К вечеру Крайтхолл перестал шептать и начал ждать.

Это чувствовалось в коридорах, в том, как слуги замирали у стен, как стража чаще обычного менялась у дверей северного и западного крыльев, как на лестницах обрывались разговоры. Замок, привыкший к тихим женским смертям и красивым мужским решениям, впервые не знал, чем закончится неделя.

Нина сидела в малой гостиной северного крыла, положив перед собой все, что удалось собрать за два дня.

Поддельные письма.

Скрытая строка прежней Эвелины.

Заключение Мавины о печати подавления.

Показания Меллы и Рисы.

Описание отклика Огненного Сердца.

Запись о поддельной метке Лиоры.

Копия защитного оттиска из зала малых печатей.

Список жен Эштаров, которых усыпляли, отстраняли, объявляли слабыми и заменяли.

Платье Марианны, разложенное на длинном столе под защитной тканью.

Ключ хозяйки рядом с печатью Иларии.

Если смотреть на все это со стороны, казалось, что дело стало крепче. Почти стройным. Но Нина слишком хорошо знала: сильные доказательства не выигрывают сами. Их надо донести, защитить, связать, заставить звучать громче, чем страхи тех, кто будет судить.

А судить будут не бумага и не совесть.

Будут люди.

Лорды, которым удобнее считать женскую боль семейным делом.

Матери, которые всю жизнь выживали ценой молчания.

Мужчины, которым невыносимо признать, что их власть стояла на чужих подавленных метках.

И враги, которые умеют превращать ложь в законный документ.

Нина потерла виски.

Метка под повязкой ныла после утренней проверки печати. Мавина велела не вставать до следующего утра, пугала внутренним откатом, слабостью крови и тем, что “упрямство — не лекарство, миледи”. Нина почти согласилась. Потом вспомнила, что у нее семь дней до Суда, и согласие тихо умерло.

Тая сидела рядом за низким столиком и переписывала свои воспоминания уже ровнее. На лице у девушки было сосредоточенное упрямство.

“В день после праздника пепла леди Лиора пришла к госпоже в малую гостиную. Госпожа после ее ухода выбросила настойку в камин. Лекарь Грэх на следующий день велел мне не оставлять госпожу одну с напитками, потому что она стала подозрительной”.

Нина прочитала строку и кивнула.

— Хорошо.

Тая подняла глаза.

— Правда?

— Очень. “Подозрительная” — прекрасное слово, когда его говорит человек, который тебя травит.

Служанка вздохнула.

— Я должна была понять раньше.

— Нет.

— Но я видела…

— Ты была служанкой девятнадцати лет в замке, где даже хозяйка не имела права на свой ключ. Не бери на себя чужую вину. Твоей там места уже не осталось.

Тая сжала перо.

— А прежняя госпожа брала.

— Что?

— Чужую вину. Все время. Если лорд Дамиан был холоден — значит, она недостаточно хороша. Если леди Октавия недовольна — значит, она плохо старалась. Если наследника нет — значит, ее кровь виновата. Если ей больно — значит, она слабая.

Нина молчала.

Тая говорила тише:

— Она часто просила прощения. Даже когда перед ней никто не извинялся.

У Нины заболело в груди.

Не от метки.

От чужой привычки, слишком знакомой.

В прошлой жизни она тоже сначала извинялась: за вопрос, за подозрение, за проверенный телефон, за слезы, за то, что “испортила вечер”, когда узнала об измене. Потом долго училась произносить короткое “нет” без пояснений. Но у нее был мир, работа, документы, подруга с кофе у здания суда. У Эвелины был Крайтхолл.

— Значит, теперь будем просить прощения только там, где действительно виноваты, — сказала Нина. — Экономно.

Тая кивнула.

В дверь постучали.

Тая поднялась, но Нина остановила ее жестом.

— Кто?

За дверью ответил голос Ридана:

— Капитан Орс. С сообщением от лорда Эштара.

— Входите.

Ридан вошел один. Лицо у него было собранным, но в глазах появилось то напряжение, которое у стражников означает: плохая новость уже случилась, осталось выбрать, как ее подать.

— Миледи, лорд Эштар просит вас спуститься в нижний зал.

Тая резко побледнела.

— К Сердцу?

— Да.

Нина откинулась на спинку кресла.

— Почему?

— В Огненном Сердце открылась новая трещина.

Воздух в комнате стал холоднее.

Нина медленно положила ладонь на стол.

— Когда?

— Несколько минут назад.

— Что ее вызвало?

— Не знаю. Лорд Эштар просит вашей помощи.

Тая сразу сказала:

— Миледи не может. Лекарь запретила.

— Я передал просьбу, — ровно сказал Ридан. — Не приказ.

Нина посмотрела на него внимательнее.

— Он так и сказал?

— Да, миледи.

Просит.

Не требует.

Нина не была уверена, радоваться этому или злиться, что теперь каждый правильный шаг Дамиана заставляет ее тратить силы на внутренние поправки.

— Мавина знает?

— Ее уже вызвали к нижнему залу.

— Аврелия?

— Тоже там.

— Вейры?

Ридан чуть сжал челюсть.

— Им не сообщали. Но лорд Севар, скорее всего, узнает быстро.

— Конечно. В этом замке даже стены, кажется, иногда получают серебро от Вейров.

Тая подала плащ еще до того, как Нина встала. Лицо у служанки было тревожным, но спорить она не стала. Уже понимала: если Сердце треснуло, лежать в постели все равно не получится.

Нина взяла ключ хозяйки.

Метка под повязкой тут же ожила болью.

— Снять? — спросила Тая.

— Нет. Пока закрыта. Пусть Сердце первым объяснит, чего хочет.

Ридан вышел вперед. В коридоре их ждали двое стражников и Кайрен.

— Вы тоже с сообщением? — спросила Нина.

— Я с плохим предчувствием. Оно у меня сегодня вместо ужина.

— Где Дамиан?

— У Сердца. Выглядит так, будто собирается держать замок голыми руками, потому что иначе не умеет.

— Знакомый тип мужчин.

Кайрен покосился на нее.

— В вашем прежнем мире тоже были драконы?

Нина чуть не сбилась с шага.

Вопрос прозвучал легко, но взгляд у Кайрена был слишком внимательный.

— Там хватало тех, кто вел себя так, будто были.

Он усмехнулся, но не до конца поверил.

— Приму как уклончивый ответ.

— Он и был уклончивым.

— Честно.

— Удобнее, чем врать.

— Не все в нашей семье с вами согласятся.

— Я заметила.

Они шли быстро, но не настолько, чтобы Нина упала. Ридан выбирал коридоры без лишних людей. Кайрен держался чуть сбоку и постоянно оглядывался. Тая несла маленький пузырек Мавины и смотрела под ноги госпоже чаще, чем вперед.

На лестнице к нижним залам стало жарко.

Не как утром. Тогда жар был древним, ровным, тяжелым. Сейчас оттуда поднимало рваное тепло, будто внизу кто-то раздувал огонь и одновременно заливал его водой. Камень под подошвами дрожал.

Метка заболела сильнее.

Нина остановилась на полпути.

— Миледи? — Тая подалась к ней.

— Иду.

— Вы побледнели.

— Я уже почти привыкла быть цветом семейных тайн.

Кайрен сказал:

— Если вы сейчас шутите, значит, плохо дело.

— Я учусь у вас.

— Тогда дело ужасно.

У двери в зал Сердца стояли люди Ридана и двое королевских стражников Аврелии. Сама Аврелия была внутри, у края металлических кругов. Мавина — рядом с лекарской сумкой, уже с таким лицом, будто собирается ругаться на всех живых и один родовой источник сверху.

Дамиан стоял у Сердца.

Один.

Без плаща, без камзола, в темной рубашке с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до локтей. На ладонях — кровь. Его кровь. Он держал руки над одним из кругов, и от его пальцев к огненному сгустку тянулись золотые нити, дрожащие и рвущиеся.

Огненное Сердце било неровно.

На его поверхности действительно появилась новая трещина. Длинная, красно-черная, будто кто-то провел по пламени ножом. Из нее вырывался серый дым.

Пепельный.

Нина вошла, и Сердце ударило так, что все в зале пошатнулись.

Дамиан резко повернул голову.

— Ты пришла.

— Вы просили.

Он будто хотел что-то сказать, но не нашел слов. Хорошо. Слов сейчас и так было слишком много.

Аврелия подошла к Нине.

— Ситуация ухудшается. Сердце реагирует на утреннюю попытку серой метки. Пепельная связь не вошла в печать, но оставила след.

— Лиора?

— Скорее, ее ритуал. Или тот, кто его закреплял.

Нина посмотрела на серый дым.

— Что нужно?

Дамиан ответил:

— Удержать трещину до проверки. Я могу закрыть ее своей кровью, но Сердце не принимает связь только от меня.

— Потому что дверь сегодня открылась не вам.

— Да.

Коротко. Честно. Без раздражения.

Мавина вмешалась:

— Леди Эвелина не должна касаться Сердца. Ее метка повреждена. Любой прямой отклик может…

— Убить меня?

— Я бы сказала мягче, но да.

Нина подошла ближе к кругу Эвелины, где вчера видела свое имя.

Теперь линии вокруг имени горели сильнее. Черная сеть почти исчезла в одном месте, но с другой стороны к кругу тянулась серая трещина — от следа Лиоры.

— Если ничего не сделать? — спросила Нина.

Дамиан помолчал.

— Сердце начнет гаснуть частями. Сначала защитные печати замка. Потом северные контуры. Потом драконья кровь рода.

— Сколько времени?

— День. Может быть, меньше.

Кайрен тихо выдохнул.

Мавина сказала:

— Есть способ временно удержать трещину без прямого слияния. Но леди Эвелина должна будет дать кровь метке.

— Сколько?

— Несколько капель.

— Последствия?

— Боль. Слабость. Возможны видения памяти клятвы. Если пепельный след попытается прицепиться к вашей метке, придется разрывать сразу.

— Понятно.

Дамиан резко сказал:

— Нет.

Нина повернула к нему голову.

— Вы просили помощи.

— Я просил прийти. Не умирать.

— Какая избирательная просьба.

— Эвелина.

— Нина, — едва не сорвалось с губ снова.

Она прикусила это имя вовремя.

Дамиан заметил паузу. Не имя, но странность.

Нина продолжила:

— Лорд Эштар, если Сердце треснет, Вейры завтра скажут Совету, что я как хранительница опасна и не справилась. Если я помогу, они скажут, что меня нельзя отпускать, потому что я нужна. В обоих случаях мне плохо. Выбираю тот, где замок не горит.

Аврелия сказала:

— Верно. Но условия должны быть зафиксированы.

Нина посмотрела на нее с благодарностью.

Вот за что она начинала уважать Морн: та даже перед родовым пожаром помнила процедуру.

— Какие условия? — спросил Дамиан.

Нина ответила сама:

— Я помогаю удержать трещину не как жена, обязанная спасать род мужа, а как сторона Суда Пламени и признанная меткой хранительница, защищающая доказательства и жизни невиновных. Это не отменяет моего требования развода. Не создает обязательства супружеского примирения. Не дает вам права ограничивать меня после обряда.

Нэрис, появившийся у входа, уже писал.

— Записано.

Дамиан смотрел на Нину.

— Ты думаешь, я воспользуюсь этим, чтобы удержать тебя?

— Я думаю, что любой дом, привыкший столетиями удерживать женщин, попытается сделать это даже из лучших побуждений.

Он опустил взгляд.

— Справедливо.

Мавина пробормотала:

— Хоть кто-то здесь начал учить это слово.

Аврелия сказала:

— Милорд Эштар?

Дамиан поднял окровавленную ладонь.

— Я принимаю условия. Клянусь кровью Эштаров: помощь леди Эвелины у Сердца не будет использована мной, домом или Советом как основание удерживать ее в браке против воли.

Золотая нить от его ладони вспыхнула.

Клятва легла на камень.

Нина почувствовала, как в груди на миг стало легче.

Не потому, что поверила полностью.

Потому что теперь его слова имели цену.

— Добавьте, — сказала она.

Дамиан поднял глаза.

— Что?

— Если кто-то из вашего дома нарушит это условие, вы публично подтвердите мою правоту на Суде.

Октавии в зале не было, но Нина почти услышала, как где-то наверху у нее дернулся глаз.

Кайрен тихо сказал:

— Это было красиво.

Дамиан не посмотрел на брата.

— Подтвержу.

Клятва вспыхнула второй раз.

Аврелия кивнула:

— Достаточно.

Мавина взяла маленький серебряный нож.

— Тогда руку.

Нина протянула ладонь.

Тая отвернулась, но осталась рядом.

Нож коснулся кожи почти ласково. Боль была мелкой, обычной, даже странно утешительной после всего магического ужаса. Несколько капель крови выступили на пальце.

Мавина хотела направить ее руку, но Нина покачала головой.

— Я сама.

Она подошла к своему кругу и опустилась на колено.

Камень был горячим.

Дамиан стоял напротив, у своего имени. Между ними било Сердце — огромное, раненное, слишком живое. Его золотые нити дрожали, серый дым из трещины пытался расползтись по огню.

Нина посмотрела на Дамиана.

— Что делать?

— Капни кровь на имя. Потом повторяй за мной, но только те слова, с которыми согласна.

— Если не согласна?

— Молчи.

— Хорошо.

Он произнес:

— Кровь жены слышит Сердце.

Нина поморщилась.

— Не нравится.

Кайрен за спиной едва не подавился.

Дамиан закрыл глаза на секунду.

— Как скажешь ты?

Нина посмотрела на свое имя в круге.

— Моя кровь говорит за меня.

Сердце ударило.

Золотая нить на метке вспыхнула.

Нэрис шепотом:

— Лучше старой формулы.

Дамиан продолжил уже иначе:

— Моя кровь признает вред, нанесенный клятве.

Это было не из старого обряда. Это было его.

Нина подняла взгляд.

Дамиан стоял бледный, с кровью на руках и лицом человека, который не просит скидки.

Она сказала:

— Моя кровь признает вред, но не принимает вину за него.

Сердце ударило снова.

Серый дым дрогнул.

Мавина прошептала:

— Получается.

Дамиан:

— Мое пламя удержит трещину.

Нина:

— Моя воля не станет цепью.

Третья вспышка была такой сильной, что зал залило золотом.

Боль ударила в запястье.

Нина вскрикнула, но руку не убрала. Капли крови на имени Эвелины вспыхнули. Из круга поднялась тонкая золотая нить, прошла через воздух к трещине на Сердце и легла поперек серого разлома.

Серый дым зашипел.

И полез к ней.

Не к Дамиану. К ней.

Мавина резко крикнула:

— Разрывать!

Но было поздно.

Перед глазами Нины вспыхнула чужая память.

Лиора в зале малых печатей. Ночь перед годовщиной. Серебряный нож. Чаша. Дамиан выходит на несколько минут, оставив ее у стола с оттисками. Лиора поворачивает голову к тени у двери.

— Быстро.

Из тени выходит лекарь Грэх. За ним молодой Эдан, бледный, испуганный.

Грэх кладет на стол пепельную проволоку.

— У нас мало времени.

Лиора снимает отпечаток с защитного оттиска.

— Если первая метка жива, Сердце меня не примет.

Грэх отвечает:

— Поэтому к утру она должна быть мертва или достаточно повреждена.

— А если новая Эвелина выживет? — спрашивает Лиора.

Новая?

Нина внутри видения похолодела.

Грэх усмехается:

— С поврежденной меткой люди меняются. Все сочтут ее безумной.

Лиора:

— Севар сказал, главное — кровь Дамиана.

Видение прыгает.

Покои Дамиана. Чаша с кровью. Лиора держит ее в руках. Ее губы у шеи Дамиана. Его лицо затуманено вином, усталостью, желанием забыть. Но он не зачарован полностью. Нет. Он выбирает не остановиться.

Нина чувствует этот момент как нож.

Никакая магия не толкала его силой.

Она только убирала края совести, а шаг он сделал сам.

Лиора, уже позже, когда Дамиан отвернулся к окну, капает его кровь в чашу и шепчет:

— Через его кровь к Сердцу. Через ее боль к месту. Через пепел — к замене.

Видение рвется.

Серая нить впивается в метку Нины.

Она задыхается.

— Эвелина! — голос Дамиана звучит далеко.

Не трогай, хочет сказать она.

Но не может.

Серый дым показывает другое.

Лорд Севар Вейр в темной комнате западного крыла. Перед ним зеркало с пепельной поверхностью. Он говорит:

— Если печать откликнулась ей, ускоряй разрыв. Дочь должна получить знак до прибытия родов. А если жена выживет, сделайте ее спасением, без которого Эштары не отпустят ее никогда.

Вот оно.

Нина поняла сквозь боль.

План был двойной.

Если Эвелина умрет — Лиора займет место.

Если выживет и Сердце признает ее — ее превратят в живую скобу, которой закроют трещину и заставят остаться ради рода.

Любой исход — клетка.

Нет.

Нина стиснула зубы и впервые сама потянулась к метке.

Не рукой.

Волей.

— Нет.

Слово вышло хриплым, но зал услышал.

Серый дым дернулся.

— Нет, — повторила Нина. — Я не ваша дверь. Не ваша замена. Не ваша жертва. Не ваша цепь.

Золотая нить на ее запястье вспыхнула ярче.

Дамиан произнес рядом:

— Эвелина, скажи, что нужно.

Она едва повернула голову.

Он стоял там же, но его золотая нить держала трещину с другой стороны. Лицо белое, на виске пот, кровь капает с ладони на камень. Он мог бы схватить, закрыть, приказать.

Не делал.

Ждал ее слова.

Нина выдохнула:

— Кровь.

— Мою?

— Да. Но не к Сердцу. К моей клятве. Признай… что вина не моя.

Он понял сразу.

Опустился на колено у границы ее круга, не переступая, и положил окровавленную ладонь на камень.

— Клянусь кровью Эштаров, — сказал Дамиан, и голос его стал низким, страшным, настоящим, — вред, нанесенный брачной клятве, не вина леди Эвелины. Не ее слабость. Не ее безумие. Не ее неспособность. Я, Дамиан Эштар, нарушил долг мужа, не защитил жену, впустил ложь в свой дом и дал врагам доступ к моей крови.

Зал будто перестал дышать.

Нина смотрела на него сквозь золотой и серый свет.

Он говорил не для красоты.

Клятва ложилась на камень тяжелыми ударами.

— Если мой род попытается удержать ее в браке моей виной, я сам выступлю свидетелем против этого.

Сердце ударило.

Серая нить на метке Нины взвилась, как змея, и лопнула.

Боль ушла так резко, что она почти провалилась в пустоту.

Но трещина на Сердце закрылась тонкой золотой перемычкой.

Не зажила.

Удержалась.

Пока.

Нина покачнулась.

Дамиан дернулся вперед, но остановился за границей круга.

— Можно?

Она не ответила. Не смогла.

Тая подбежала первой, Мавина следом. Вместе они подхватили Нину за плечи.

— Не он, — прошептала Нина.

Дамиан услышал.

И остался на коленях у своего круга.

Тая почти плакала:

— Миледи, дышите.

— Дышу.

— Плохо.

— Как умею.

Мавина уже капала что-то ей под язык.

— Упрямая, невозможная, безрассудная женщина.

— Это диагноз?

— Это начало списка.

Нина хотела усмехнуться, но сил не хватило.

Аврелия стояла рядом с Нэрисом. Оба писали. Даже в этом полумраке, даже после магического удара, процедура жила. Нина была им благодарна почти нежно.

Кайрен смотрел на брата.

Впервые без шутки.

— Дамиан, — сказал он тихо.

Дамиан не сразу поднялся. Его ладонь все еще лежала на камне, кровь смешивалась с золотым светом. На лице было то, что Нина не хотела видеть слишком долго.

Не просто вина.

Плата.

Маленькая пока. Недостаточная. Но настоящая.

Аврелия закрыла блокнот.

— Клятва лорда Эштара зафиксирована.

Нэрис добавил:

— Сердце приняло ее как временное удержание трещины.

— На сколько? — спросила Нина.

Голос был слабым.

Нэрис посмотрел на Сердце.

— До Суда. Возможно, чуть меньше, если Вейры снова ударят по связи.

— Они ударят, — сказала Нина.

Дамиан поднялся.

— Что ты видела?

Нина посмотрела на Аврелию.

— Записывайте.

И рассказала.

Не все чувства. Не то, как больно было видеть Дамиана с Лиорой не воспоминанием прежней Эвелины, а почти изнутри клятвы. Не то, как ясно стало: он виноват не потому, что его полностью заставили, а потому что он разрешил себе слабость, которую враги превратили в оружие.

Но факты рассказала.

Зал малых печатей. Грэх. Эдан. Пепельная проволока. Слова Лиоры. Кровь Дамиана. Формула замены. Севар и его приказ: если жена выживет, сделать ее спасением, без которого ее не отпустят.

Аврелия писала быстро.

Нэрис бледнел с каждой фразой.

Кайрен тихо выругался, когда услышал о втором варианте плана.

Дамиан молчал.

Когда Нина закончила, он сказал:

— Значит, они хотели использовать и мою вину, и твое право.

— Да.

— Если ты умрешь — Лиора.

— Если выживу — клетка ради Сердца.

Он закрыл глаза.

— Нет.

Нина устало посмотрела на него.

— Это мое слово.

— Теперь и мое.

— Не присваивайте.

Он открыл глаза.

— Не буду. Но я помогу сделать его законом.

Она не ответила.

Потому что слишком хотела поверить именно этому.

А хотеть — опасно.

Особенно с человеком, который уже однажды сделал больно не случайно.

Мавина велела немедленно унести Нину наверх. На этот раз никто не спорил, даже сама Нина. Ноги почти не держали, метка пульсировала, в ушах стоял гул Сердца. Тая и Ридан помогли ей подняться. Кайрен пошел впереди, проверяя коридоры. Аврелия осталась внизу с Нэрисом и Дамианом, чтобы опечатать записи обряда.

У самой двери зала Нина остановилась и обернулась.

Дамиан стоял у Сердца.

На мгновение их взгляды встретились.

Он не пошел за ней. Не попросил. Не попытался стать нужным.

Просто склонил голову.

Не как муж перед женой.

Как виновный перед свидетелем.

Нина отвернулась первой.

В северном крыле Мавина уложила ее в постель и велела Тае никого не впускать, кроме Аврелии, себя и “того старого архивного ворона, если принесет что-то жизненно важное”. Нэриса, видимо, имела в виду.

Тая закрыла дверь, села рядом и прошептала:

— Вы опять чуть не умерли.

— Но не умерла.

— Это плохое утешение.

— Другого пока нет.

Служанка вытерла глаза рукавом.

— Он сегодня сказал правду.

Нина закрыла глаза.

— Да.

— При Сердце.

— Да.

— Это важно?

Нина молчала долго.

— Важно. Но не достаточно.

Тая кивнула.

— Я понимаю.

— Нет. Ты хочешь понять красивее.

Девушка смутилась.

Нина открыла глаза.

— Тая, если человек признал вину, это не значит, что боль исчезла. Это значит, что боль наконец перестали называть твоей выдумкой. Это много. Но это не все.

Тая слушала очень серьезно.

— А что все?

— Поступки. Время. Свобода уйти. И отсутствие требования простить.

— Он не требует.

— Пока.

Нина отвернулась к окну.

За стеклом темнел фьорд. Где-то на другом конце замка, в западном крыле, Севар наверняка уже знал о временно закрытой трещине. Лиора знала тоже. И если план Вейров был двойным, теперь они потеряли обе удобные дороги: поддельная метка провалилась, а Дамиан публично поклялся не удерживать жену ее же спасением.

Значит, они будут искать третью дорогу.

К ночи пришла Аврелия.

Тая впустила ее сразу. Дознаватель выглядел усталой, но не растерянной.

— Обряд зафиксирован. Клятва лорда Эштара заверена Сердцем, мной и мастером Фалем.

— Хорошо.

— Хорошо, но опасно. Теперь Вейры знают, что удержать вас через долг перед Сердцем будет сложнее.

— Они попробуют иначе.

— Уже.

Нина медленно села.

— Что случилось?

Аврелия положила на стол сложенный лист.

— В западном крыле Севар подал встречное заявление. Он утверждает, что ваша личность после повреждения метки изменилась настолько, что вы не можете считаться прежней Эвелиной Роувен-Эштар. Следовательно, ваши требования о разводе и Суде могут быть признаны недействительными до проверки разума.

Тая испуганно закрыла рот рукой.

Нина смотрела на лист.

Вот она.

Третья дорога.

Не удержать как хранительницу.

Не заменить Лиорой.

А объявить, что новая Эвелина — не Эвелина.

Смешно.

Почти правда.

И потому смертельно опасно.

Аврелия наблюдала за ней очень внимательно.

— Вы понимаете последствия?

— Если меня признают поврежденной меткой до потери личности, мои заявления аннулируют.

— Да.

— Меня отстранят от Суда?

— Могут.

— Кто будет решать?

— Предварительно — я. На основном заседании — Совет и Сердце.

Нина взяла лист.

Руки не дрожали.

Странно. Наверное, силы кончились даже для страха.

— Что им нужно для проверки?

— Свидетельства тех, кто знал прежнюю Эвелину. Память метки. Родовые документы Роувенов. Возможно, ваш брат Марк станет ключевым свидетелем.

— Который связан с Вейрами.

— Да.

Нина усмехнулась.

— Прекрасно. Они хотят привести брата, чтобы он сказал: моя сестра так себя вести не могла.

— Скорее всего.

— А если я докажу, что прежняя Эвелина уже пыталась бороться? Что это не новая безумная женщина, а продолжение того, что они подавили?

Аврелия кивнула.

— Тогда их заявление ослабнет.

— Значит, нам нужны письма Эвелины. Настоящие. Все, которые не дошли до Дамиана. И свидетельства Таи, Агны, возможно, Мавины. Еще дневники хранительниц, где говорится, что после подавления метки женщина может казаться другой, когда сила возвращается.

— Именно.

Нина посмотрела на Таю.

— Завтра идем к Агне.

Аврелия сказала:

— Завтра утром. Под охраной.

— И в прежние покои.

— Да.

— И нужно найти письма, которые Эвелина пыталась передать Дамиану.

— Если их не уничтожили.

— Не уничтожили, — сказала Нина.

Аврелия чуть прищурилась.

— Почему вы уверены?

Нина посмотрела на ключ хозяйки на столе.

— Потому что прежняя Эвелина уже оставила скрытую строку в поддельных письмах. Значит, она понимала, что обычные бумаги перехватывают. Она должна была спрятать настоящие там, где искали бы меньше всего.

Тая прошептала:

— В шкатулке с лентами?

— Нет. Там уже подбросили фальшивку.

Нина вспомнила комнату первой жены. Платье Марианны. Строки, спрятанные в швах. Женские вещи, которые мужчины считали украшениями, а они оказывались архивом.

— В платьях, — сказала она.

Тая подняла глаза.

— Что?

— Письма могут быть в подкладках платьев. В швах. В вышивке. В лентах. Там, где женщинам разрешали иметь слабость и красоту, но не правду.

Аврелия медленно кивнула.

— Завтра осмотрим гардероб.

Нина откинулась на подушки.

Тело требовало отключиться. Разум упрямо держался.

— Леди Морн.

— Да?

— Если они будут доказывать, что я не Эвелина…

Аврелия ждала.

Нина подбирала слова осторожно.

— Что, если Сердце само решит, что я другая?

Тая побледнела.

Аврелия ответила не сразу.

— Сердце уже признало вашу кровь и метку.

— Кровь и метку Эвелины.

— Для закона этого достаточно.

— А для Сердца?

— Это вопрос не ко мне.

Нина закрыла глаза.

Внутри было холодно.

Она жила в чужом теле, пользовалась чужим именем, защищала чужую память и свое право одновременно. До сих пор это спасало: все видели Эвелину, просто изменившуюся после потрясения. Но Севар Вейр ударил туда, куда никто не должен был попасть.

В правду.

Аврелия сказала тише:

— Леди Эвелина.

Нина открыла глаза.

— Что?

— Я не знаю, кто вы после той ночи. Но я знаю, что женщина передо мной защищает Эвелину Роувен лучше, чем все, кто называл ее своей.

Эти слова оказались неожиданными.

Нина не сразу смогла ответить.

Аврелия поднялась.

— Этого не хватит для Совета. Но хватит, чтобы я продолжала проверять факты, а не страхи Вейров.

Когда она ушла, Тая села ближе.

— Миледи, вы правда… другая?

Нина посмотрела на нее.

Врать этой девочке становилось все труднее.

— После такой ночи любой стал бы другим.

Тая молчала.

Потом осторожно взяла Нинину руку, не касаясь метки.

— Для меня вы госпожа. Та, которая наконец проснулась.

Нина сжала ее пальцы.

— Спасибо.

Поздно ночью, когда Тая задремала в кресле, а стража тихо переговаривалась за дверью, Нина достала лист и начала писать список завтрашних задач.

Прачечная. Агна.

Гардероб прежней Эвелины.

Настоящие письма.

Проверка заявления Севара.

Марк Роувен.

Зал малых печатей — копии.

Лиора — остатки ожога.

Дамиан — письменное признание вины в полном виде.

На последнем пункте она остановилась.

Письменное признание.

Не его боль у Сердца.

Не взгляд.

Не “поздно”.

Не правильное “прошу”.

Документ.

Нина усмехнулась самой себе.

Вот так, лорд Эштар.

Хочешь помогать — подписывай.

Она поставила точку.

И в этот миг ключ хозяйки на столе сам собой повернулся.

Тихо.

На один зубец.

Дверь шкафа у дальней стены щелкнула.

Нина замерла.

Тая проснулась.

— Миледи?

Нина поднялась медленно, взяла свечу и подошла к шкафу. Старый, темный, почти пустой. Тая открывала его утром — там были только запасные покрывала и пара выцветших платьев прежних гостий.

Теперь задняя стенка шкафа отодвинулась на палец.

Нина вложила ключ в узкую щель.

Панель открылась.

Внутри лежала маленькая шкатулка из темного дерева.

Не резная шкатулка с лентами, куда подбросили письма.

Другая.

На крышке — знак Роувенов: тонкая ветвь над волной.

Тая прошептала:

— Я никогда ее не видела.

Нина открыла шкатулку.

Внутри лежали свернутые ленты.

С виду обычные. Белые, синие, серые.

Но на первой, если повернуть ее к свету, проступали крошечные стежки.

Не узор.

Буквы.

Нина поднесла ленту ближе к свече и прочла:

“Если я перестану быть собой, ищите не в лице. Ищите в том, за что я боролась”.

У Нины перехватило дыхание.

Прежняя Эвелина знала.

Не про попаданку. Не про Нину.

Но знала, что ее могут стереть, изменить, объявить безумной, лишить голоса.

И оставила ответ.

Тая плакала молча.

Нина развернула вторую ленту.

“Я не писала писем любовнику. Я писала мужу. Он не получил ни одного”.

Третья:

“Лиора приходила до измены. Грэх лгал. Марк боится. Октавия знает больше, чем говорит”.

Четвертая была темно-синей.

На ней стежки проступили не сразу.

“Если новая я прочтет это, пусть знает: я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу не отдать им мою смерть”.

Нина села прямо на пол перед открытым шкафом.

Свеча дрожала в руке.

Тая опустилась рядом.

— Миледи…

Нина смотрела на ленты и чувствовала, как внутри рушится последняя удобная граница между ней и прежней Эвелиной.

Это больше не было чужим делом.

Не просто телом, которое надо спасти.

Не просто разводом, который надо выиграть.

Это была переданная из рук в руки просьба женщины, которую все заставили молчать.

И Нина, юрист из другого мира, попаданка в тело ненужной жены дракона, вдруг поняла совершенно ясно:

она не случайно проснулась именно здесь.

Потому что прежняя Эвелина умерла не без голоса.

Ее голос был спрятан в швах.

И завтра весь Крайтхолл начнет его слышать.