Райан

Как только мои коньки касаются льда, я понимаю: тренировка будет дерьмовой.

Все не так.

Баланс какой-то странный, будто ноги внезапно забыли, как играть в хоккей. Шаги медленные и тяжелые, словно я катаюсь по гребаным зыбучим пескам. Даже клюшка кажется чужой, будто кто-то подменил ее на корявое прокатное весло из спорткомплекса.

Я пытаюсь встряхнуться. Сосредоточиться. Упражнения простые, я бы сделал их во сне. Но все равно ничего не выходит. Пасы неточные, броски слабые, а про ведение шайбы вообще молчу — с тем же успехом я мог бы гонять по льду теннисный мячик.

И я прекрасно знаю, в чем причина.

Дело не в игре. Да, мы проиграли, и это меня подкосило, но у меня бывали поражения и похуже. И дело даже не в том ударе, который я пропустил в третьем периоде, хотя плечо ноет так, будто по нему прошлись кувалдой.

Нет, дело в ней.

Я не разговаривал с ней с той ночи. С той ночи, когда она прижималась ко мне, вцепившись в мое джерси, будто отчаянно умоляя притянуть ее еще ближе. С той ночи, когда я поцеловал ее, не в силах остановиться, будто умирал от голода по этому поцелую. И когда она ответила мне так, словно ждала этого первого шага с самого первого дня нашего гребаного знакомства.

А теперь? Я без понятия, что, между нами.

Я ей не писал. Она мне тоже — если не считать того единственного сообщения.

Которое я проигнорировал.

На следующее утро я сделал то, что делаю всегда. Схватил телефон. Мышечная память. Привычка. Называйте, как хотите. Я еще толком не проснулся, когда увидел уведомление.

ИЗАБЕЛЛА:

Привет.

Я пялился на экран, большой палец завис над ним, как у идиота. Не открыл. Не ответил. Просто сидел и смотрел на это одно-единственное слово.

Я убеждал себя, что отвечу позже. Что я слишком устал. Слишком занят. Но все это было чушью.

Я не ответил, потому что понятия не имел, что сказать.

Как мне теперь вообще с ней разговаривать?

Как смотреть на нее и не вспоминать, как у нее перехватило дыхание, когда мои ладони скользнули к ее бедрам?

Не вспоминать те звуки, которые она издавала, когда я ее целовал?

Иисусе.

Я стискиваю зубы и зажмуриваюсь, заставляя себя переключиться на что-то другое, на что угодно. Не помогает.

Я все еще слышу ее.

Я все еще чувствую ее.

Мой мозг абсолютно бесполезен.

И, судя по всему, моя реакция тоже, потому что шайба пролетает мимо меня раньше, чем я успеваю ее заметить.

— Иисусе, Райан, — бормочет Логан с другого конца катка, бросая на меня взгляд и бросаясь вдогонку за шайбой. — Ты что, спишь на ходу?

Я веду плечами, крепче сжимаю клюшку и пытаюсь стряхнуть отвлечение.

— Все под контролем.

— Что-то не похоже, — вклинивается Коул, подъезжая ко мне. — Что с тобой сегодня, черт возьми?

— Ничего, — бурчу я, резко выдыхая.

Коул приподнимает бровь.

— Ты тут как гребаный зомби болтаешься.

— Плечо все еще беспокоит? — спрашивает Логан.

Парни не унимаются по поводу прошлой игры, будто я какой-то хрупкий новичок, а не капитан. Они весь вечер меня достают. Знаю, это их способ проявить участие, но я не хочу об этом говорить.

Я качаю головой, пытаясь сосредоточиться, пытаясь отдать четкий пас, но опять лажаю и сильно. Шайба неуклюже скользит по льду, так и не дойдя до цели.

Коул прищуривается.

— Это еще что было?

Я хмурюсь, чувствуя, как закипает раздражение.

— Ничего. Просто угол не рассчитал.

Коул не верит. Он пристально смотрит на меня, сдвинув брови.

— Угол не рассчитал? Или все еще из-за игры паришься?

Я сжимаю челюсть.

— Я в норме, — повторяю я резче, чем хотел. — Я пережил это.

Нейтан проезжает мимо и слегка толкает меня плечом.

— Заметно, — сухо бросает он. — Поэтому ты всю неделю ведешь себя как унылый ублюдок.

Я с трудом сглатываю, чувство вины тугим узлом сворачивается в животе. Иисусе. Не могу даже смотреть на него, не чувствуя, что сейчас сорвусь. Каждый раз, когда я его вижу, до меня доходит, как сильно я облажался.

Потому что он понятия не имеет.

Понятия не имеет, что пока он той ночью пил с командой, его сестра сидела у меня на коленях, вцепившись в мое джерси, и ее тело дрожало под моими руками.

Понятия не имеет, что я целовал ее.

Понятия не имеет, что я до сих пор, блять, хочу ее.

И теперь? Теперь я бегаю от нее как от чумы, будто могу каким-то чудом стереть ту ночь и притвориться, что ничего не было.

Я отмахиваюсь от этих мыслей и прибавляю скорости, ноги горят, пока я несусь по льду, пытаясь убежать от собственного мозга. Сосредоточься. Отключись.

Но это невозможно.

Потому что я чувствую это. Ясно как божий день.

Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять: она здесь. Стоит у края катка с планшетом в руках.

Я не могу смотреть. Не буду. Хотя каждый инстинкт орет мне повернуть голову, признать ее присутствие.

Вместо этого я фокусируюсь на шайбе. На парнях. На чем угодно, кроме нее.

Неважно. Ее голос все равно прорезает шум катка, резкий и четкий.

— Ты медлишь при переходах. — Холодный. Профессиональный. Будто, между нами, ничего не было. — Это ломает комбинации. Ты также отступаешь на вбрасываниях вместо того, чтобы атаковать.

Челюсть дергается, я сжимаю клюшку так, что костяшки белеют.

Голос тренера вырывает меня из собственных мыслей:

— Райан, плечо все еще болит?

Я не вздрагиваю. Не моргаю. Не даю ему ни зацепки. Я так чертовски устал от этого разговора.

— Нет.

Взгляд тренера, словно силовой прием.

— Не лги мне.

Я шумно выдыхаю через нос, все тело напряжено от досады.

— Я в порядке.

Наступает тишина, а затем снова звучит голос Изабеллы.

— Ты компенсируешь, — говорит она.

Я чувствую ее взгляд на себе, хотя отказываюсь смотреть в ответ.

— Ты осторожничаешь в контактных упражнениях, — произносит она спокойно, но в голосе слышится что-то еще. Тревога? — Потому что тебе больно.

Пальцы сжимаются на клюшке.

Ненавижу то, что она заметила. Что видит меня насквозь. Что знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я лгу.

— Я разберусь с этим, — бормочу я хрипло, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.

— Тебе не обязательно справляться самому, — говорит она тише.

И я, как идиот, смотрю на нее.

Одна доля секунды. Этого достаточно.

Шум катка стихает. Боль в плече? Исчезла. Шторм в голове? Утих. Только она. Только мы.

И я вижу это в ее глазах.

Ей не все равно.

И я, блять, ненавижу это.

Потому что если я позволю себе поддаться — если задумаюсь о ней дольше чем на секунду — я сломаюсь. Я извинюсь. Я вывалю все, что пытаюсь заглушить в себе с той самой ночи.

Что я не переставал думать о ней.

Что я все еще чувствую ее. Все еще слышу те тихие, прерывистые звуки, которые она издавала, когда я...

Блять.

И хуже всего? Я снова ее поцелую.

Я отвожу взгляд, жар покалывает затылок, и заставляю себя закрыться.

— Спасибо за замечания, — бурчу я; слова выходят сухими и казенными.

Я не жду ответа, разворачиваюсь, врезаясь коньками в лед, и валю оттуда ко всем чертям, пока не забыл все причины, по которым мне нельзя ее хотеть, и не совершил ту же ошибку дважды.