильнее. Ирис напряглась и наклонилась вперёд.

– Ваше Величество?

Вильгельм отмахнулся, с трудом сглатывая, но кашель не утихал. Он резко отодвинулся, встал, опираясь на спинку кресла. Его грудь судорожно сотрясалась.

– Всего лишь… Проклятая… глотка не туда, – выдохнул он хрипло, но даже в тембре его голоса было что-то неестественное.

Он сделал шаг в сторону, покачнулся. Ирис поднялась, растерянно глядя на него:

– Вы неважно выглядите. Не больны ли вы?

Король вскинул голову, как от пощёчины. Его взгляд метнулся к ней, в нём полыхнуло что-то похожее на страх – редкое, почти невозможное выражение на его лице.

– Это невозможно, – процедил он, отгоняя саму мысль, словно она была кощунством.

Он не сказал больше ни слова. Резко отвернулся и, не глядя на неё, стремительно направился к выходу. Дверь распахнулась, стража едва успела посторониться. Король исчез в коридоре, оставив за собой гулкое эхо шагов и опустевший воздух. Ирис осталась стоять в тишине, застыв с едва дрожащим бокалом в руке.

***

С первыми лучами солнца в камере Эйдана гулко брякнули ключи, массивная решетчатая дверь с лязгом открылась. Это была стража – пятеро человек в полном вооружении. Позади шёл священник в белом одеянии с вышитым символом Ока Смотрящего на груди. Он держал в руках молитвенную книгу, а на лице его застыло выражение торжественной строгости. Эйдан поднял голову. В уголках его губ играла привычная полуулыбка. Он понял, зачем они пришли.

– Тебе предоставляется право, – произнёс священник, делая шаг вперёд. – Очисти душу перед взором Смотрящего.

– Он и так всё видит, – лениво отозвался маг. – Не думаю, что ему интересны мои покаяния.

Священник побледнел, но промолчал. По знаку командира двое стражников шагнули вперёд, схватили Эйдана за плечи и подняли на ноги. Он не сопротивлялся – шёл с достоинством. Коридор вёл наружу, к восточным вратам замка, где уже собралась толпа. Воздух пах гарью и сыростью. Дождь прекратился только недавно, и теперь с крыш стекали последние капли. После затхлого воздуха в темнице у Эйдана закружилась голова, как только он шагнул на улицу.

Толпа уже шумела: простолюдины, измождённые болезнью, укутанные в рваные плащи; торговцы, исхудавшие, с серыми лицами; ремесленники, переминавшиеся с ноги на ногу, не в силах стоять долго. Кто-то кричал проклятия, плевался, а кто-то швырял гнилые плоды. Они жаждали разрядки. Им нужно было увидеть, как страдает кто-то другой, чтобы на миг забыть о собственной боли.

В центре стоял деревянный столб, вокруг – сложенные охапки сухого хвороста. Стержень был тёмным, закопчённым от предыдущих сожжений. Цепи звякнули, когда его приковали, сильно и надёжно, не оставляя шанса пошевелиться. Железо впилось в запястья вместе с кандалами из рутена. Эйдан прищурился, глядя на восходящее солнце. Мысли текли лениво. Казалось, что время замедлилось.

– Последний раз прошу… – снова проговорил священник, став у подножия столба. – Покайся.

Эйдан посмотрел на него сверху вниз, словно на назойливую муху и проигнорировал предложение. Глашатай шагнул вперёд. Его звонкий голос прокатился над площадью:

– По воле Его Величества короля Вильгельма II Кальдерона, за преступления против короны и за колдовство, признанное угрозой народу и королевству, осуждённый Эйдан Вейлмар будет предан огню. Да узрят все справедливость закона!

Люди взревели. Фигура Эйдана, обвитая цепями, казалась почти скульптурной, он стоял с прямой спиной и чуть склонённой головой. Несколько помидоров шлёпнулись о землю у его ног, один ударил в плечо и овощ разлетелся, оставив пятно на тёмной ткани. Кто-то завыл, выкрикивая бранные слова, глядя на него, как на демона.

В ту же секунду, когда факельщик, стоявший в сторонке, сделал шаг вперёд, раздался крик:

– Стойте!

Из тени аллеи, с гулким стуком сапог по мостовой, вышел Сандер в сопровождении двух вооружённых стражников. Его броня блестела в утреннем свете, лицо было сосредоточенным.

– По велению Его Величества, приговор отменяется! – прогремел он на весь двор. – Заключённый подлежит немедленному освобождению!

Несколько человек ахнули. Один старик покачал головой. Факельщик отступил назад. Растерянный, священник закрыл книгу покаяния. Цепи с Эйдана сняли, однако кандалы из рутена оставили.

– Быстро ты… Я только начал получать удовольствие, – ухмыльнулся некромант.

Сандер хмуро покосился на него:

– Я тут вовсе ни при чём…

За их спинами началось злобное и разочарованное гудение. Люди не любили, когда их лишали зрелищ. Но ни один не осмелился перейти черту. Сандер, не оборачиваясь, повёл Эйдана по направлению к замку. Они миновали чёрный ход, поднялись по узким, затемнённым лестницам, мимо служебных коридоров, вглубь старых залов. Воздух пах тлеющими дровами и лекарственными травами.

Они вошли в покои короля. Вильгельм лежал в огромной кровати с высокими резными столбами. Его лицо было серым, веки тяжело опущены, грудь поднималась с хрипом. На лбу выступили капли пота, а на груди покоился тёплый компресс, от которого поднимался слабый пар. Недалеко от короля за письменным столом в маске сидел канцлер Ангус Тармон, он, что-то заполнял на пергаменте. Вильгельм открыл глаза, с усилием, будто веки налились свинцом, и уставился на Эйдана мутным, с нескрываемым неприязни, взглядом. На мертвенно-сухих губах появилась ухмылка. Даже в таком состоянии Вильгельм не утратил ни гордости, ни желания доминировать.

– Ну что, испугался смерти, маг? – прохрипел он, криво скалясь.

Слова дались ему с трудом, каждый слог сопровождался натужным кашлем. Эйдан остановился у края постели. Его лицо не дрогнуло. Он смотрел на короля сверху вниз, как на умирающего зверя, что ещё рычит, не осознав, что его когти давно вырвали.

– Нет, Ваше Величество, – отозвался он, чуть наклонившись, чтобы каждое его слово врезалось в уши. – Испугались смерти здесь только вы. Иначе, я бы сейчас здесь не стоял, – некромант сделал паузу, оценивая Вильгельма холодным взглядом. Улыбка тронула уголки его губ. – Вижу, вам нездоровится. Неудивительно… болезнь-то необычная, а устойчивости к магии у вас, как известно, нет.

Глаза короля сузились. В них вспыхнула ярость, но тело не позволяло ей прорваться наружу, лишь очередной приступ кашля заставил его чуть согнуться. Он с трудом откинулся обратно на подушки, лицо исказилось от боли. Его рука вяло потянулась к краю покрывала, но пальцы дрожали, будто от малейшего усилия готовы были обломиться.

Сандер молча наблюдал из тени. Напряжение в комнате сгустилось, как гроза перед ударом. Эйдан не сводил взгляда с короля. В его глазах не было ни страха, ни торжества, только холодная уверенность и тень насмешки.

– Справедливость, – добавил некромант тихо, почти с лаской, – приходит ко всем. Даже к тем, кто считал себя недосягаемым.

– Довольно, – прохрипел Вильгельм, с прежней властностью. – Хватит пафосной болтовни, маг. Мне не нужны твои нравоучения. Отвечай прямо: можешь ли ты исцелить меня?

Эйдан медленно выдохнул и ответил, сдержанно:

– Возможно, но не сейчас. И не сразу. Сначала нужно позаботиться об обычных людях. О тех, кто страдает в лазаретах и на улицах. А вы… – он чуть наклонил голову, разглядывая короля, – вы совсем другое дело.

Вильгельм с трудом приподнялся на локтях, его лицо исказилось от боли, а в глазах вспыхнул огонь.

– Ты хочешь сказать, я менее важен, чем уличная девка или конюх?

– Я к тому, что ваше тело устойчивее чем их. Такой организм хорошо сопротивляется не только болезни, но и вмешательству. Чтобы исцелить вас, потребуется куда больше времени, а у остальных его мало.

Король сжал кулаки. Он хотел возразить, но Эйдан продолжил, спокойно:

– И потом… это может сыграть вам на руку. Представьте: король – такой мудрый и великодушный, велит сначала спасти народ, а только потом себя. Этот благородный жест вернёт доверие и веру людей.

– Срать я хотел на эту веру! – выкрикнул из последних сил Вильгельм.

– А что насчет мнения вашей дочери? На него вам тоже плевать? Как думаете она отреагирует на все эти бессмысленные смерти?

– Проклятый ублюдок! Как смеешь ты давить на меня мнением моей…

В порыве гнева Вильгельм резко подался вперёд, будто хотел подняться с ложа, но вместо слов из его груди вырвался резкий, хриплый кашель. Он задыхался. Грудь судорожно поднималась и опадала, кашель становился всё громче, глубже, как скрежет гвоздей по камню. В его горле словно что-то рвалось наружу. Он сжал край покрывала, а по виску скатились капли пота. Глаза налились красным, а лицо пошло пятнами. Компресс с груди соскользнул в сторону, и на простынях остались бурые следы. В конце концов, король осел обратно на подушки. Он судорожно вдохнул и выдохнул, глядя в потолок.

Пальцы всё ещё дрожали, но голос, когда он заговорил вновь, был более ровным, но утомлённым:

– Ладно, волшебный выродок, твоя взяла. Что нужно, для исцеления больных?

Эйдан скрестил пальцы, голос его стал серьёзным, сосредоточенным:

– Мне необходим доступ к аптекарской вашего лекаря. Также мне нужно изучить двоих-троих заражённых. Пока они ещё дышат. Чтобы понять, насколько глубоко хворь вплелась в ткань тела. Потом я создам эссенцию. Она войдёт в человека и начнёт искать источник искажения, оставленный жгучим мором. Болезнь не просто физическая, её структура резонирует с магическим фоном. Она проникает туда, где обычная медицина слепа. Эссенция, о которой я говорю – это магическая конструкция, вплетённая в субстанцию. Её называют аэриос-структурой. Этому обучали всех магов в магических академиях, пока вы их не прикрыли, – с укором прыснул Эйдан, а потом продолжил. – Аэриос-структура не просто ищет, она распознаёт сбой в вибрациях жизненной ткани. И начинает медленно и точно переписывать нарушенные участки. Это требует тонкости и времени.

В покоях воцарилась тишина. Слова Эйдана, насыщенные терминами и магической логикой, повисли в воздухе, тяжелые и непонятные для всех присутствующих. Для них это была как тарабарщина на незнакомом языке, звучало, конечно, внушительно, но терялось в толще незнания. Эйдан, уловив это молчаливое замешательство, вздохнул с ноткой принятия.

– Насколько далеко распространился мор? – спросил он, обращаясь ко всем.

Канцлер Тармон вышел из-за стола. Его сухое лицо было серьёзным, губы поджаты а пальцы переплетены за спиной.

– К счастью, вспышку удалось локализовать, – ответил он. – Болезнь пока не вышла за пределы западных земель лорда Хестера Ровенвальда, в Каймуре. Он быстро изолировал деревни вблизи границы и закрыл торговый путь. Погибших уже больше трёх десятков, но распространение, похоже, остановлено… пока что.

Эйдан кивнул и продолжил.

– Хорошо. Тогда я предлагаю следующее: после создания эссенции отправить туда делегацию – принцессу Луизу со свитой. Люди должны увидеть, что она не сторонится своих подданных, а готова быть рядом с ними в час беды.

Вильгельм дернул щекой, но не возразил. Ангус приподнял бровь, оценивая идею, затем кивнул.

– Я отправлю голубя с письмом герцогу Ровенвальду. Его брат тоже болен, и он будет рад услышать, что к нему прибудет помощь от королевской семьи, – проговорил канцлер.

В комнате вновь повисла пауза. А затем Эйдан тихо произнёс:

– Значит, начнём.

Вильгельм поднёс руку к лицу и устало провёл пальцами по глазам. Потом хрипло спросил:

– Подожди. Сколько тебе нужно времени, чтобы создать эту… эссенцию?

Эйдан не стал раздумывать, его голос прозвучал чётко и уверенно:

– Мне хватит одной ночи.

Король коротко кивнул. Несколько мгновений он молчал, затем скользнул взглядом к кандалам из рутена, стягивающим запястья мага.

– Сандер, сними их, – произнёс он, не глядя на рыцаря. – Но без глупостей. За тобой будут присматривать. Выходы из замка под контролем. Никакой самодеятельности.

– Понял, Ваше Величество, – спокойно ответил Эйдан, слегка усмехнувшись.

Сандер молча подошёл и снял с мага кандалы. Они со звоном упали на пол, оставив на запястьях Эйдана тугие, чуть покрасневшие следы, которые за мгновение прошли, но этого никто не успел увидеть, так как он сразу же опустил рукава рубахи. Эйдан ощутил, что по венам хлынуло что-то иное, такое глубинное, знакомое и родное. Сила, которую сдерживали рутеновые звенья, хлынула в его тело, как вода в пересохший колодец. Она вернулась потоком, жарким, плотным, будто его сердце было не органом, а сосудом, полным гремящей, напряжённой энергии. Пальцы едва заметно подрагивали от пульсации, не видимой глазу, но ощущаемой каждым нервом, каждой клеточкой тела. Магия вернулась к нему в полном объёме – той, которой он обладал до того, как вложил всё до последней капли в возвращение Ирис.

Некромант на миг закрыл глаза, вбирая в себя эту бурю, давая ей место, позволяя ей наполнить всё своё существо. Это было похоже на пробуждение после долгой болезни – всё стало чётче и яснее. Он медленно потянул пальцы, ощущая, как внутри разгорается ровное, мощное пламя.

– Если позволите, – произнёс он, повернувшись к королю, – прежде чем приступить, я бы хотел… переодеться.

– Слуги подберут тебе что-нибудь. Не рассчитывай на роскошные одеяния – тебе достанется лишь то, что полагается пленнику, временно оказавшемуся полезным. У тебя будут скромные покои в южном крыле. Приведи себя в порядок и приступай к делу, – холодно произнёс монарх.

Эйдан слегка поклонился.

– Благодарю, Ваше Величество.

Сандер чуть повернул голову в сторону короля, как бы ожидая продолжения, но Вильгельм только отмахнулся, уставившись в потолок с выражением глубокой усталости. Тогда рыцарь повернулся к магу:

– Пошли. Я провожу.

Эйдан неспешно последовал за ним. Они вышли из покоев, и дверь мягко закрылась за их спинами. Коридор встретил их прохладой и полумраком. Эйдан шёл рядом с рыцарем, задумчиво устремив взгляд вперёд.

– Кто у вас главный лекарь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Мастер Аника, – отозвался Сандер. – Думаю, вы найдете с ней общий язык. Она хороша в своём деле. Очень… хороша.

Эйдан уловил в его тоне что-то большее, чем просто уважение. Не глядя, он чуть приподнял бровь, уголки губ дернулись в лёгкой, почти незаметной улыбке.

– Понял, – произнес некромант.

***

Ирис сидела за письменным столом, склонившись над пергаментом. В её руке была угольная палочка, которой она аккуратно выводила линии на бумаге. Волосы были собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и спадали на лицо. Она попыталась убрать одну из них, но случайно провела углём по коже, оставив тёмный след на скуле.

В этот момент раздался голос:

– Чем ты тут занимаешься, Ирис?

Услышав своё настоящее имя, она замерла. Медленно повернув голову к двери, девушка увидела Эйдана, стоявшего в проёме со скрещёнными на груди руками. На нём была простая белая рубаха с завязками у горла и чёрные штаны. Волосы, чуть влажные после умывания, мягко спадали на лицо.

– Что… казнь не задалась? – произнесла она с лёгкой усмешкой. – Интересно было бы увидеть лица людей, в момент осознания того, что пламя не в силах тебя убить.

– Думаю, это было бы очень зрелищно, видеть как моя кожа плавится и вновь восстанавливается.

Эйдан ухмыльнулся и, не спеша, подошёл ближе. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Он остановился у стола Ирис, склонившись над её плечом, и бросил взгляд на пергамент. Тонкие линии угля изображали фигуру девушки – строгий профиль и тёмные волосы.

– Что это? – спросил он с интересом.

Ирис чуть дернулась, уловив его дыхание у виска, но не отстранилась. Несколько секунд она молчала, глядя на набросок, не решаясь озвучить мысль, что ещё не до конца сформировалась.

– Мне пришло видение. Я увидела себя… Настоящую себя. Мне захотелось изобразить этот момент, вдруг я вспомню что нибудь ещё.

– Хм… – Эйдан задумчиво нахмурил брови.

– Что такое?

Он прищурился, наклонившись ближе к пергаменту. Потом, не удержавшись, ткнул пальцем в рисунок и проговорил:

– Видимо в прошлом у тебя отсутствовал bellus nasus.

– Bellus nasus? Что это? – она в недоумении посмотрела на него.

– Если говорить простыми словами, то у тебя не было носа…

Он обернулся к ней, уголки губ чуть приподнялись, в глазах мелькнул озорной огонёк. Ирис театрально цокнула языком и закатила глаза, хотя улыбка уже начинала красться к её губам.

– Это же набросок. Будто ты у нас великий художник.

Ирис повернулась к нему, и их глаза встретились. В комнате на мгновение стало тише. Эйдан задержал взгляд на её лице, потом склонился ближе, и, не говоря ни слова, медленно провёл большим пальцем по её скуле, вытирая угольный след.

– Решила нарисовать себе боевую окраску?

Ирис медленно откинулась на спинку стула, позволяя напряжению уйти из плеч, и отвела взгляд в сторону, подальше от его внимательных глаз.

– Почему нет? У меня каждый день здесь, как битва.

Некромант опустился на край стола, небрежно закинув одну ногу на другую.

– Ну, – протянул он, чуть наклонившись вперёд, – что тут происходило, пока я умирал от скуки в темнице?

– Всё было… напряжённо, – произнесла она. – Мне совестно лгать Луизе в глаза. Она такая светлая, чистая душа… Смотришь на неё и забываешь, чья она дочь. А потом вспоминаешь… и становится не по себе.

– А как обстоят отношения с Вильгельмом? – спросил осторожно Эйдан.

Ирис сжала губы. Её взгляд стал жёстче, несколько секунд она молчала, а потом глухо ответила:

– Я не хочу говорить о нём. Он вызывает у меня отвращение. Но… всё, что Вильгельм делает, всё его внимание и давление – оно направлено не на меня. Оно обращено к той, кому принадлежало это тело. Утешает лишь то, что он видит не меня настоящую, а лишь образ, оболочку, – она натянула улыбку. – Ах, да! В темном коридоре я встретилась с убийцей Генриетты. Лица я не увидела, но припугнула его своей силой. Последние дни за мной присматривал Сандер, поэтому я чувствовала себя более менее в безопасности.

Эйдан тихо хмыкнул, не скрывая удивления и задумчивости.

– Это даже хорошо, – сказал он. – Пусть знает, что ты не беззащитна. Сейчас он не рискнёт подойти. Особенно, пока ты под охраной. А как только мы разберёмся со жгучим мором, займёмся и им.

– Расскажи мне лучше, как король тебя освободил, – Ирис внимательно на него посмотрела, опираясь щекой на кулак. – Он же тебя просто не переваривает.

– Ну… свою жизнь он ценит все-таки больше, чем ненависть ко мне, – улыбнулся некромант. – К тому же, кроме меня никто не сможет спасти всех этих больных.

Ирис приподняла бровь, взгляд стал цепким, проникающим в само естество. Она встала и отступила к окну, скрестив руки. Её взор устремился в умирающий свет заката. Тепло солнца легло на её лицо медным отблеском, очертив скулы и изгиб губ.

– Можешь не лечить меня этими байками, Эйдан. Я прекрасно понимаю, что всё это – твоих рук дело.

Эйдан поднялся. Он внимательно смотрел на её силуэт у окна – лёгкий, обрисованный сиянием, как образ на витраже.

– Даже если и так… То все это не зря. Уже с завтрашнего дня отношение к магам начнёт меняться.

– Умирают невинные…

Он не ответил сразу. Подошёл ближе и остановился всего в полуметре от неё.

– Чтобы вырастить семя свободы, нужно посадить его на поле безымянных трупов. К тому же хуже было бы, если подобная зараза появилась по собственной воле. И не окажись меня рядом, от незнания погибло бы в десятки раз больше людей.

– Мы договаривались, что ты будешь честен со мной, – прошептала она.

– И я честен. Я утаил лишь то, что тебя не касается. Я не хотел, чтобы ты себя как-то винила в этих смертях. Поэтому этот груз я буду нести один.

Ирис повернулась к нему, её взгляд стал тяжелее. В нём не было злости, только усталость и тень разочарования. Казалось, за последние дни её силы были на исходе, но сейчас что-то внутри дало трещину. Она смотрела на Эйдана, словно видела его впервые. Перед ней стоял человек, способный обернуть мир в хаос, – тот, кто говорил о жертвах как о неизбежной цене, которую он готов заплатить ради воплощения своей цели. Слова застряли в горле, не желая становиться упрёком или обвинением. В груди всё сжималось от боли – не только за тех, кто умер, но и за то, что было между ними. Что-то тонкое и хрупкое, что сейчас разрушилось.

– Уходи. Оставь меня одну, – выдавила она из себя.

Эйдан продолжал смотреть на неё. Его собственная броня, выстроенная из иронии, отстранённости и уверенности, пошатнулась под её взглядом. Он лишь медленно выдохнул. Некромант кивнул ей едва заметно, потом повернулся и вышел, оставив за собой молчаливую недосказанность и одинокую разбитую душу.

***

В кабинете Аники стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера и редкими каплями дождя, барабанящими по стеклу. На столе, покрытом белой тканью, лежал окоченевший труп. Вернее, то, что от него осталось. Грудная клетка была вскрыта, а рядом в миске покоился фрагмент лёгкого – тёмный, с жутким налётом, как будто изнутри прошёл огонь. Целительница стояла над ним, нахмуренная, удерживая пинцетом образец. В другой руке был маленький стеклянный флакон. Она капнула на кусочек органа янтарный раствор. Ничего. Ни шипения, ни изменения цвета, ни характерного осадка. Аника устало выдохнула, опустив руки, и тяжело облокотилась на край стола. Спина ныла, глаза резало от напряжения, но главное – это бессилие. Скрип распахнувшейся двери заставил её вздрогнуть.

В голосе прорвалось раздражение:

– Кто вы?

В дверях стоял высокий, бледный мужчина. Его взгляд был внимательным, спокойным. Девушка с порога ощутила в нём некую внутреннюю силу, почти осязаемую.

– Тот, кто поможет тебе создать противоядие, – спокойно сказал он, сделав шаг вперёд.

– Значит, это ты… Эйдан, – медленно выдохнула она. – Маг, о котором говорил Сандер.

Он кивнул и, не дожидаясь приглашения, спокойно прошёл вглубь комнаты. Взгляд его скользил по разложенным записям, открытым книгам, колбам с настоями и тканям, что скрывали изуродованные тела. В воздухе стоял густой, тяжёлый запах – смесь железа, прелости и чего-то горького, обжигающего ноздри. Эйдан слегка поморщился и повёл носом.

– Запах… интересный, – пробормотал он.

– Привыкнешь, – сухо отозвалась Аника, снова наклоняясь к телу. – На второй день уже не ощущаешь его так остро. Иначе здесь просто невозможно работать.

Он ничего не ответил, лишь вновь посмотрел на неё – внимательнее и глубже. Аника почувствовала, будто его взгляд скользит под кожу, в самую сердцевину, туда, где пульсирует нечто сокровенное. Она вздрогнула и сделала шаг назад – не столько от страха, сколько от инстинктивного желания скрыться, заслониться от той настойчивости, которую чувствовала в нём. Эйдан усмехнулся, уголки губ чуть приподнялись.

– Интересно… Как давно ты скрываешь свою суть? – произнёс он с мягкой интонацией.

Сердце Аники забилось сильнее, в груди стало тесно. Глаза её расширились, и она с испугом посмотрела на него.

– Твоя сила, хоть и пульсирует слабо, но я её уловил, – продолжил он, не отводя взгляда. – Знает ли об этом кто-нибудь ещё? – спросил Эйдан, голос его стал серьёзнее.

Она выпрямилась, сжала руки в кулаки, но потом резко выдохнула и покачала головой.

– Нет. Никто из живых, – быстро ответила она, взгляд её метнулся в сторону. – И я… я давно отказалась от магии.

Он покачал головой и подошёл ближе.

– Вздор. От магии невозможно отказаться. Мы – её часть. Она течёт в нас, как кровь. Её можно подавить, заглушить, но она никуда не исчезнет.

Аника опустила глаза, внутренне борясь с нахлынувшими эмоциями. Слова Эйдана отозвались в ней, пробуждая то, что она так долго пыталась подавить.

– Это… было давно, – произнесла она. – И с тех пор я дала себе слово не касаться её.

Эйдан заглянул ей в глаза:

– Тогда, быть может, пришло время нарушить своё слово? Потому что впереди будет не меньше боли, – он подошел к трупу. – А без силы, что ты прячешь, не спасёшь никого.

Аника стояла, словно приросшая к полу. В груди у неё что-то перевернулось. Его слова, спокойные и в то же время давящие, звучали так, будто он задел оголённый нерв. Она ответила не сразу: сначала взгляд её скользнул по пальцам, испачканным маслами и травами, затем поднялся выше – к глазам мага, который за считанные минуты разглядел в ней то, что она пыталась скрывать всю жизнь.

– Я подавляла силу с четырнадцати лет, – произнесла она наконец. – Когда начались первые гонения и стали закрываться академии. Мой отец, Калеб Дайн, был одним из тех, кто не стал молчать. Его казнили, когда я ещё едва понимала, как работать с потоками, – она выпрямилась, и её взгляд стал твёрже. – Но я не сдалась. Пошла другим путём – стала лекарем. Освоила это ремесло настолько, что даже королевская канцелярия обратила на меня внимание.

– Какой стихийной магией ты управляешь? – спросил Эйдан.

– Вода, – ответила она с лёгкой дрожью. – Мой отец научил меня слышать её, – на миг в голосе Аники проскользнула тень былой нежности – памяти о чём-то далёком и теплом, почти забытой. – Вода мягче других стихий, но коварнее. Её сила – в терпении, а суть – в умении ждать. Мне всегда казалось, что она похожа на меня…

Девушка резко умолкла, одёрнув себя. Затем она глубоко вдохнула и, уже более сухим, собранным голосом, сказала:

– Не говори об этом никому.

– И не собирался, – коротко ответил некромант. – Это не моё дело, – он прошёл мимо стола с телом, в его движениях чувствовалась собранность. – Сейчас нужно думать не об этом. Нас ждёт длинная ночь. До рассвета предстоит создать то, чего в этом королевстве не было с тех пор, как в нём расформировали последние магические лазареты.