Тени прошлого

В просторном кабинете Вильгельма царила оживленная атмосфера. Луиза, активно жестикулируя, обсуждала с мастером церемоний каждую деталь своего предстоящего дня рождения, который должен был состояться через два месяца. На её лице сиял энтузиазм, а в глазах плясали искры предвкушения. Мастер церемоний сидел напротив с раскрытой книгой, аккуратно записывая все её пожелания, периодически уточняя детали и делая пометки.

Эйдан в это время устроился у окна. Он сидел в кресле вполоборота к остальным, отрешённо глядя на заснеженные просторы за стеклом. В одной руке покачивал трубку, из которой тонкими извивающимися клубами тянулся сизый дым, а в другой, в глубине кармана, он перебирал пальцами маленькое кольцо. Металл был холоден, но от него исходила знакомая вибрация – искра энергии, которая будто отзывалась на его прикосновения. Энергия Ирис.

Он нашёл её кольцо совсем недавно, когда сосредоточился на следе и позволил силе провести его к этой утерянной вещи. В тот миг сердце его дрогнуло, радость от находки смешалась с горькой тоской, а вместе с этим пришла и мысль: теперь у него есть причина снова увидеть её. Лично вручить кольцо. Взглянуть в её глаза и убедиться, что с ней всё в порядке. С тех пор мысли о ней не отпускали ни днём, ни ночью. Размышления так глубоко увели его, что он не сразу понял, как кто-то обратился к нему.

– Эйдан, ты с нами? – звонкий голос Луизы ворвался в его раздумья. Она игриво помахала рукой, слегка наклонившись в его сторону.

Он моргнул, прогоняя наваждение, и медленно выдохнул дым изо рта.

– Прости… что ты сказала?

– У тебя есть какие-нибудь пожелания к торжеству? – Луиза склонила голову набок, внимательно изучая его.

– Нет, – протянул он, но вдруг, словно вспомнив что-то, добавил: – Хотя… есть одно. Можно ли украсить пару залов цветами небесного люриса?

Мастер церемоний поднял голову от пергамента и нахмурился.

– Извините, Ваше Высочество, но это маловероятно. До праздника они вряд ли успеют распуститься.

На лице Луизы мелькнуло упрямое выражение. Она подняла подбородок и твёрдо произнесла:

– Закажите их из Эстерии. Там они точно есть.

Мужчина с сомнением приподнял брови, но склонился в знак послушания и вновь принялся за записи. Луиза, поправив складки платья, заговорила с воодушевлением:

– Отец, я хочу пригласить магов из гильдий Эстерии. Сейчас мы налаживаем связи с их землями, и это было бы как нельзя кстати. Совсем скоро начнётся строительство школы магии, нам потребуются учителя высшего круга – лучшие, кто сможет поднять престиж Кадере.

Вильгельм оторвал взгляд от бумаг и сдвинул брови. Его голос прозвучал сухо и резко:

– Нет. Кого попало звать не стоит.

– Ты опять начинаешь? – огрызнулась она, её голос дрогнул от раздражения. – Всегда одно и то же. Каждый год!

– Успокойся. Чего взбеленилась? – Вильгельм нахмурился и поднял руку, желая пресечь спор. – Ты ещё не королева. Последнее слово всё равно за мной.

Эти слова больно задели Луизу. Она насупилась, вскочила из-за стола и с гневом выпалила:

– Я хочу сделать как лучше! А ты снова вставляешь мне палки в колёса! Вот и делай тогда всё сам!

Она ударила ладонями по поверхности стола. В тот же миг в комнате поднялся порыв ветра: бумаги закружились вихрем и накрыли лицо Вильгельма, свитки разлетелись по углам, тяжёлые печати со звоном ударились о каменный пол. Чернильница перевернулась, густая тёмная жидкость пролилась и растеклась по столу, окатив светлый камзол мастера церемоний чёрными разводами. Эйдан, сидевший у окна, от неожиданности выронил трубку из руки, и та ударилась о пол, оставляя след дыма. Некромант ошеломлённо поднял взгляд на Луизу, не в силах поверить в то, что только что произошло. Принцесса, тяжело дыша, резко одёрнула руки к себе и с ужасом уставилась на ладони.

– Ч-что это значит? – её голос дрогнул, а глаза расширились от страха.

Вильгельм медленно убрал с головы свиток и перевёл тяжёлый взгляд на Эйдана. Его лицо сначала было напряжённым, затем в уголках губ мелькнула злая усмешка.

– Что-то в последнее время только женщины вокруг тебя начинают проявлять способности… – глухо пробормотал он. – Может, у тебя хер волшебный, а?

– Папа! – Луиза метнула в его сторону злой взгляд.

Эйдан не отреагировал, его лицо оставалось непроницаемым. Он лишь медленно подошёл к Луизе. Несколько мгновений некромант молчал, вглядываясь в неё, словно сам отказывался принимать то, что увидел. Луиза, сжав руки в кулаки, шагнула навстречу.

– Что со мной? – спросила она, взволнованно ожидая ответа.

Эйдан ошеломлённо прошептал:

– Ты беременна…

Король вздрогнул, будто от удара. Его брови взлетели на лоб, глаза распахнулись, а на лице смешались в единую гримасу: недоумение, ярость, горечь и даже тень восторга. Он вскинул руки и выдохнул с нервным смешком:

– Быстро вы, ребятки…

Луиза с силой выдохнула, колени её подломились, и она опустилась на ближайший стул. Руки дрожали, пальцы судорожно прикрыли рот. Мастер церемоний, который всё это время сидел белее мела, неуклюже поднялся.

– Я… пожалуй… пойду, – пролепетал он и почти бегом метнулся к двери.

Едва мужчина схватился за ручку, как за его спиной гулко разнеслось:

– Стоять! – голос Вильгельма сотряс стены кабинета.

Мастер церемоний застыл на месте, плечи его подрагивали. Он медленно обернулся, не смея взглянуть королю в глаза.

– Хоть один слушок, – продолжил Вильгельм, его глаза сверкнули ледяным холодом, – и ты первый лишишься головы. Понял?

У несчастного пересохло в горле, он судорожно сглотнул и пробормотал, дрожащим голосом:

– Д-да, Ваше Величество… конечно.

Вильгельм сурово кивнул и махнул рукой.

– А теперь – бегом отсюда. Не видишь, семья разговаривает.

Мастер церемоний, едва не споткнувшись о собственные ноги, пулей вылетел за дверь. Та с грохотом захлопнулась за его спиной. Вильгельм первый нарушил образовавшуюся между ними тишину. Он поочерёдно посмотрел на дочь и на Эйдана, нахмурился и медленно произнёс:

– Но как она получила силы?

Эйдан стоял неподвижно, будто врос в пол. Его голос прозвучал сухо и отрывисто:

– Ребёнок… он связан с матерью. Пока она не родит, он может делиться с ней своей силой. Пусть и не в полной мере…

Луиза, до этого дрожавшая от страха и непонимания, постепенно осознавала услышанное. Мысль о материнстве, такая внезапная и ошеломляющая, постепенно начинала согревать её. Она всегда мечтала о семье, о будущем, где рядом будет ребёнок, её собственное продолжение, тот, кому она сможет подарить всю свою любовь. Да, страх ещё жил в её душе, но вместе с ним появлялась и радость. Она прикоснулась рукой к животу – осторожно, словно уже чувствовала под пальцами ту маленькую жизнь, что зародилась внутри.

Вильгельм почесал затылок, тяжело вздохнул и, помолчав, неожиданно хмыкнул:

– Что ж… ладно, дочка, твоя взяла. Зови кого хочешь. Тогда на торжестве и объявим о скором наследнике, – монарх покачал головой, будто не веря собственным словам, и в его глазах мелькнула мягкость. – Поверить не могу… Я стану дедушкой. А ведь я ещё так молод…

Эйдан горько усмехнулся. Всего один раз… всего одна ночь, и этого оказалось достаточно, чтобы изменить судьбу их всех. Луиза светилась от радости, а он не позволял себе сказать вслух то, что мучило его. Он не знал, что ждёт этого ребёнка, не знал, чем обернётся смешение его крови с королевской. В глубине души страх тянулся холодными когтями, но некромант стиснул зубы и молчал, понимая – теперь уже поздно что-то менять. Впервые за долгое время Эйдан ощутил, что не всё подвластно его воле.

На следующий день Луиза повела Эйдана туда, куда не решалась заходить даже с Генриеттой. Узкий проход привёл их к массивной кованой двери, и, когда она отворилась с тяжёлым скрипом, перед ними раскрылся семейный склеп Кальдеронов. Внутри царил холод, воздух был неподвижен и пах сыростью. Вдоль стен выстроились мраморные саркофаги предков. Но Луиза шла прямо, не задерживаясь ни у одного, пока не остановилась перед могилой своей матери.

На каменной плите возвышалось изваяние женщины: её лицо было нежным, спящим, губы тронула едва заметная улыбка. Каменные локоны спадали на плечи, а руки были сложены на груди в вечном покое. То было лицо юной девы, которой не довелось увидеть, какой стала её дочь. Луиза, машинально положив ладонь на живот, долго смотрела на изваяние. В её глазах плескалось сразу всё: печаль, нежность и тоска. За её спиной молча стоял Эйдан, не решаясь нарушить этот момент.

– Я не знала своей матери… – наконец произнесла она тихо. – Для меня она всегда оставалась легендой, образом в рассказах отца и придворных. Кто-то говорил, что она была кроткой, а кто-то называл упрямой. Но я… я понятия не имею, какой она была на самом деле, – Луиза провела ладонью по холодному камню, словно пытаясь ощутить через него её живое тепло. – Я часто ловлю себя на мысли, что мне отчаянно не хватает её совета, её руки рядом… Сейчас, когда я сама стою на пороге материнства, я сильнее всего ощущаю пустоту. Она могла бы подсказать, как не бояться. Как любить ребёнка так, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким, – её губы дрогнули, и она чуть наклонила голову. – Я боюсь, – прошептала Луиза. – Боюсь, что не справлюсь. Что оставлю свое дитя так же, как она оставила меня.

Эйдан шагнул ближе и осторожно положил свою ладонь ей на плечо.

– Не бойся. Я не позволю этому случиться.

По её щекам скатились первые слезинки. Она не сдержала рыданий и, словно ребёнок, уткнулась лицом ему в грудь, обвив руками спину. Её слова прозвучали сдавленно, почти теряясь в ткани его одежды:

– Я всегда отчаянно добивалась любви от всех. От отца, от придворных, от друзей… Я старалась заслужить внимание, улыбки, признание. Но ту пустоту, что у меня в душе, никто не смог заполнить, – Луиза всхлипнула и, подняв к нему влажные глаза, горько улыбнулась. – И как жаль, что ты тоже не поможешь мне исцелиться.

Эйдан чуть отстранился и настойчиво удержал её за плечи. Он смотрел прямо ей в глаза.

– Исцелить себя можешь только ты сама, Луиза, – произнёс он тихо. – Никто не заполнит пустоту в сердце, если ты сама не протянешь руку к свету, – Эйдан провёл пальцами по её щеке, стирая следы слёз. – Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем твой отец. В тебе уже есть всё, чтобы справиться. Ты будешь хорошей матерью. И однажды этот ребёнок, – он прикоснулся к её животу, – научит тебя любить по-настоящему, без условий и страха.

Эйдан на миг замолчал, словно сам не ожидал, что продолжит. Его взгляд ушёл в сторону и он с горестью произнес.

– Я тоже не знал своей матери, – выдохнул он. – Но и любящего отца у меня не было. Всё, что мне досталось, это равнодушие и ненависть. Я всё время был один. Люди в моей жизни были лишь приходящими и уходящими, – он медленно провёл рукой по её волосам. – Вот почему я говорю это. Потому что знаю, каково тебе – чувствовать пустоту внутри и пытаться заполнить её чужим вниманием. Но всё это ненадолго. Настоящая сила приходит лишь тогда, когда ты находишь её в себе.

Его слова проникли в самую глубину души Луизы, успокаивая тревогу. Она вскинула на него глаза, полные неожиданного интереса.

– Расскажи мне о себе, – прошептала она, едва заметно улыбнувшись. – Я ведь совсем ничего о тебе не знаю.

Эйдан наклонил голову и мягко усмехнулся.

– Видишь? Ты меня не знаешь. Ты влюблена лишь в образ, который сама придумала в своей голове. Но раз уж мы теперь связаны… ты должна знать правду.

Он заговорил, медленно и без прикрас. Рассказал о своём появлении в этом мире, о том, сколько ему на самом деле лет, о долгих странствиях. Он говорил о своей природе, не скрываясь за маской. Луиза слушала, не перебивая, её дыхание стало глубже. Когда он закончил, повисла тишина. Эйдан посмотрел на неё и не увидел ужаса или отторжения – лишь тихое, щемящее сочувствие.

– Только не этот взгляд, – хрипло сказал он, отворачиваясь.

– Прости, – Луиза виновато улыбнулась и отвела глаза в сторону.

Эйдан прищурился и, усмехнувшись, произнёс:

– Признаться, ты первая, кто так сильно впечатлил меня. Та ночь… это ещё додуматься надо.

Они оба разом рассмеялись. И этот смех, звонкий и живой, на миг разрушил между ними стену. Щёки Луизы порозовели, она прижала ладонь к губам, но улыбка всё равно не сходила с её лица. Когда они вышли из склепа, прохладный воздух коснулся их кожи.

Луиза замедлила шаг, подняла взгляд к тёмному небу, где сквозь облака пробивались первые звёзды, и негромко произнесла:

– Забыла сказать тебе. Мне пришло письмо из Каймура… от Генриетты.

Эйдан мгновенно посерьёзнел, лёгкость ушла с его лица. В глазах вспыхнуло напряжение.

– И как она? – осторожно спросил он.

– Они тайно поженились с Хестером Ровенвальдом около недели назад.

Молчание повисло в воздухе. Эйдан чуть опустил голову, пропуская сквозь себя эту новость.

– Ясно… – произнёс он глухо. – Она счастлива? – вопрос вырвался почти невольно.

– Да, – Луиза мягко улыбнулась. – В письме она написала, что счастлива, как никогда.

Эйдан качнул головой, принимая услышанное. Он хотел бы порадоваться за неё, хотел бы сказать, что это для него облегчение, но в глубине души его эгоизм, словно ядовитая заноза, не давал ему отпустить. Вместо спокойствия там жила тихая зависть, за которую он тут же себя осудил.

– Почему она так сильно засела у тебя в голове? – вдруг спросила принцесса, её взгляд стал острым, почти пронзительным. – Она же очередная магичка на твоём пути.

В сознании Эйдана вспыхнула мысль, такая яркая, что он едва не сказал её вслух: «Она – покой в моём личном мире хаоса». Лишь после этого он поднял взгляд на принцессу. В его глазах не дрогнуло ни единой эмоции, а голос прозвучал спокойно:

– Генриетта, моя первая ученица.

– Теперь всё понятно, – задумчиво проговорила Луиза.

***

Ближе к утру Эйдан отправился в дорогу один, без сопровождения и охраны. Его терзали мысли, рождённые вечерним разговором с Луизой. Воспоминания цепко впились в сознание, не давая покоя, и чем дольше он отгонял их, тем яснее понимал: надо вернуться туда, где всё началось. Дом детства, проклятые стены, запах сырости и тени прошлого – всё, что он столько лет пытался забыть, снова звало его к себе.

Пурга гнала по равнине тяжёлые снежные вихри, словно сама природа пыталась отговорить его от этой затеи. Но вороной жеребец, чувствовавший желание хозяина, мчал вперёд, не сбавляя хода. Ветер хлестал по щекам, но Эйдан лишь крепче натягивал поводья и закутывался в меховой плащ. Серый камзол под ним согревал тело, но в душе холод от прошлого был сильнее всякой метели.

Сколько прошло лет? Сто? Сто тридцать? Возможно, больше. Но время не имело значения. Воспоминания были столь красочными, словно всё это случилось вчера. Эйдан не был уверен, что от особняка хоть что-то уцелело. Может, там лишь руины, занесённые снегом. Но он должен был увидеть. Когда впереди сквозь снежную пелену начали вырисовываться чёрные очертания старых ворот, сердце его сжалось. Он крепче сжал перчатками поводья и чуть подался вперёд в седле.

Ржавые ворота встретили его тишиной забвения: одна створка всё ещё держалась на петлях, криво повиснув, а вторая, видимо, недавно сорвалась и теперь лежала на земле, наполовину погребённая под снегом. Эйдан неспешно проехал вперёд, сдерживая коня, и остановился у мёртвого дерева. Он привязал жеребца к одной из низких ветвей, похлопал по гриве, а затем повернулся лицом к дому. Когда-то это был величественный особняк, а теперь – безмолвная гробница памяти. Его стены были оплетены сухим плющом, который мёртвыми пальцами цеплялся за каждый камень, за каждую щель, погружая дом в свою клетку. Разбитые окна зияли пустыми глазницами, а на подоконниках скопился снег.

Эйдан замер у входной двери. Его пальцы легли на облупившуюся ручку. Он ясно вспомнил, как в последний раз, много лет назад, хлопнул этой дверью так, что весь дом вздрогнул. Тогда он решил больше никогда сюда не возвращаться. Но судьба, как всегда, имела свои планы. Он толкнул дверь, и та со скрипом поддалась. Холодный сквозняк ворвался в зал, подхватив клубы снега, валившего через прореху в крыше. В центре комнаты образовался белый круг. Эйдан медленно обошёл помещение. Ветхая лестница на второй этаж застонала под его весом, угрожающе прогибаясь. Он осторожно поднялся наверх, двигаясь вдоль коридора, стены которого были покрыты чёрной плесенью. Его ноги остановились перед дверью, ведущей в детскую.

Комнатой эту каморку назвать было трудно, уж тем более не местом для ребёнка. На стенах, потемневших и облупленных, ещё угадывались его угольные рисунки. Неровные линии, простые силуэты зверей, башен и непонятных фигур были его единственным способом сбежать от реальности, пусть и всего на миг. Здесь же, в углу, стояла обветшалая кроватка, перекошенная, с прогнившими ножками. Эйдан медленно сел на неё. Матрас прогнулся под его тяжестью, с тихим хрустом рассыпав старую солому. Он опустился на потемневшую подушку и закрыл глаза.

В доме не всегда было плохо. Были времена, когда отец уезжал на неделю, а то и на месяцы, оставляя его одного без еды и воды. Тогда Эйдан был счастливее всего: одиночество хотя бы не причиняло боль. Пустой желудок и холод казались милосерднее, чем железные застёжки операционного стола в подвале. Перед глазами вспыхнул холодный блеск глаз отца, который заставлял тело сжиматься от ужаса. Руки Северина резали, кололи, препарировали живое тело сына, наблюдая, как плоть стягивается, а органы отрастают вновь. Маленький Эйдан, оставаясь в сознании, должен был докладывать обо всём, что чувствовал.

Эйдан резко поднялся с кровати. Грудь жгло, будто там полыхал огонь, питаемый ненавистью, накопленной за все годы. Ему было жаль. Жаль до боли, что он так и не успел убить собственного отца. Не успел вонзить в его сердце клинок, не успел услышать, как захрипит этот садист, что осмелился назвать себя родителем. В голове пронеслась клятва: никогда, ни при каких обстоятельствах он не позволит своему ребёнку пройти через то же, через что прошёл он. Ни одна рука не коснётся этого дитя с целью причинить боль.

Не в силах больше утопать в воспоминаниях, Эйдан резко развернулся и пошёл вниз по лестнице. Он корил себя: зачем вообще пришёл сюда? Для чего вскрывать старые раны, если они всё равно никогда не затянутся? Но в тот момент, когда он почти дошёл до двери, воздух прорезал странный звук. Глухое, протяжное женское пение. Оно доносилось снизу, из подвала. Сердце дрогнуло и ухнуло вниз. Он слышал его раньше, ещё в детстве, но тогда считал, что всё это лишь игры его разума, издевательство уставшего сознания.

Эйдан замер, потом стиснул зубы и двинулся к источнику. Доски, преградившие вход в подвал, оказались на его пути. Он испепелил их в одно мгновение, вспышка огня облизнула гнилое дерево, и оно рассыпалось в пепел. Перед ним открылась зияющая дыра в кромешную тьму. Некромант снял перчатку, и по его ладони пробежало пламя. Тёплый свет дрогнул, отбрасывая длинные тени на стены. Пение становилось всё громче, обволакивая его, утягивая глубже и глубже.

Наконец Эйдан упёрся в каменную стену. Но что-то в ней было не так: камни отличались от остальных: более ровные, словно кто-то возводил эту кладку позднее. Он отступил назад, собрав в себе силу. Пламя в его руке вспыхнуло ярче, превращаясь в огненный шар. Эйдан метнул его прямо в стену. Раздался грохот, треск камня, и клубы пыли заполнили пространство. Когда дым улёгся, открылся проход.

Сердце колотилось. Эйдан протиснулся внутрь и увидел, что перед ним была ещё одна лаборатория. Столики с ржавыми инструментами, полки с банками, где под мутной жидкостью угадывались какие-то формы. Взор некроманта привлёк угол комнаты. Там стояло высокое зеркало, накрытое простынёй. Из-под ткани пробивался тусклый голубой свет. Он сделал шаг, ещё один. Рука сама потянулась к ткани. Пальцы сжались и одним рывком откинули простыню в сторону. Мутная поверхность зеркала дрогнула. Из глубины проступили женские черты: тонкое лицо, обрамлённое длинными чёрными волосами, и белое платье, развевавшееся в невидимой воде. Она словно ожила и отпрянула назад, глаза её распахнулись в удивлении.

Голос, тихий и печальный, эхом прокатился по всей комнате:

– Кто ты? – призрачный взгляд внимательно скользнул по Эйдану. – Какой сейчас год?

– Семьсот тридцать первый, – тихо произнёс Эйдан.

– Кто ты? – вновь повторила она, голос стал требовательнее, острее.

– Меня зовут Эйдан, – некромант сделал шаг ближе. – Скорее всего, Северин заточил твою душу в этом зеркале.

Женщина приложила руку к груди. В её движении читалась горечь и смирение. Она грустно улыбнулась, в её глазах блеснула боль вечности:

– Не думала, что когда-нибудь смогу увидеть тебя…

– Ты ещё одна жертва его экспериментов? – голос Эйдана дрогнул, но взгляд оставался холодным.

– Можно и так сказать, – глухо отозвалась она. Её образ слегка дрожал, словно сама ткань её существования трещала по швам.

– Эта песня… – Эйдан сглотнул, сжав кулаки. – Я помню её с самого детства…

– Я пела её тебе, – печально произнесла женщина. – Пела, потому что больше ничем не могла помочь. Твои крики… они разрывали моё сердце, сын мой.

Эйдан побледнел. Он подошёл ближе, вглядываясь в зыбкие очертания её лица, в её глаза, такие же глубокие, как у него.

– Нет… этого не может быть, – хрипло произнёс некромант. – Он не мог держать твою истерзанную душу здесь. Совсем одну… все эти годы.

– Ты недооцениваешь Северина, – образ Розмари дрогнул, а на губах появилась ироничная, горькая ухмылка. – Он заточил меня здесь, чтобы я годами слышала твои страдания и не могла протянуть к тебе руку помощи. Чтобы каждое мгновение я жила в муке от собственного бессилия… От бездействия я и вправду сходила с ума.

Эйдан почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Тяжесть навалилась так, что он едва мог дышать. Мир вокруг рухнул, обрушился мраком, оставив только его и эту призрачную фигуру за мутным стеклом. Мама… та, что всегда была рядом и в то же время бесконечно далеко. Он осознал с ледяным ужасом, что когда в десять лет вырвался из этого проклятого дома, то оставил её здесь. Одну. Заточенную с чудовищем.

– Как же ты вырос, – прошептала она.

Эйдан опустил голову, плечи его тяжело поникли.

– Это я виноват, что бросил тебя, – слова с сожалением сорвались с губ.

Призрак покачала головой. Её прозрачная ладонь легла на холодное стекло, словно пытаясь коснуться его.

– Нет, не кори себя, сын мой. Виноват только Северин. Лишь он. Я рада, что ты смог уйти, что не позволил ему заковать себя в цепи. Я рада, что ты не стал его оружием, коим он пытался тебя создать.

– Это не так… – произнёс он глухо. – Я стал причиной множества смертей. Я не человек, я лишь ошибка. Отголосок чудовищных экспериментов отца.

– Нет, – глаза её наполнились бесконечной материнской нежностью, – Мальчик мой, только ты сам выбираешь, кем быть в этом мире. Не позволяй его гнилым замыслам диктовать себе судьбу. Когда я родила тебя, я знала… Ты должен был стать светом, даже если твой путь будет долгим и мучительным, – её силуэт задрожал, покрываясь рябью.

– Что с тобой? – Эйдан дрогнул от волнения.

– Моя душа… – тяжело выдохнула она. – Слишком долго я задержалась среди живых. С каждым годом становится тяжелее. Я уже даже не помню ту жизнь, когда была человеком. Надеюсь, однажды смогу исчезнуть… и наконец ощутить долгожданный покой.

Эйдан сжал зубы. В нём боролась жажда задать тысячи вопросов. Но, видя её мучения, он не выдержал. Поднял ладонь и прижал её к стеклу, чувствуя, как холод пронизывает его до костей. Их пальцы встретились, разделённые тонкой гранью зеркала.

– Мне очень жаль… что мы не смогли стать нормальной семьёй, – губы едва слушались его, но он собрал последние силы и наклонился ближе. – Прошу… спой мне ещё раз.

Она не заставила его долго ждать. В ответ тишину прорезал обволакивающий голос. Теперь её песнь зазвучала вновь, прощаясь. Эйдан прикрыл глаза, позволив этой мелодии проникнуть в самую глубину его души, и начал шептать древние слова:

– Libera animam tuam, in pacem aeternam. Exsiste a vinculis, et invenias lucem…

Мутный свет в зеркале засиял ярче, разрастаясь, словно волна. Дух Розмари глубоко вдохнул, наконец-то её лёгкие наполнились воздухом свободы. Её образ стал таять в голубом сиянии. В последнюю секунду её глаза залились нежностью, а губы дрогнули в прощальной улыбке.

– Я люблю тебя, – её шёпот эхом пронёсся по лаборатории. – Всегда любила, даже когда не могла быть рядом. Живи. Для себя, для тех, кто рядом… для будущего…

Её глаза наполнились светом, в котором слилось всё тепло, которое она хранила для него сквозь бессчётные годы. Свечение расплескалось по стенам, вытесняя тьму, но оно длилось лишь мгновение. Её силуэт дрогнул, растворяясь в дымке, и исчез, оставив после себя пустоту. Зеркало покрылось глубокими кривыми трещинами и потухло.

Он нашёл её лишь для того, чтобы вновь потерять.

Эйдан упал на колени. Его ладонь, обессилевшая, соскользнула вниз и тяжело ударилась об пол. В груди что-то рвалось наружу, ломая его изнутри. Это чувство было не похоже ни на гнев, ни на ярость, к которым он привык, а на нечто иное – чистое раздирающее отчаяние, словно чёрная дыра в сердце, пожиравшая каждую крупицу его сил. Некромант хотел закричать, но горло сдавило так, что вырвался лишь сиплый стон. Пальцы прошлись по щеке, и с удивлением он стёр солёную влагу. Слёзы. Эйдан не помнил, когда в последний раз они касались его глаз и видел ли он их когда-либо вообще. Впервые за долгие годы он не пытался сдерживать себя. Впервые позволил слабости сломать его.

Он едва слышно прошептал, голос сорвался в глухой хрип:

– Прости, мама… Но я не знаю, как можно быть светом, когда внутри одна лишь тьма.

Снег вновь захлестал в лицо, когда Эйдан вышел наружу. Он остановился на пороге. Взгляд его был потухшим. Некромант поднял руку, и на ладони зажёгся огненный шар.

– Пусть всё закончится здесь, – тихо произнёс он.

Мгновение, и снаряд сорвался с его пальцев, устремившись в распахнутую дверь. Вспышка света ослепила. Внутри дома что-то глухо треснуло, затем послышалось, как огонь жадно вздохнул, коснувшись старых балок и ткани. Пламя поползло по стенам, охватывая мёртвый плющ, взбираясь выше и выше. Ветер рвал языки пламени, но они лишь росли, впиваясь в гнилую древесину и превращая прошлое в прах. Эйдан стоял, не двигаясь. В глазах отражалось пламя, но внутри было холодное безмолвие.

Когда стены начали оседать, он медленно подошёл к жеребцу, положил ладонь на тёплую шею животного и тихо выдохнул:

– Вот и всё…