Райан

Финальная сирена оглушает, и у меня все внутри обрывается.

Поражение.

Снова.

Я срываю шлем слишком резко, морщась от острой боли, пронзающей плечо. Ребра словно в огне, каждый вдох — напоминание о полученных ударах. Колено ноет, а за глазом пульсирует давление, будто я все еще чувствую, как борта врезаются мне в голову. Но все это ничто по сравнению с разъедающим меня разочарованием.

Мы должны были победить.

Победа была у нас в руках. Комбинации, расстановка… Мы были на грани, и я все запорол.

В раздевалке мертвая тишина. Не та тишина, что бывает после тяжелой победы, когда все слишком вымотаны, чтобы говорить, а та, от которой опускаются плечи, сжимаются кулаки, а в голове прокручивается все то дерьмо, которое ты хотел бы сделать иначе.

Лезвия коньков скребут по полу слишком громко и резко. Клюшки с грохотом летят к стенам — их бросают с гораздо большей силой, чем нужно. Бутылки с водой сминаются в кулаках, и этот хруст прорезает тишину. Никто не говорит ни слова. Никто даже не смотрит друг на друга. Мы все слишком злы, слишком пристыжены, чтобы встречаться взглядами.

Первым тишину нарушает Нейтан, пытаясь звучать ободряюще.

— Ладно, думаю, все согласны, что игра была тяжелой, но это всего лишь одна игра, — говорит он, стягивая джерси через голову. — Встряхнемся и вернемся еще сильнее.

Ему легко говорить.

Я опускаюсь на скамью, упираюсь локтями в колени и вращаю плечом, проверяя масштаб повреждений. И тут же жалею об этом. Боль стреляет в руку, обжигая как пламя. Каждая клеточка моего тела протестует, но это ничто по сравнению с тем хаосом, что творится в голове. Я запускаю руку в волосы, резко выдыхая.

Блять.

Остин бросает на меня обеспокоенный взгляд.

— Ты как, мужик?

— Нормально. — Ложь на вкус горькая, кислая.

— Меня бы ты не обманул, — бормочет Остин под нос. — Да, тебя впечатали в борт. Но не ты причина нашего проигрыша.

— Мы начали проигрывать еще до этого. — Я качаю головой, слова вырываются из горла, словно скрежет гравия. — Удар был плохим, но мы посыпались еще до того, как я влетел в эти борта.

Коул закатывает глаза, его тон сух.

— И это была вина каждого из нас. Хватит ныть из-за проигрыша.

Нейтан бросает на него резкий взгляд, хмуря брови.

— Полегче, ладно?

Коул пожимает плечами.

— А что? Он ведет себя так, будто в одиночку слил всю игру. Мы все играли как куски дерьма.

Я выдыхаю через нос, прижимая пальцы к виску. У меня нет сил спорить. Это не меняет того факта, что я мог бы сыграть лучше. Что я должен был.

Коул вытягивает ноги, суставы пощелкивают, он откидывается назад и косится на меня.

— Так, мне нужно выпить, черт возьми. Ты в деле?

— Пас.

Остин выгибает бровь, прислонившись к дверному косяку.

— Да брось. Один стакан тебя не убьет.

— Я сказал, нет. — Мой голос звучит резче, чем я планировал. Парни обмениваются взглядами, но не настаивают. Один за другим они выходят из раздевалки, их шаги постепенно затихают, пока я не остаюсь один. Совсем один.

Тишина оглушает, она давит на каждый дюйм этой комнаты. Я замер на месте, глядя в никуда; мое ушибленное плечо и растоптанная гордость пульсируют в идеальном ритме.

Я сижу так еще несколько минут, пытаясь стряхнуть эту тяжесть, но тут на скамейке рядом со мной жужжит телефон. Я смотрю на экран — сообщение от отца. Челюсть напрягается, когда я открываю его.

ОТЕЦ:

Не лучшая твоя игра. Надеюсь, с плечом ничего серьезного.

Пальцы сильнее сжимают телефон. Я знаю, что он хочет как лучше, но все равно больно. В животе завязывается узел, а давление в груди нарастает.

Я беру телефон, колеблясь; большой палец зависает над номером Коннора. Мы не то, чтобы часто общаемся, и я сам не знаю, почему решил позвонить именно сейчас. Может, потому что мне нужно, чтобы кто-то сказал: все не так хреново, как кажется. А может просто потому, что мне больше не к кому обратиться.

Я нажимаю кнопку вызова. Два гудка, прежде чем он берет трубку.

Сначала он молчит. Затем, после бесконечной паузы, наконец произносит:

— Да?

Я закрываю глаза, потирая лоб. Плечо в огне, ребра ноют, а мозг все еще гудит от удара.

Но ничто из этого не жалит так сильно, как осознание того, что я всех подвел.

— Видел игру?

— Видел, — говорит он, выждав паузу, и добавляет: — Ты в порядке?

Я провожу рукой по волосам, пытаясь подавить раздражение.

— Не особо.

Коннор замолкает на мгновение, будто решая, стоит ли что-то говорить.

— Выкладывай.

Я колеблюсь, не зная, с чего начать.

— Я просто… блять, не знаю, чувак. Мне кажется, я постоянно лажаю. Будто я никогда не буду достаточно хорош.

Он выдыхает.

— Райан, ты достаточно хорош.

Я издаю невеселый смешок, горький и пустой.

— Что-то я этого не чувствую.

Снова пауза, на его стороне слышится какой-то шум, прежде чем он снова заговаривает.

— Слушай, я знаю, что это паршиво, но ты слишком загоняешься. Плохие игры случаются. Это не значит, что ты плохой игрок. Ты сам знаешь, как это бывает. Нужно просто продолжать работать, продолжать пробиваться.

Я снова запускаю руку в волосы, разочарование нарастает.

— Дело не только в этой игре, — признаюсь я, и голос звучит грубее, чем хотелось бы. — Дело… во всем. Кажется, каждый раз, когда я близок к тому, чтобы привести дела в порядок, что-то сбивает меня с ног.

Коннор хмыкает.

— Окей. И что ты собираешься с этим делать?

Я хмурюсь.

— Что?

— Ты можешь сидеть там и продолжать киснуть, убеждая себя, что ты отстой… или ты можешь встать, извлечь урок и стать лучше.

Я скриплю зубами, челюсть сжимается.

— Это не…

— Именно так, Рай. Все в твоей голове. Если ты играешь так, будто уже проиграл — угадай что? Ты проиграешь. Позволишь этому дерьму затянуться? Следующая игра будет такой же паршивой.

Я тру лоб, раздражение снова закипает.

— Да, я знаю.

— Тогда сделай что-нибудь, — говорит Коннор.

Я долго выдыхаю.

— У тебя все так просто звучит.

— Это и есть просто, — отвечает он. — Просто это нелегко.

Я откидываюсь на спинку шкафчика, глядя в потолок, в голове все кружится.

— У тебя, бывало, чувство, что ты бежишь за чем-то, что всегда на расстоянии вытянутой руки?

Коннор отвечает не сразу. Тишина между нами повисает тяжелым грузом.

— Да. Бывало.

Я смотрю на телефон, машинально проверяя время. Поздно — слишком поздно, чтобы застревать в собственных мыслях, но я здесь.

— И что ты сделал?

— Я перестал за этим бегать, — отвечает он. — Начал фокусироваться на том, что могу контролировать. Ты не можешь изменить прошлую игру, но ты можешь решить, каким ты выйдешь на следующую.

Я молчу, давая его словам осесть. Я не могу изменить то, что случилось сегодня, но, может, в этом что-то есть. Что-то, с чем можно работать.

Коннор вздыхает в трубку.

— Послушай, я не говорю, что ты не должен злиться. Злись. Используй это. Но не позволяй этому определять тебя. Ты чертовски крутой игрок, Рай, но, если ты позволишь этому дерьму трахать тебе мозг, это просто добьет твою игру окончательно.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, как его слова попадают в цель.

— Да, ладно.

Пауза, прежде чем он снова заговаривает.

— Ты точно в норме?

Не задумываясь, я лгу:

— Да.

Я почти чувствую, как он смотрит на меня через телефон, понимая, что я несу чушь, но он не давит.

— Поспи, Рай.

— Ага. Спокойной ночи. — Я вешаю трубку и швыряю телефон на скамью, глядя, как гаснет экран. Откидываюсь на шкафчик. Тело ноет, каждая мышца болит, каждый синяк напоминает о том, сколько сил я вложил в эту игру.

Но сильнее всего болит моя гордость.

И самое худшее?

Я понятия не имею, как это исправить.