Знаете, что самое обидное? Я был в метре от алтаря.

В одном паршивом метре. Протяни руку — и коснёшься золотого барьера Люциана. Один метр. Девяносто семь сантиметров, если быть точным, а я всегда точен.

Девяносто семь сантиметров.

Но когда Я занёс кулак, моя рука… просто рассыпалась. Распалась на кубические фрагменты — маленькие, аккуратные, как игральные кости, — и повисла в воздухе облаком вокселей. Деревянные пальцы, которые секунду назад были кулаком, превратились в рой парящих кубиков, каждый размером с ноготь.

Я посмотрел на свою руку. На то, что от неё осталось. На облако пикселей, которое висело в воздухе и тихо жужжало, как сломанный монитор.

А. Ну да. Конечно.

Я смотрел прямо перед собой, на золотой барьер Люциана, и не мог повернуть голову. Не мог моргнуть. Не мог пошевелить зрачками.

Моё тело зависло. Как программа, которая пытается выполнить слишком много операций одновременно и выдаёт синий экран смерти. Только у меня экран был красный. И мигал.

Я стоял в метре от алтаря и не мог пошевелиться.

Девяносто семь сантиметров. Мог бы и девяносто семь километров — разницы никакой.

Ну, подумал я. Вот и всё. Старый дурак. Переоценил себя. Опять.

Синта всё почувствовала. Эмодзи над её головой сменился: 😈 → ⚠️

Синта развернулась и рванула к барьеру. К золотому куполу, который стоял между нами и алтарём.

Красные кинжалы Хаоса вспыхнули. Они рвали барьер, как когти рвут ткань, на лоскуты. Золотой свет трещал и осыпался искрами.

Люциан, который стоял по ту сторону и поддерживал щит, вскрикнул — каждый удар по барьеру отдавался в нём болью. Его руки тряслись. Лицо было белым. Из носа текла кровь — тонкая струйка, которую он не замечал.

Наконец барьер лопнул. Как мыльный пузырь. Золотые осколки разлетелись по собору, звеня, как битое стекло, и Люциан отшатнулся, в ужасе глядя на Синту, которая стояла в проломе, с кинжалами наготове и эмодзи 🔥 над головой.

А потом просто развернулся. И побежал к ближайшей колонне. Подальше. Подальше от всего этого безумия.

Над головой Синты, провожающей взглядом сверкающие пятки графа, издевательски мигнул эмодзи: 🏃💨

Путь к алтарю был открыт.

Но я стоял и не мог сделать шаг. Проклятье… Как же это дерьмо перезапустить…

У Октавиана тоже были проблемы, он понял, что энергии не хватает.

Саркофаг пульсировал — быстро, жадно, ненасытно. Мирос тянул энергию, как бездонная черная дыра. Но фильтрация через Артемию шла слишком медленно. Девочка в кристалле была предохранителем, линзой, фильтром — она очищала дикую энергию Леса, делала её пригодной для ритуала. Но фильтр не справлялся. Слишком много энергии. Слишком мало времени.

Октавиан опустил руки и полез за пазуху. И достал кинжал с черным лезвием. Я отчетливо ощутил гнилостный запашок Бездны.

— К чёрту фильтрацию, — прохрипел Октавиан. Голос — сорванный, хриплый, нечеловеческий. Голос человека, который перешёл черту и знает это. — Я вскрою сосуд и заберу чистую кровь напрямую.

Он поднял кинжал.

Лезвие Бездны повисло над розовым кристаллом. Над спящей Артемией. Над маленьким лицом с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом.

И начало опускаться.

…Девяносто семь сантиметров. Я не мог пройти девяносто семь сантиметров. Не мог поднять руку. Не мог шагнуть. Не мог даже крикнуть — голосовой модуль завис вместе со всем остальным.

Кинжал опускался. Его лезвие из Бездны легко пробьет розовый кристалл и доберется до девочки…

Узел Искажённой Логики в моей груди — тот самый Узел, который сломал меня — этот Узел был парадоксом. Куском реальности, который не подчинялся правилам. И если правила говорили, что я не могу двигаться в пространстве…

…то я изменю пространство.

Я нырнул. Сознание провалилось внутрь, в Узел, в трещину реальности, которая жила в моей груди.

Теперь я видел мир иначе. В виде кода. Собор стал структурой данных. Колонны, пол, люди — объекты с переменными. Кристалл с Артемией как контейнер, а сама девочка как вложенный объект.

Я выделил её. Как выделяют текст в документе (Арли мне показывала). Обвёл координаты. Захватил объект.

Ctrl+X.

Вырезать.

Пространство внутри кристалла дрогнуло. Артемия, маленькая фигурка с закрытыми глазами, мигнула. Как картинка на экране, когда её перетаскивают. Мигнула и исчезла. Просто исчезла. Была — и нет. Кристалл остался. Розовый, целый, светящийся. Но внутри было пусто.

Кинжал Октавиана ударил.

Чёрное лезвие Бездны с хрустом пробило розовый кристалл. Трещины побежали по поверхности, чёрные, глубокие, как трещины во льду. Кристалл раскололся. Осколки разлетелись. Октавиан стоял с кинжалом в руке, и на лезвии не было крови.

Потому что внутри было пусто.

Октавиан посмотрел на пустой кристалл. На пустоту, где секунду назад была девочка.

— Что… — начал он.

Ctrl+V.

Вставить.

Пространство в трёх метрах от алтаря пошло рябью. Пиксели… Воксели, мать их… Тихий хлопок, как будто кто-то открыл вакуумную упаковку.

И там появился я, полностью перезагруженный. Нырок в код реальности сбросил нагрузку, как перезагрузка компьютера сбрасывает зависшие процессы. Ядро в груди всё ещё мигало красным, но уже не так отчаянно. Левая рука собралась обратно, воксели втянулись на место, пальцы снова были пальцами. Правая рука…

В правой руке была Артемия.

Она спала. Просто спала. Щека прижата к моей груди, рот чуть приоткрыт, ресницы подрагивают. Ей снился сон. Какой-нибудь хороший, детский, глупый сон. Про котят, или про облака, или про то, как мама печёт пирог.

Да, мама-княгиня печет пирог, потому что почему бы и нет? Самая вкусная еда — та, которую приготовили с любовью.

Я прижал её к себе. Крепче. Укрыл полой плаща, старого, потрёпанного, прожжённого в десяти местах. Плащ был паршивый. Но он был тёплый. И он был между ней и миром, который только что пытался её убить.

— Спи, — сказал я. Тихо. Так тихо, что услышала только она. И то вряд ли. — Всё нормально. Я здесь.

Артемия вздохнула во сне. Уткнулась носом мне в грудь. Пальцы маленькой руки сжали край моего плаща.

Октавиан смотрел на пустой кристалл. И его лицо…

Я видел много лиц в своей жизни. Но лицо Октавиана в этот момент было чем-то новым. Это было лицо человека, который тридцать лет строил башню — камень за камнем, год за годом — и увидел, как она упала.

Не от удара, а от того, что кто-то просто вытащил один камень из основания.

Один камень. Одну девочку.

— Нет, — сказал Октавиан. Тихо. Почти шёпотом. — Нет-нет-нет…

Он повернулся к реактору. К алхимической конструкции из стекла, меди и серебра, которая стояла рядом с саркофагом и гудела. Энергия Дикого Леса всё ещё текла.

Фиолетовый поток лился сверху, через потолок собора, через руны. Раньше реактор принимал эту энергию, пропускал через кристалл с Артемией, фильтровал, очищал. Теперь фильтра не было. Теперь сырая, дикая, нефильтрованная энергия Дикого Леса хлынула в реактор напрямую.

Как вода в движок, рассчитанный на бензин.

Реактор взвыл. Стеклянные колбы треснули. Медные трубки раскалились добела. Серебряные катушки начали плавиться. Руны на корпусе вспыхнули — все разом, ослепительно, — и погасли. Одна за другой.

Я рванул себя нитями назад, унося Артемию в безопасное место.

Реактор взорвался. Чистой, концентрированной, дикой энергией Леса, которая копилась в реакторе и которой некуда было деться. Взрывная волна ударила во все стороны.

Октавиана подбросило в воздух и швырнуло через весь собор. Он пролетел метров десять, ударился о колонну, сполз по ней и остался лежать. Кинжал Бездны выпал из его руки и зазвенел по мрамору.

Мне тоже досталось. Я успел развернуться спиной к взрыву, закрывая Артемию собой. Волна врезалась в мою спину, и я почувствовал, как трещины на моём теле расширяются, как неоновый свет вспыхивает ярче, как Ядро снова мигает красным.

Но я устоял. Вцепился Нитями в мрамор и устоял.

Артемия спала.

Собор трясло. Колонны качались. С потолка сыпалась каменная крошка. Фрески трескались, золото и лазурь осыпались хлопьями, и фигуры Мироса на фресках разваливались на куски.

Пол шёл трещинами. Чёрный мрамор лопался, и из трещин бил фиолетовый свет — энергия Леса, которая хлестала из разрушенного реактора, как кровь из разорванной артерии.

И вся эта дикая нефильтрованная энергия хлынула в Саркофаг. Напрямую. Фиолетовый поток ударил в золотую крышку, и руны на ней вспыхнули так ярко, что я вынужденно зажмурился. потому что мои фоторецепторы в глазах аж задымились.

Битва прекратилась. Потому что невозможно было сражаться.

Аура, которая шла от саркофага, давила на сознание, на волю, на саму суть. Это была аура Двенадцатой Тени. Аура существа, которое стояло на вершине магической пищевой цепи.

Элис упала на колени. Рейна рядом с ней — тоже. Кира замерла, её плазменные лезвия погасли сами собой. Титус опустил щит. Лилит отозвала жуков, они сами полезли обратно в рукава с испуганным жужжанием. Арли спряталась где-то на потолке, среди своих иллюзий.

Маги Внутреннего Круга и паладины преклонили колена. Белый свет медленно гас.

Раздался пронзительный скрежет. Звук, от которого зубы сводило. И он шёл из саркофага.

Крышка вздрогнула. Массивная каменная плита — золотая, покрытая рунами, весящая, наверное, тонну — медленно, с мучительным скрежетом сдвигалась в сторону. Сантиметр за сантиметром.

Крышка доползла до края. Замерла на мгновение — балансируя, качаясь. И упала с грохотом.

Мраморный пол треснул под ней. Пыль взметнулась. Эхо прокатилось по собору и затихло.

Из саркофага ударили лучи света. И средин них угадывалась поднимающаяся фигура.

Она вставала медленно. Как человек, который просыпается после очень, очень долгого сна.

Рука, бледная, с тонкими пальцами легла на край саркофага, и пальцы сжались — крепко, до белых костяшек, как будто их обладатель проверял, что они ещё работают. Потом появилась вторая рука. А за ними и голова.

Мирос.

Великий Архимаг Двенадцати Теней. Основатель Ордена Равновесия. «Победитель» Владыки Демонов. Легенда. Миф. Фреска на потолке. Строчка в учебнике. Имя, которое произносили с придыханием.

А я его знал просто как Мироса — гениального, невыносимого, храпящего интроверта с аллергией на грибы. И еще мы в академии вместе проект делали, который по итогу защищать пришлось мне одному, потому что Мирос в самый ответственный день проспал…

Он сел в саркофаге и встал во весь рост. И я увидел его.

Он сильно помолодел. Две тысячи лет в саркофаге не оставили на нём ни одной морщины. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Волосы — белые, длинные, до плеч. Не седые, а именно белые, как снег или как магия, которая пропитала его насквозь. Глаза…

Глаза открылись.

Золотые Глаза, в которых горел свет Двенадцатой Тени. Глаза существа, которое видело мир не так, как видят его смертные.

Он был красив. Той красотой, которая не привлекает, а подавляет. Красотой статуи. Красотой иконы. Красотой, которая говорит: «Я — не такой, как ты. Я нечто большее».

Он выглядел как бог.

Собор молчал. Все молчали. Маги, паладины, моя команда — все смотрели на него и молчали, потому что слова казались неуместными. Мелкими. Недостойными.

— Доброе утро, спящая красавица, — сухо произнес я. — Зубы почистить не предлагаю, но завтрак твои фанатки уже подогрели.

Октавиан лежал у колонны — отброшенный взрывом, со сломанными рёбрами, с кровью на лице. Он должен был потерять сознание. Любой нормальный человек потерял бы сознание.

Но Октавиан Кромвель был фанатиком. А фанатики не теряют сознание, когда их бог приходит в этот мир.

Он полз к алтарю, подтягивая себя одной рукой. Кровь капала на мрамор, оставляя за ним красную дорожку. Лицо было мокрое от слёз. Не от боли, но от счастья. Счастья человека, который дожил до момента, ради которого жил.

А второй рукой он тащил за собой котелок. Котелок с грибным супом. Суп плескался, и капли падали на пол, и пар поднимался вверх, к белому свету.

Всё это было бы смешно, если бы не было так страшно.

— О, Великий Основатель! — раздался голос Октавиана, сорванный, хриплый. — Ты вернулся! Мы ждали… о, как мы ждали…

Он дополз до саркофага и поднялся на колени. Поднял котелок и протянул его вверх, к фигуре в саркофаге. К Миросу.

Густой, наваристый, концентрированный грибной пар поднялся вверх. Прямо к лицу воскресшего архимага. Белые грибы. Трюфели. Сливки. Рецепт эпохи Мироса, восстановленный по фрагментам кулинарных трактатов.

— Отведай же, о Великий, нашу скромную грибную похлёбку!

Мирос втянул носом воздух. И его левое нижнее веко задергалось…

Где-то в углу собора, за упавшей колонной, раздался тихий писк Арли. Полный вселенского ужаса.