К утру ленты прежней Эвелины лежали на столе как тонкие полосы живой памяти.

Нина разложила их по цветам, потом по смыслу, потом по степени опасности. Белые — о письмах, которые не дошли до Дамиана. Синие — о Лиоре и лекаре Грэхе. Серые — о Марке Роувене. Темно-синяя, самая тяжелая, лежала отдельно.

“Если новая я прочтет это, пусть знает: я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу не отдать им мою смерть”.

Нина возвращалась к этой строке снова и снова.

В ней не было жалобы. Не было красивой жертвенности. Только страшная ясность женщины, которая поняла, что ее могут уничтожить, но не захотела исчезнуть совсем.

Тая сидела рядом и переписывала стежки на бумагу. Пальцы у нее дрожали, но буквы выходили ровнее, чем вчера. Каждую ленту они сначала осматривали у свечи, потом у окна, потом Нина проводила по ткани печатью Иларии. Иногда скрытые буквы проступали ярче, иногда исчезали, будто проверяли, кто смотрит.

— Здесь еще, — прошептала Тая, поворачивая серую ленту.

Нина наклонилась.

Стежки шли почти у самого края:

“Марк отдал семейные бумаги не из злобы. Но страх делает то же, что предательство, если результат один”.

Нина сжала губы.

Марк Роувен.

Брат прежней Эвелины. Человек, который должен был хранить родовую пластину согласия. Человек, через которого Вейры, вероятно, получили доступ к документам Роувенов. Человек, которого сегодня должны были привезти в Крайтхолл — если королевский гонец Аврелии успел перехватить его до того, как Севар спрятал свидетеля.

— Она защищала его, — сказала Тая тихо.

— Нет, — ответила Нина. — Она объясняла. Это разные вещи.

Служанка подняла глаза.

— Вы думаете, лорд Марк виноват?

— Думаю, он из тех людей, которые говорят “я не хотел”, когда уже все случилось.

Тая опустила взгляд к лентам.

— Прежняя госпожа очень его любила.

— Тем больнее ей было понимать, что он слабее, чем она надеялась.

Нина знала этот вид боли. Когда предает враг — ты злишься. Когда предает свой — внутри сначала долго ищешь оправдание за него. Долги, страх, давление, обстоятельства. И только потом приходишь к самому неприятному: человек мог быть не злодеем и все равно продать тебя.

В дверь постучали.

Ридан вошел после разрешения. На нем был дорожный плащ, на сапогах — мокрая грязь. Значит, с ворот.

— Миледи, леди Морн просит вас в нижний приемный зал.

Нина поднялась.

— Марк?

— Да. Лорд Марк Роувен прибыл десять минут назад. Не один.

Тая побледнела.

— С кем?

— С двумя людьми дома Вейров. Они утверждают, что сопровождали его для безопасности.

Нина тихо усмехнулась.

— Конечно. У Вейров все под охраной: любовницы, подделки и чужие братья.

Ридан не улыбнулся, но в глазах мелькнуло одобрение.

— Лорд Дамиан уже там. Леди Морн запретила начинать разговор без вас.

— Умная женщина.

— Также там лорд Севар.

— Еще умнее, что запретила.

Нина взяла серые ленты и темно-синюю. Потом подумала и добавила копию письма к Марку, которое отправляла вчера.

Тая подала плащ.

— Я с вами?

— Да. Ты знала Эвелину до меня. Сегодня это важно.

— До вас? — Тая замерла.

Нина поняла ошибку, но уже научилась закрывать опасные места не паникой, а смыслом.

— До того, как я перестала молчать.

Тая кивнула, но в глазах осталось что-то внимательное.

Нина не стала разворачивать. Не сейчас.

В коридоре ждал Кайрен.

— Доброе утро, леди Эвелина. У нас брат вашей прежней семьи, отец любовницы, двое людей Вейров и Дамиан с лицом северной казни. Очень семейная встреча.

— Вы уже видели Марка?

— Да.

— И?

Кайрен поморщился.

— Он похож на человека, который всю жизнь боялся плохих решений и потому выбирал худшие.

— Прекрасное описание.

— Мне показалось, вам понравится.

— Не понравилось. Подошло.

Они пошли вниз.

Сегодня Крайтхолл был еще напряженнее, чем вчера. После провала серой метки Лиоры и ночного обряда у Сердца замок будто перестал принадлежать привычному порядку. Слуги уже не просто шептались — они смотрели. На Нину, на ее запястье, на ключ хозяйки у пояса, на ленты в руках Таи.

По дороге к ним присоединился Нэрис Фаль, прижимая к себе папку.

— Мастер Фаль, — сказала Нина. — Что у вас?

— Сведения о родовой пластине Роувенов. По архиву Эштаров ее копия никогда не поступала после свадьбы. Это нарушение.

— Кто должен был передать?

— Род невесты.

— То есть Марк.

— Да. Или человек, действующий от его имени.

— А если пластину удержали специально?

Нэрис мрачно кивнул.

— Тогда с самого начала брачный договор был уязвим для подмены.

Нина остановилась на секунду.

Значит, все началось не после свадьбы. Не с Лиоры в покоях. Не с настоек. Не даже с первой проверки метки.

Свадьба уже была заложена как ловушка.

Прежнюю Эвелину привезли в Крайтхолл с надеждой, а ее семья, возможно, уже отдала врагам то, что должно было ее защищать.

— Идем, — сказала Нина.

Нижний приемный зал был холоднее главного. Здесь принимали не торжественных гостей, а тех, чье положение еще не решено: послов без ранга, просителей, дальних родичей, должников. Очень подходящее место для Марка Роувена.

Он стоял у окна.

Нина узнала его сразу, хотя никогда не видела собственными глазами. Чужая память поднялась болезненно: мальчик, который когда-то носил Эвелину на руках через разлившуюся речку; юноша, обещавший, что никто не посмеет отдать ее плохому мужу; мужчина с усталой улыбкой, говорящий перед свадьбой: “Эви, потерпи. Этот брак спасет нас всех”.

Марк Роувен был красивой руиной.

Тридцать один год, темно-русые волосы, мягкое лицо, серые глаза, похожие на глаза Эвелины, но без ее прежней чистоты. Одежда хорошего кроя, но потертая у манжет. На пальце — родовой перстень Роувенов, слишком тяжелый для руки человека, который не удержал свой род.

Когда он увидел Нину, лицо его изменилось.

Радость. Испуг. Вина.

Все сразу.

— Эви, — сказал он и шагнул к ней.

Нина подняла ладонь.

— Лорд Роувен.

Он остановился, будто получил удар.

— Эви…

— Лорд Роувен, — повторила она. — Здесь идет дознание Суда Пламени. Обращайтесь ко мне как к леди Эвелине Роувен-Эштар.

Марк побледнел.

У стола сидела Аврелия Морн. Рядом стоял Дамиан, мрачный и неподвижный. У другой стены — Севар Вейр, спокойный, с едва заметной улыбкой. Двое сопровождающих Вейров держались у дверей, но люди Ридана уже перекрыли им удобные углы.

Лиоры не было.

Значит, ожог после серой метки оказался серьезнее, чем она хотела показать.

Аврелия сказала:

— Лорд Марк Роувен прибыл по моему вызову. Он утверждает, что родовая пластина согласия утеряна.

Нина посмотрела на брата прежней Эвелины.

— Утеряна?

Марк сглотнул.

— Я… искал ее. После твоего письма. Но архив Роувенов в ужасном состоянии. После смерти отца многое…

— Не надо начинать с покойников, — сказала Нина. — Они не могут возразить.

Он вздрогнул.

Севар мягко вмешался:

— Леди Эвелина, ваш брат провел долгую дорогу. Возможно, стоит дать ему…

— Возможность придумать версию получше? Нет, лорд Вейр. Старую послушаем первой.

Аврелия Морн сухо сказала:

— Лорд Вейр, вы присутствуете как заинтересованная сторона. Не вмешивайтесь без моего разрешения.

Севар склонил голову.

— Разумеется.

Нина подошла к столу и положила серые ленты.

Марк смотрел на них, не понимая.

— Что это?

— Память вашей сестры.

Он дернулся.

— Что?

— Настоящей Эвелины. Той, которая писала вам, просила помощи и пыталась передать доказательства. Той, чьи письма, как выяснилось, не доходили до мужа. Той, чью метку подавляли два года. Той, которую вы просили потерпеть ради рода.

Марк побледнел сильнее.

— Я не знал.

— Скоро проверим.

Дамиан стоял молча.

Нина чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. Сегодня дело было не в нем. Сегодня перед ней стоял другой мужчина, который, возможно, не прикасался к чаше с кровью и не держал Лиору в своих покоях, но тоже открыл дверь врагам.

Аврелия сказала:

— Лорд Роувен, начнем с пластины согласия. Где она?

— Я сказал, она утеряна.

— Когда?

— Не знаю.

— Кто имел доступ к семейным бумагам?

Марк опустил глаза.

— Я. Старый управляющий. Иногда писарь.

— Дом Вейров?

— Нет.

Нина взяла одну серую ленту.

— Прочитайте.

Марк смотрел на нее так, будто она протянула нож.

— Что это?

— Лента. С буквами. Вы же умеете читать, лорд Роувен?

Кайрен у стены тихо кашлянул.

Аврелия бросила на него взгляд, и он сразу стал каменным.

Марк взял ленту дрожащими пальцами. Поднес к свету.

— Я не…

— Поверните.

Он повернул.

Буквы проявились.

“Марк отдал семейные бумаги не из злобы. Но страх делает то же, что предательство, если результат один”.

Марк дочитал и закрыл глаза.

В зале стало очень тихо.

Нина смотрела на него.

— Она знала.

Он прошептал:

— Я хотел исправить.

— Когда?

— Я пытался…

— Когда, Марк?

Имя вырвалось само. Не “лорд Роувен”. Не “брат”. Марк.

Он услышал. И сломался чуть заметнее.

— После ее последнего письма.

— Какого?

— Она писала, что Вейры переписали брачный договор. Что Лиора бывает в лекарском крыле. Что Дамиан ей не верит. Что если с ней что-то случится, надо передать пластину в Крайтхолл напрямую мастеру Фалю.

Нэрис резко поднял голову.

— Мне?

— Да.

Нина медленно вдохнула.

— Где это письмо?

Марк молчал.

Севар Вейр смотрел в окно. Слишком спокойно.

— Марк, — сказала Нина, — если вы сейчас солжете, я пойму. И тогда перестану спрашивать как сестра.

Он открыл глаза.

В них стояли слезы.

— Его забрали.

— Кто?

— Люди Севара.

Севар повернулся к нему с легким удивлением.

— Лорд Роувен, вам стоит быть осторожнее. Долги и страх часто искажают память.

Марк вздрогнул.

Нина резко посмотрела на Севара.

— Вы угрожаете свидетелю при королевском дознавателе?

— Я напоминаю о точности.

Аврелия сказала:

— Еще одно напоминание такого рода — и я удалю вас из зала.

Севар улыбнулся.

— Как пожелаете.

Нина не отвела от него взгляда.

Теперь стало ясно: Марк не просто боится. Его все еще держат.

— Какие долги? — спросила она.

Марк сжал пальцы.

— Родовые. После неурожая. После болезни отца. Я брал у Вейров деньги под будущие поставки речного золота. Потом проценты выросли. Потом…

— Потом им понадобились бумаги Роувенов.

Он кивнул.

— Сначала копии родовых печатей. Для сверки, сказали они. Потом доступ к архиву. Потом пластина.

— Вы отдали пластину?

— Нет! — он вскинул голову. — Клянусь, нет. Я спрятал ее.

— Где?

— В старой часовне Роувенов у Красного фьорда.

Кайрен тихо выдохнул:

— Вот почему Вейры хотели ехать с ним.

Нина продолжала смотреть на Марка.

— Когда вы спрятали ее?

— За месяц до свадьбы.

— До свадьбы?

— Я понял, что Севар слишком интересуется договором. Испугался. Пластину спрятал. Но вместо нее в архиве оставил пустой футляр. Думал, потом разберусь.

Нина едва не рассмеялась.

Потом.

Как много жизней ломается из-за людей, которые думают “потом”.

— Вы сообщили Эвелине?

Он опустил голову.

— Нет.

— Дамиану?

— Нет.

— Мастеру Фалю?

— Нет.

— Зато Вейрам дали доступ к родовым печатям.

— Я не понимал, для чего им…

— Понимали, что это опасно?

Он молчал.

— Понимали, — сказала Нина. — Но надеялись, что пронесет.

Марк закрыл лицо руками.

— Да.

Короткое слово упало в зал без защиты.

Нина не почувствовала облегчения.

— Вейры знают, где пластина?

— Нет. Не должны. Но после твоего письма они поняли, что я поеду. Севар прислал людей сопровождать меня. Сказал, что дорога опасна и что если я хочу сохранить остатки рода, мне лучше не забывать, кому я должен.

Аврелия записывала.

— Сколько вы должны дому Вейров?

Марк назвал сумму.

Нэрис тихо присвистнул, что для архивиста было почти криком.

Кайрен сказал:

— За такие деньги можно купить половину Роувенов вместе с речкой.

Марк покраснел от стыда.

Севар мягко произнес:

— Дом Вейров оказывал помощь обедневшему союзнику. Превращать финансовые обязательства в заговор не стоит.

Нина повернулась к нему.

— Вы давали деньги человеку, чья сестра была брачной стороной Эштаров. Потом получили доступ к печатям ее рода. Потом ваша дочь оказалась в постели ее мужа с клятвенным пеплом. Потом нашлись поддельные письма, печать подавления и попытка второй метки. Вы правы, лорд Вейр. Это не финансовые обязательства. Это очень дорогая схема.

Северный воздух зала стал плотнее.

Севар больше не улыбался.

— Вы слишком смело говорите для женщины, чье право говорить еще будет проверяться.

Нина взяла темно-синюю ленту.

— Да. Поэтому я тороплюсь.

Она положила ленту перед Марком.

— Читайте.

Он прочитал.

Лицо его исказилось.

“Если новая я прочтет это, пусть знает: я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу не отдать им мою смерть”.

— Новая я? — тихо спросил Севар.

Нина внутренне замерла.

Слишком внимательно.

Слишком быстро он зацепился.

Аврелия тоже подняла взгляд.

Марк смотрел на ленту, не понимая скрытой опасности.

— Она… она боялась, что ее разум сотрут.

Нина едва не выдохнула с облегчением.

Да, Марк. В кои-то веки ты полезен.

— Объясните, — сказала Аврелия.

Марк проглотил ком.

— В последнем письме Эви писала, что настойки делают ее “не собой”. Что иногда она просыпается и не помнит, о чем говорила. Что если однажды она изменится, надо искать не лицо, а то, за что она боролась.

Нина спокойно посмотрела на Севара.

— Вот вам и “новая я”, лорд Вейр. Не мистика. Последствия ваших настоек.

Аврелия записала:

— Важно.

Севар не ответил.

Но в его глазах мелькнула злость.

Попытка ударить по личности Эвелины стала слабее. Прежняя Эвелина сама предусмотрела это.

Живые женщины в этом доме были опасны.

Мертвые — еще опаснее.

— Нам нужна пластина, — сказала Нина.

Марк поднял голову.

— Я покажу место.

— Сегодня.

— Дорога к часовне опасна после дождя.

— У нас шесть дней до Суда. Опасность пусть встанет в очередь.

Дамиан впервые заговорил:

— Я поеду с тобой.

Нина повернулась к нему.

— Нет.

— Часовня у Красного фьорда. Дорога открытая. Вейры уже пытались убрать следы.

— Поэтому со мной поедут Ридан, люди леди Морн и Кайрен.

Дамиан сделал шаг.

— Эвелина.

— Нет.

Это было не упрямство ради упрямства. Если Дамиан поедет, Марк может закрыться. Вейры смогут сказать, что глава Эштаров давил на бедного должника. Да и Нина не хотела снова оказываться в ситуации, где дракон спасает, а потом весь замок шепчет, что она без него не может.

Аврелия сказала:

— Я согласна с леди Эвелиной. Лорд Эштар — заинтересованная сторона. Его участие в получении родовой пластины Роувенов может быть оспорено.

Дамиан сжал челюсть.

— Это может быть ловушка.

— Вероятно, — сказала Нина.

— И ты все равно поедешь.

— Да.

— Почему?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что это родовая пластина Эвелины. Не ваша. Не Вейров. Не Совета. Ее. И если за ней не поеду я, завтра кто-нибудь снова решит, что женскую защиту можно принести в чужих руках.

Он молчал.

Потом кивнул.

— Ридан возьмет лучших людей.

— Ридан сам решит, кого взять.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Сам.

Маленькое исправление. Снова.

Нина отвернулась к Марку.

— Вы поедете с нами.

— Конечно.

— Не “конечно”. Под свидетельским надзором. Вы не будете говорить с людьми Вейров. Не будете передавать записки. Не будете пытаться “исправить потом”. Если вы хотите хоть что-то сделать для сестры, начнете с того, что перестанете быть удобным для ее врагов.

Марк побледнел.

— Я понимаю.

— Нет. Но по дороге начнете.

Севар сказал:

— Я протестую против вывоза лорда Роувена из замка без моего сопровождения. Он мой должник, и его безопасность…

Аврелия перебила:

— Ваши права кредитора не дают вам права присутствовать при изъятии брачного доказательства. Протест отклонен.

Кайрен тихо прошептал:

— Обожаю ее.

Аврелия не посмотрела, но сказала:

— Я слышала.

— Это был шепот уважения.

— Оставьте его при себе.

Перед выездом Мавина устроила Нине осмотр прямо в коридоре и пришла к мрачному выводу, что “миледи жива, хотя, видимо, вопреки здравому смыслу”. Перевязала метку, дала два пузырька Тае и один Ридану, потом сказала:

— Если она упадет с лошади, я буду лечить сначала лошадь. У нее, вероятно, больше уважения к собственным пределам.

Нина почти улыбнулась.

— Я не упаду.

— Это не обещание. Это ваше мнение.

— Мавина, вы прекрасны.

— Я злая.

— Иногда это одно и то же.

Ехать решили в закрытой дорожной карете до старого поворота, дальше — верхом или пешком, если дорога размоется. Нина была рада карете больше, чем готова признать. Тело все еще восстанавливалось, метка пульсировала, и после каждого сильного всплеска эмоций перед глазами темнело.

В карете сидели Нина, Тая, Марк и Аврелия. Кайрен ехал верхом рядом с Риданом. Марк все время смотрел на руки.

Нина молчала почти до самых ворот.

Когда Крайтхолл остался позади, она сказала:

— Рассказывайте.

Марк поднял взгляд.

— Что?

— Все, что не сказали в зале.

Он посмотрел на Аврелию.

— При ней?

— Особенно при ней.

Аврелия даже не подняла глаз от записной книжки.

Марк сглотнул.

— Севар пришел ко мне за полгода до свадьбы. Тогда еще не было ясно, что Эви выберут для Эштаров. Он говорил, что Роувенам нужен сильный союзник. Предлагал помощь. Я… я думал, это шанс поднять дом.

— За счет сестры.

— Я не думал так.

— А надо было.

Он принял удар молча.

— Потом пришло предложение от Эштаров. Отец уже был болен, я фактически вел дела. Севар сказал, что брак выгоден всем, но договор нужно “проверить”, чтобы Роувенов не обманули. Я дал писарю снять копии.

— Писарь жив?

— Нет. Умер прошлой зимой.

Аврелия подняла взгляд:

— От чего?

— Лихорадка.

Нина усмехнулась.

— В этом мире лихорадка, кажется, очень удобная болезнь.

Марк закрыл глаза.

— Я понимаю, как это звучит.

— Вы пока понимаете только звук. Смысл придет позже.

Он продолжил:

— Перед самой свадьбой я испугался. Севар слишком подробно спрашивал о пластине согласия. Я сказал, что она хранится в архиве, а сам ночью увез ее в часовню Роувенов. Там под алтарем есть тайник. Отец показывал мне в детстве.

— Почему не сказал Эвелине?

— Не хотел пугать.

Нина устало посмотрела на него.

— Какое замечательное мужское оправдание. Не хотел пугать, поэтому оставил без защиты.

Марк побледнел.

— Да.

— Это было не приглашение соглашаться для красоты.

— Я правда понимаю.

— Пока нет.

Тая сидела рядом очень тихо. Но Нина видела, как в глазах девушки поднимается злость. Не истеричная, не громкая — новая, взрослая. Тая тоже слушала и понимала: ее госпожу можно было спасти раньше. Не полностью, возможно. Но хоть как-то.

— После свадьбы? — спросила Нина.

— Эви писала, что ей трудно, но сначала ничего страшного. Потом письма стали реже. Потом… страннее. Она просила прислать копии семейных клятв, спрашивала о пластине. Я испугался, что Севар узнает, что я ее спрятал.

— И не прислал.

— Нет.

— Потом?

— Потом пришло письмо, где она прямо писала: “Если я умру, ищи в Вейрах”. Я поехал к Севару.

Нина медленно повернула голову.

— К Севару?

Марк сжался.

— Я хотел понять, правда ли…

— Вы получили письмо сестры с прямым указанием на Вейров и пошли спрашивать Вейров?

Аврелия очень тихо сказала:

— Лорд Роувен, это войдет в протокол почти дословно.

Марк закрыл лицо руками.

— Я был в долгах! Я боялся! Если бы я открыто выступил против Севара, он бы забрал земли, дом, людей…

— И вы решили отдать сестру.

— Я не хотел!

— Но отдали.

Он заплакал.

Не красиво. Не благородно. Мужчина тридцати одного года, глава рода, плакал как мальчик, которого наконец заставили посмотреть на разбитую вещь и признать, что это он уронил.

Нина смотрела на него и не чувствовала жалости.

Пока.

Жалость требует пространства. А все пространство внутри было занято Эвелиной.

— Что сказал Севар? — спросила она.

Марк вытер лицо.

— Что Эви больна. Что ее метка повреждает разум. Что она придумывает врагов, потому что не может дать Эштарам наследника. Что если я начну шуметь, ее признают безумной, а Роувены потеряют остатки чести.

— И вы поверили.

— Я захотел поверить.

— Вот это уже честнее.

Карета дернулась на повороте. За окном мелькнули черные скалы и полоска красного от водорослей у берега. Красный фьорд был близко.

— Последнее письмо, — сказала Нина.

Марк побледнел.

— Его забрали люди Севара. Но я успел прочитать. Эви писала, что если Дамиан ей не поверит, она попытается сама дойти до архива. Что Лиора уже ведет себя как хозяйка. Что лекарь дает не те настойки. Что в брачной клятве есть строка о голосе жены, но ей эту строку не показывают.

— Почему не приехали?

— Севар сказал, что дорога опасна. Что меня могут убить люди Эштаров, чтобы скрыть позор. Я…

— Испугались.

— Да.

— А она не испугалась.

Марк опустил голову.

— Нет.

Карета остановилась.

Ридан открыл дверцу:

— Дальше дорога размыта. Придется идти пешком. Часовня недалеко.

Нина вышла.

Ветер с фьорда ударил в лицо соленой влагой. Внизу шумело море. Часовня Роувенов стояла на выступе скалы — небольшая, серая, почти вросшая в камень. Крыша просела, окна были узкими, похожими на щели. Вокруг росли низкие жесткие травы, и весь мир пах солью, мокрой землей и старой виной.

Марк пошел впереди, но Ридан сразу поставил рядом с ним стражника.

— Чтобы не упал? — спросил Марк горько.

Нина ответила:

— Чтобы не передумал.

Он ничего не сказал.

До часовни добрались без нападения, и это насторожило сильнее. Внутри было пусто. Каменный алтарь, старые знаки Роувенов на стенах, разбитая чаша для воды, несколько выцветших лент, оставленных кем-то много лет назад.

Марк подошел к алтарю и опустился на колени.

Руки у него дрожали, когда он нащупывал скрытую выемку.

Плита поддалась.

Из тайника он достал плоский металлический футляр.

— Вот.

Нина не взяла сразу.

— Леди Морн.

Аврелия подошла, осмотрела футляр, проверила печати.

— Не вскрыт.

Нэриса с ними не было, но даже Нина видела: на футляре стоял знак Роувенов, потемневший, но целый.

Марк протянул его ей.

— Эви должна была получить это.

Нина взяла.

Металл был холодным. На секунду перед глазами вспыхнуло чужое детство: маленькая Эвелина в этой часовне, отец показывает алтарь, Марк смеется, обещая, что всегда ее защитит.

Обещания иногда живут дольше людей. И больнее.

Аврелия поставила королевскую печать поверх футляра.

— Откроем в Крайтхолле при мастере Фале.

Ридан подошел к двери часовни и резко поднял руку:

— Тихо.

Все замерли.

Снаружи ветер принес звук.

Не море.

Металл.

Кайрен, стоявший у окна, выругался:

— Всадники.

Аврелия мгновенно спрятала футляр под плащ и передала одному из королевских стражников.

— В карету нельзя. Перехватят на дороге.

Ридан уже отдавал приказы:

— Двое к заднему выходу. Лорд Кайрен, с леди Эвелиной.

Кайрен вытащил меч.

— Наконец-то моя бесполезность закончилась.

Нина посмотрела на Марка.

Он был белым как мел.

— Они знали, — сказала она.

— Я не говорил!

— Тогда ваши сопровождающие успели передать.

Марк зажмурился.

— Прости.

— Не время.

В дверь часовни ударили.

Первый удар был проверочным.

Второй — сильнее.

Ридан встал у входа с мечом. Его люди заняли окна. Тая дрожала, но держалась рядом с Ниной. Аврелия вытащила короткий клинок. Она выглядела так, будто судить и резать при необходимости умеет одинаково сухо.

Снаружи голос:

— Именем дома Вейров, откройте! Лорд Роувен обязан вернуться под защиту своего кредитора!

Кайрен тихо сказал:

— Как мило. Они даже убийство оформляют как финансовую процедуру.

Нина спросила:

— Сколько их?

Ридан ответил:

— Не меньше восьми.

— Наших?

— Шесть, включая меня и лорда Кайрена. Плюс леди Морн.

— И я, — сказал Марк.

Все посмотрели на него.

Он достал короткий кинжал. Рука дрожала, но он встал между Ниной и дверью.

— Я уже один раз спрятался.

Нина не успела ответить.

Дверь разлетелась.

В часовню ворвались люди в темных плащах с пепельными амулетами на груди.

Первый упал почти сразу от удара Ридана. Второго встретил Кайрен — без шуток, быстро, зло, с неожиданной легкостью. Аврелия ударила третьего рукоятью в горло и развернулась к следующему. В маленьком пространстве стало тесно от металла, дыхания и криков.

Тая вскрикнула, когда один из нападавших рванулся к Нине.

Марк бросился наперерез.

Неумело.

Но вовремя.

Клинок врага полоснул его по плечу, Марк вскрикнул, но удержался и вцепился в мужчину всем телом. Нина схватила с алтаря тяжелый каменный подсвечник и ударила нападавшего по руке. Кость хрустнула. Мужчина выругался, меч выпал.

— Не трогать мою сестру! — заорал Марк.

Нина замерла на долю секунды.

Потом Ридан ударил нападавшего сзади, и тот рухнул.

Бой длился, наверное, меньше минуты.

Но Нине показалось — целый день.

Когда все закончилось, на полу лежали трое чужих, двое были ранены и связаны, остальные отступили к лошадям. Один из людей Ридана бросился за ними, но капитан остановил:

— Назад! Пластина важнее.

Кайрен стоял у двери, тяжело дыша. На щеке у него была царапина. Аврелия вытирала клинок о плащ нападавшего с таким лицом, будто это был неприятный, но ожидаемый пункт программы.

Марк сидел на полу, зажимая плечо.

Тая уже рвала подол нижней юбки на перевязку.

— Не надо, — пробормотал он. — Я…

— Молчите, лорд Марк, — резко сказала Тая. — Вы и так слишком много лет молчали не там.

Нина посмотрела на нее.

Тая покраснела, но продолжила перевязывать.

Марк вдруг тихо рассмеялся и закашлялся от боли.

— Эви бы сказала мягче.

Нина подошла к нему.

— Нет. Эви слишком часто говорила мягче. Видите, куда нас это привело.

Он поднял на нее глаза.

— Ты правда не она.

Опасная фраза.

Аврелия повернула голову.

Кайрен тоже.

Нина опустилась перед Марком на корточки, игнорируя боль в метке.

— Я та, кто дочитывает ее письма вслух.

Марк смотрел на нее долго.

Потом кивнул.

— Тогда дочитай все.

— Начнем с вашего полного признания.

— Да.

Он сказал это без сопротивления.

На обратном пути футляр с пластиной спрятали не у Нины, не у Марка и даже не у Аврелии. Его положили в двойное дно лекарского ящика одного из королевских стражников, а сверху Аврелия велела сложить окровавленные бинты. Кайрен сказал, что это самое уважительное место, где когда-либо перевозили родовую реликвию Роувенов.

Нина почти засмеялась.

Почти.

На повороте к Крайтхоллу их встретил черно-золотой дракон.

Он сидел на выступе скалы над дорогой, огромный, как кусок ночи, в котором горит расплавленное золото. Крылья были сложены, когти впивались в камень, глаза смотрели на дорогу так, будто каждый, кто приблизится с оружием, уже мертв, просто еще не знает.

Тая замерла у окна кареты.

— Милорд…

Марк побледнел.

Нина смотрела на дракона и чувствовала странное, ненужное облегчение.

Не романтическое.

Не женское.

Просто звериная часть мира сказала: дорога до замка будет закрыта для врагов.

Дракон опустил голову.

Не к карете в целом.

К ней.

Медленно.

Почти как поклон.

Нина не подняла руку. Не улыбнулась.

Только сказала тихо:

— Сегодняшнее спасение не отменяет вчерашнего предательства.

Тая услышала и замерла.

Дракон, конечно, не мог услышать через ветер и стекло.

Но, когда они проезжали мимо, он закрыл глаза.

Будто услышал.

В Крайтхолл вернулись к закату.

Во дворе уже ждали Аврелиины люди, Нэрис, Мавина и, к удивлению Нины, Октавия. Старая хозяйка смотрела на раненого Марка, на кровь на одежде Ридана, на царапину Кайрена и на Нину, которая вышла из кареты сама, хотя ноги дрожали.

— На вас напали? — спросила Октавия.

— Нет, — сказала Нина. — Нас пытались вежливо вернуть под защиту кредитора.

Кайрен добавил:

— Очень острыми финансовыми инструментами.

Октавия закрыла глаза на секунду.

Дамиан уже стоял во дворе в человеческом облике. Плащ на плечах, лицо мрачное, волосы растрепаны ветром. На его рукаве была кровь — видимо, не его.

Он посмотрел на Нину.

— Ты ранена?

— Нет.

— Марк?

— Плечо.

— Пластина?

Аврелия сказала:

— В безопасности. Откроем при свидетелях.

Дамиан кивнул.

И не спросил где.

Нина отметила.

Учится.

В малом архивном зале футляр открывали при Аврелии, Нэрисе, Нине, Дамиане, Марке, Ридане и двух свидетелях короны. Октавию допустили как старшую хозяйку, но Аврелия предупредила: любое вмешательство — и она выйдет.

Нэрис дрожащими пальцами снял родовую печать Роувенов.

Внутри лежала пластина.

Тонкая, серебристая, с двумя линиями родовых знаков: Роувенов и Эштаров. И главная строка, которую Нина уже почти ждала:

“Брачная сторона Роувенов передает дочь не как имущество, а как голос крови. Голос не может быть передан, усыплен, заменен или удержан иным родом без свободного слова самой жены”.

Нэрис прочитал вслух.

Тишина после этого была глубокой.

Очень глубокой.

Нина посмотрела на Марка.

Он стоял с перевязанным плечом, бледный, разбитый, но не отворачивался.

— Вы знали эту строку? — спросила она.

— Нет. Я никогда не читал пластину.

Нина покачала головой.

— Вы спрятали документ, который мог защитить сестру, даже не зная, что в нем написано.

Он закрыл глаза.

— Да.

— Это тоже войдет в признание.

— Да.

Дамиан смотрел на пластину так, будто она говорила не с архивом, а лично с ним.

“Не как имущество”.

“Голос крови”.

“Не может быть удержан”.

Нина знала, что он слышит.

И хотела, чтобы слышал больно.

Аврелия сказала:

— Пластина Роувенов подтверждает: голос леди Эвелины является обязательной частью брачной клятвы. Любая попытка заменить ее Лиорой Вейр без Суда не просто незаконна, а противоречит исходному договору.

Севар, когда ему это сообщат, наверняка найдет новую ложь.

Но сегодня эта строка стала щитом.

Поздно вечером Марк попросил говорить с Ниной.

Она согласилась только при открытой двери, Тае рядом и письменной готовности Аврелии принять его признание после разговора.

Марк вошел в северную гостиную, сел напротив и долго молчал.

— Я не прошу простить, — сказал он наконец.

— Хорошо. Сегодня был не день глупых просьб.

Он слабо усмехнулся.

— Ты стала жестче.

— Ваша сестра стала мертвой. Жесткость — меньшее из последствий.

Слова ударили его. Нина видела. Не смягчила.

— Я напишу признание, — сказал он. — Все. Долги. Бумаги. Севара. Письмо, которое не передал. Пластину.

— И выступите на Суде.

— Да.

— Даже если Вейры заберут земли?

Он посмотрел на перевязанное плечо.

— Я сегодня думал, что умру в часовне. И вдруг понял: я всю жизнь спасал земли, чтобы было куда вернуться. А возвращаться уже было не к кому, если я потерял сестру.

Нина молчала.

— Я не исправлю.

— Нет.

— Но могу помочь тебе выиграть.

— Не мне, — сказала она. — Эвелине.

Он поднял глаза.

В них снова мелькнул вопрос. Тот самый. Правда ли она Эвелина? Почему говорит иначе? Почему смотрит так, будто прожила другую жизнь?

Но Марк не задал его.

Вместо этого сказал:

— Тогда Эвелине.

Нина кивнула.

После его ухода она долго сидела у окна.

На столе лежала пластина Роувенов. Рядом — серые ленты. Чужой род, продавший молчание, сегодня наконец начал говорить.

Но цена была странной.

Чем больше доказательств она собирала, тем сильнее оживала прежняя Эвелина. В письмах, лентах, стежках, пластинах, памяти слуг, в вине Марка, в молчании Дамиана.

И тем меньше Нина могла делать вид, что это просто дело.

В дверь тихо постучали.

— Кто?

— Дамиан.

Она закрыла глаза.

— Войдите.

Он вошел и остановился у двери.

— Я не задержусь.

— Хорошо.

— Нападение у фьорда. У одного из людей был амулет.

Он положил на стол маленькую вещь, завернутую в ткань.

Пепельный амулет, расколотый пополам.

Внутри — темная засохшая капля.

Нина посмотрела.

— Кровь?

— Моя.

Метка на ее запястье дернулась.

— Объясните.

— Не могу пока. Но это значит, что кровь, которую Лиора получила в ночь измены, использовали не только для серой метки. Ею помечали людей, которые должны были действовать против тебя.

Нина медленно подняла глаза.

— То есть ваша измена дала им не только доступ к Сердцу. Еще и оружие против меня.

Дамиан побледнел.

— Да.

Слово было едва слышным.

Нина смотрела на него долго.

Перед ней стоял дракон, который сегодня охранял дорогу, привез доказательство, говорил правду и не просил прощения. Но под всем этим лежало одно: его выбор той ночью стал ключом в руках врагов.

— Тогда завтра, — сказала она, — вы напишете полное признание. Не красивое. Не благородное. Подробное. Что сделали. Где. Когда. Как Лиора получила доступ к крови. Что вы знали и чего не проверили.

Он кивнул.

— Напишу.

— И подпишете при леди Морн.

— Да.

— И не будете выбирать формулировки, которые выглядят лучше для вас.

— Не буду.

Нина устало откинулась на спинку кресла.

— Вот теперь вы начинаете помогать.

Он принял и это.

— Спокойной ночи, леди Эвелина.

— Спокойной ночи, лорд Эштар.

Он ушел.

Тая, сидевшая в углу с шитьем, тихо сказала:

— Вы дрожите.

Нина посмотрела на свои руки.

Да.

Дрожала.

Не от страха.

От злости. От усталости. От слишком большого количества правды за один день.

— Это пройдет.

Тая подошла и накрыла ее плечи пледом.

— А если нет?

Нина посмотрела на пластину Роувенов.

“Голос не может быть передан, усыплен, заменен или удержан”.

— Тогда будем дрожать и говорить все равно.