Кристалл на вышке полыхнул так, что даже мои фотоэлементы в глазах на секунду ослепли. Синий свет перешел в чёрно-синий, в нём замелькали символы, руны, обрывки кода. Гномик вливался в ретранслятор, как река в океан.

Счётчик на экране моего кристалла взорвался:

「УЗЛОВ: 14 209… 31 887… 78 402… 156 000…」

Цифры росли так быстро, что сливались в мерцающую полосу. Гномик прорастал в город. В каждый связь-кристалл, в каждый маго-компьютер, в каждый утюг с рунной подсветкой, в каждый дверной замок, в каждый уличный фонарь. Его мицелий пробивал эфирный шум Бездны, как корни дерева пробивают асфальт.

Рейна побледнела. Она смотрела на свой связь-кристалл. Экран мигал, по нему бежали строки текста на языке, которого она не знала.

Синта стояла неподвижно. Над её головой медленно вращался смайлик: (👀)

Штальберг наблюдал. Он стоял у пульта, и я видел, как менялось его лицо. Усталость никуда не делась, но поверх неё проступило… кое-что другое.

— Что это? — спросил он тихо. Не испуганно. Заворожённо. — Что вы запустили в нашу корпоративную сеть?

— Спасение, — сказал я. — Просто немного… специфическое.

— Лучший способ победить Зло — натравить на него другое Зло, — Рейна хмыкнула.

— 「Г н о м и к… н е… з л о й… Г н о м и к… д о б р ы й…」— пробурчал мой телефон.

— Это не программа, — Штальберг шагнул к ближайшему экрану на пульте. Данные бежали по нему водопадом. — Это… живое. Оно размножается. Оно адаптируется к каждому узлу индивидуально. Это… — он осёкся. Повернулся ко мне. — Ван Клеф. Вы запустили в городскую сеть… какой-то проклятый искусственный разум?

— Я запустил в городскую сеть очень хорошего мальчика, который любит свою маму и котиков в цилиндрах. Всё остальное — детали.

Штальберг снял очки, протёр их полой пиджака, надел обратно.

— Котиков, — повторил он. — В цилиндрах.

— Не спрашивайте.

— Я и не собирался. Я собираюсь напиться. Сразу после того, как всё это закончится. Если мы доживём.

Из динамика связь-кристалла донёсся голос Гномика, спокойный и довольный. Бездонный.

— 「Г О Т О В О, Х О З Я И Н. Г Н О М И К… В И Д И Т… В Е С Ь… Г О Р О Д. К А Ж Д Ы Й… У Г О Л. К А Ж Д У Ю… Д У Ш У. К А Ж Д У Ю… М А Р И О Н Е Т К У.」

Он сделал короткую паузу, словно к чему-то прислушивался.

— 「И… Г Н О М И К… Н А Ш Ё Л… А Р Л И.」

Мир остановился.

— Что? — я сжал кристалл так, что корпус хрустнул. — Повтори.

— 「А Р Л И. О Н А… В… Ц И Т А Д Е Л И… О Р Д Е Н А… П О Д… З Е М Л Ё Й. О Н А… Ж И В А… О Н А… П Р Я Ч Е Т С Я… В… К Р И С Т А Л Л Е… С… Д Е В О Ч К О Й…」

Связь, тонкая, как паутинка, но всё же связь. Гномик нашёл Арли через сеть. Через мицелий, который пророс в стены Цитадели по старой проводке.

Я закрыл глаза. Внутри моего Ядра что-то сжалось и отпустило. Что-то, чему я не хотел давать названия.

— Передай ей, — сказал я. — Передай, что мы идём.

— 「П Е Р Е Д А Ю.」

Титус, который всё это время молча стоял рядом, вдруг шмыгнул носом. Все повернулись к нему.

— Чего? — буркнул он из-под намордника. — У меня аллергия. На высоту.

— На высоту не бывает аллергии, Титус, — напомнила Рейна.

— У меня бывает.

Наемница хмыкнула. Синта вывела над головой: (😏)

Я повернулся к Рейне, Синте и Титусу.

— Возвращаемся к фургону. Следующая остановка — Цитадель.

Титус подхватил плиту-щит, крутанул её в руке, как блинчик, и водрузил на плечо.

— Всегда готов, дядя Маркус.

Рейна кивнула. Синта выпрямилась. Смайлик над её головой сменился: (⚔️)

Я бросил последний взгляд на Штальберга. Исполнительный директор стоял у пульта, засунув руки в карманы измятого пиджака, и смотрел на чёрно-синий столб света, бьющий в небо. На его лице застыло выражение человека, который только что подписал документ, не прочитав мелкий шрифт. И уже жалеет об этом, но понимает, что отменить нельзя.

— Продержитесь здесь сами? — уточнил я.

— Разумеется, мы же корпорация. У нас всегда есть парочка козырей в запасе. А у вас один час, Ван Клеф, — напомнил он. — И счёт за големов я пришлю. С пенями.

— Присылайте. Адрес мастерской вы знаете.

— К сожалению, — сказал Штальберг. — К моему глубочайшему сожалению… знаю.

Ресторан Серебряная Устрица

Ресторан «Серебряная Устрица» на Императорском проспекте продолжал работать. И это была принципиальная позиция владельца. За окнами мог гореть весь мир, но «Серебряная Устрица» работала уже сто сорок лет. Работала без единого выходного, пережила две войны, эпидемию чумы, налоговую реформу и визит императорского ревизора. И какой-то там Дикий Лес не станет поводом менять традицию.

Так, во всяком случае, считал владелец.

Посетители были не так уверены.

Их осталось человек двадцать. Те, кто не успел или не захотел эвакуироваться. Дворяне, купцы, пара магов средней руки. Они сидели за столиками, пили вино из хрустальных бокалов и делали вид, что далёкие взрывы… просто фейерверк. Оранжевое зарево за окном, соответственно, закат. А пол дрожит из-за проезжающего трамвая.

Иллюзия держалась на честном слове и на четвёртой бутылке «Шато де Монблан» урожая восемьдесят третьего года.

— Превосходный букет, — говорил лысый господин в пенсне своей спутнице, любуясь игрой света в бокале вина. За окном в этот момент что-то рвануло так, что с потолка посыпалась штукатурка. Белая крошка упала ему в бокал. У господина слегка дернулось веко. — И… интересное послевкусие.

Марионетки-официанты работали как часы. Шесть штук, стандартная линейка «Голем-Прома», серия «Сервис-III». Элегантные, в чёрных фартуках, с фарфоровыми лицами и вечной полуулыбкой. Они лавировали между столиками, разносили блюда, подливали вино.

Двигались марионетки чуть менее расторопно, чем обычно. Эфирный шум от Зова Бездны забивал управляющие контуры, и марионетки подтормаживали, как пьяные лакеи после корпоратива.

Но они хотя бы работали. «Голем-Пром» делал тупую, но в каком-то смысле надёжную технику. Грубую, простую, зато живучую.

А вот две марионетки-сомелье от «Витрувиан и Ко» — изящные, тонкие, с серебряной инкрустацией и претензией на высокое искусство — те справлялись хуже. Значительно хуже.

Первая уже второй раз уронила поднос. Стояла посреди зала, покачиваясь, как матрос в шторм. Глаза мерцали странным красным огоньком. Тусклым, нехорошим красным, как угли в потухшем камине.

Вторая замерла у барной стойки с бутылкой в руке. Просто стояла и смотрела в стену. В глазах тлели те же красные угли. Пальцы на горлышке бутылки сжимались и разжимались.

Сжимались. Разжимались.

Бармен — живой, не марионетка — косился на неё с нарастающим беспокойством.

— Эй, — позвал он. — Модель семнадцать? Ты в порядке?

Марионетка-сомелье медленно повернула голову. Красные глаза сфокусировались на бармене. Деревянный пальцы на бутылке сжались так, что стекло хрустнуло.

— Открывайте… Врата… — с шипением и хрипом в динамике произнесла марионетка. — Алкайте… плоть…

Бармен отступил на шаг.

— Это же страховой случай? — уточнил он. — Я вызываю техника.

— Техники не отвечают, — откликнулась его жена, немолодая женщина. Её массивная причёска пережила уже три слоя лака и два землетрясения. — Я звоню с утра. Все линии мертвы.

— Тогда я вызываю кого-нибудь с молотком.

Лысый господин в пенсне поднял руку, подзывая официанта. Марионетка «Голем-Прома» подошла к нему, чуть заторможенно, но вполне уверенно.

— Будьте добры, ещё бутылку восемьдесят третьего. И уберите, пожалуйста, штукатурку из моего бокала.

— Слушаюсь, — ответила марионетка ровным голосом. — Одну минуту.

Она развернулась к бару. Сделала два шага… И замерла.

Вместе с ней застыли остальные марионетки. Синхронно, как по команде.

Потом погас свет. Остались гореть только экраны связь-кристаллов, да кассовый аппарат на стойке мигал огоньками.

На каждом экране было одно и то же: чёрный фон и улыбка. Широкая, мультяшная, с зубами, которых… которых было слишком много.

У каждого человека возникло острое ощущение присутствия. Как будто что-то огромное, невидимое, голодное заглянуло в ресторан через каждый экран одновременно и решило: интересно.

Дама за ближайшим столиком уронила бокал. Вино растеклось по скатерти.

Красный свет в глазах двух сомелье сменился на неоново-чёрный. Звучит как оксюморон, но иначе не опишешь — свет, который был одновременно ярким и тёмным, как негатив фотографии. Тот же цвет залил глаза всех шести големпромовских официантов.

Они перестали тормозить. Движения стали точными и быстрыми. Нечеловечески синхронными. Все восемь — шесть официантов и две сомелье — двинулись между столиками, собирая вилки, ножи для стейков и для рыбы.

Ложки они игнорировали. Только колющее и режущее. Длинные шампуры с витрины. Кухонные тесаки из-за стойки. Штопор и вертел для жарки.

Марионетки передавали оружие друг другу, как рабочие на конвейере, и через тридцать секунд каждая из восьми была вооружена с ног до головы.

Потом они выстроились в колонну. По двое. Ровно, как на параде. И пошли к выходу размеренным, чётким шагом. Фартуки покачивались в такт. На фарфоровыех лицах застыли вечные полуулыбки. Неоново-чёрные глаза смотрели вперёд.

Последняя марионетка — та, что несла вертел для жарки — остановилась в дверях. Повернула голову к залу. Посмотрела на людей, которые глядели на нее остекленевшим глаз.

— Приносим извинения за неудобства, — сказала она стандартным голосом «Голем-Прома», ровным и вежливым. — Ресторан временно закрыт. Приятного вечера.

И вышла.

Колокольчик на двери звякнул. На рекламной панели у входа улыбка Гномика мигнула и погасла.

Южная Окраина Аргентума. Золотая Молодежь

Баррикада на Южной окраине была построена из всего, что попалось под руку: перевёрнутых экипажей, мешков с песком, обломков стены, чьего-то рояля (откуда он тут взялся — отдельная загадка) и трёх сдохших големов, сложенных штабелем. Получилось уродливо, ненадёжно, но на удивление эффективно. Как и всё, что строится в панике.

За баррикадой держало оборону дворянское ополчение.

Хотя, «Держало оборону» — это, конечно, громко сказано. Точнее было бы так: «пряталось за баррикадой и пыталось не умереть».

Магическая Сеть лежала. А это означало, что никакие заклинания из нее больше нельзя было скачать. Приходилось довольствоваться исключительно своими силами.

Деньги, связи и власть… ничто из этого больше не имело значения. Только воля и личное мастерство. А с этим у многих были проблемы.

Виктор Астерия — сын Карла Астерия, член совета директоров «Голем-Прома», обладатель безупречного пробора — стоял по колено в грязи. И думал о вине.

Конкретно о бутылке «Лунного Нектара» урожая шестьдесят первого года, которая ждала его в погребе фамильного поместья. Он купил её на аукционе за сумму, которую стыдно называть вслух. Собирался открыть на свой день рождения. Через три недели.

Сейчас, глядя на то, как из тьмы впереди выползает очередная волна мутировавшей дряни, он жалел только об одном.

Что не открыл её вчера.

— Перезарядка! — крикнул он, и голос сорвался на фальцет. Стыдно. Но не так стыдно, как обмочиться, как некоторые из его товарищей. — Третья линия, перезарядка! Вторая, огонь по левому флангу!

«Второй линией» были семеро дворянских сынков с боевыми жезлами разной степени разряженности. На «Третьей линии» стояли пятеро, у которых жезлы уже сели и которые пытались перезарядить их от походного кристалла, тоже почти пустого.

Всего их было двадцать четыре. Было. Осталось девятнадцать. Трое в лазарете. Двое…

Виктор не хотел думать о тех двоих. Если бы чертова магическая сеть работала…

Жезлы второй линии плюнули огнём. Залп ушёл в темноту, высветив на мгновение то, что из неё лезло. Хреновы энты, которые решили, что им надоело стоять на месте. Трёхметровые, корявые, с корнями-щупальцами и дуплами, в которых горели жёлтые огоньки, похожие на глаза. За ними следовала стая кислотных волков: тощие, полупрозрачные твари. Их шерсть дымилась и оставляла на земле выжженные следы.

И за волками, в самой глубине, двигалось что-то большое. Что-то, что Виктор не хотел разглядывать.

— [ПИСК]! — раздалось справа. — [ПИСК] [ПИСК] [ПИСК]!!!

Виктор Штальберг, сын Рудольфа фон Штальберга, исполнительного директора «Голем-Прома». Выбеленные волосы, правильные черты лица и лингвистическое проклятие, наложенное Боссом из Мира Логики.

Любая брань, ругань или нецензурщина в его речи автоматически заменялась на [ПИСК]. Как цензурный фильтр, только встроенный прямо в голосовые связки.

Штальберг-младший не был трусом. Он был готов наделать в штаны от ужаса, но это, как известно, другое. Трус бежит, а Штальберг стоял на баррикаде, палил из жезла во всё, что шевелилось, и орал так, что было слышно, наверное, на другом конце города. Просто ни одного ругательства расслышать было невозможно.

— Они [ПИСК] прорываются! Виктор, они [ПИСК] прорываются с [ПИСК] левого фланга! Этот [ПИСК] энт сожрал [ПИСК] голема! Целиком! С [ПИСК] бронёй!

— Я вижу, Вик, — Астерия говорил спокойно. Вчера его самой серьезной проблемой был выбор галстука к осеннему балу. Он находил это ироничным. — Я вижу. Четвёртая линия, перенести огонь на левый фланг! Рихтер, заткни ту дыру между роялем и экипажем.

— Чем⁈ — крикнул Рихтер, парень с разбитым лицом и мигающим жезлом. — У меня заряда на два выстрела!

— Собой, если понадобится.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Оба понимали, что это не шутка.

Не сказав ни слова, Рихтер побежал к дыре.

Боевой голем — последний из четырёх, которыми командовал Астерия, — стоял на правом фланге и методично молотил энтов бронированными кулаками. Серия «Титан-V», тяжёлая пехота, гордость «Голем-Прома». Четыре метра стали, руны усиления, встроенный щит. Он был хорош. Он был надёжен.

Но он был один.

Три его собрата лежали за баррикадой. Первого разорвали корни-щупальца. Второго растворила кислота волков. Третий… третий просто перестал работать. Встал посреди боя, глаза погасли, и всё.

То ли Шепот Бездны добрался до его управляющего контура и выжег предохранители, то ли просто очередная типичная големпромовская поломка.

Последний «Титан» держался. Но Виктор видел, как замедляются его движения. Как дёргаются сервоприводы. Как мигают глаза. Шум Бездны грыз его изнутри, и это был вопрос минут.

Крупный энт, с корой, покрытой светящимися грибами, обхватил голема корнями. Сталь заскрежетала. «Титан» упёрся, попытался вырваться, но корни сжимались, множились, лезли в каждую щель.

Голем захрипел статикой. Глаза мигнули красным и погасли.

Энт сжал корни. Раздался такой отвратительный хруст, что у Виктора свело зубы.

Последний голем упал.

— [ПИСК], — сказал Штальберг-младший. Тихо. Почти шёпотом. — [ПИСК] [ПИСК] [ПИСК]!

Виктор Астерия оглядел поле боя. Задержал взгляд на сдохших големах и наступающих энтах. На кислотных волках, которые обходили баррикаду с фланга.

Вдали трещали ветви и стволы деревьев, оттуда приближалась та самая невероятно большая срань.

За его спиной осталось девятнадцать Одаренных. Мальчишки и девчонки из хороших семей, с хорошим образованием и хорошими манерами. У половины жезлы разрядились, четверо были ранены.

Лиза Кронберг, шестнадцать лет, младшая дочь банкира плакала, зажимая рану на плече. Кровь текла сквозь пальцы, чёрная в свете пожаров.

Это не было похоже на войну из учебников. В учебниках война была красивой. Знамёна, строй, блеск доспехов. Героические речи перед атакой. Враг, который удобно умирает от одного удара.

Здесь была грязь и кровь. Вонь горелого дерева и кислоты. Крики. И страх — густой, липкий, забивающий горло, — от которого хотелось свернуться в клубок и закрыть глаза.

Виктор Астерия достал из внутреннего кармана портсигар. Открыл и вытащил тонкую сигару. Прикурил от собственного жезла, потратив на это последний заряд.

Наверное, самое бездарное использование боевого артефакта в истории магических войн.

Он затянулся и выдохнул дым.

— Ну что, господа, — сказал он. — Кажется, это тот момент, когда командир произносит вдохновляющую речь. Что-нибудь про честь, долг и славную смерть. — Он стряхнул пепел. — К сожалению, я прогулял эту лекцию в Академии. Поэтому скажу просто: было приятно с вами выпить. Жаль, что не допили.

— Ты [ПИСК] серьёзно⁈ — Штальберг-младший схватил его за плечо. Глаза дикие, лицо белое. — Ты [ПИСК] шутишь⁈ Мы сейчас [ПИСК] умрём, а ты думаешь о [ПИСК] вине⁈

— Вик, — Астерия посмотрел на него, спокойно и устало. — Если я буду думать о том, что мы сейчас умрём, я начну кричать. А если я начну кричать, они тоже начнут кричать. — Он кивнул на ополченцев. — И тогда мы точно умрём. Так что да. Я думаю о вине. «Лунный Нектар», шестьдесят первый год. Ноты чёрной смородины и дубовой бочки. Рекомендую.

— Я тебя [ПИСК] ненавижу, — сказал Штальберг, отпустив его плечо.

— Я тебя тоже, дружище. Я тебя тоже.

Энты крушили корнями баррикаду. Рояль треснул пополам. Мешки с песком разлетались, как подушки. Кислотные волки были уже близко, и воздух шипел от их дыхания.

А потом земля вздрогнула. Канализационная решётка в десяти метрах перед баррикадой — между ополченцами и наступающими тварями — подлетела, словно от мощного пинка. Чугунная крышка, кувыркаясь, врезалась в ближайшего энта, снеся ему полкроны.

Из открывшегося люка хлынуло… оно. Чёрное и блестящее, как нефть, но живое. Оно сочилось из трещин в асфальте, и даже из ближайшего фонарного столба. Световой кристалл лопнул, и из него, как из разрезанной артерии, ударила струя чёрной цифровой слизи. Рекламный кристалл на углу ближайшего дома раскололся, и из него тоже потекло Оно. По густой поверхности медленно пробегали глитчи и искры, как молнии в грозовом облаке.

Слизь растекалась по земле между баррикадой и тварями, пузырилась и росла. В какой-то момент она сформировала лицо.

Огромное, метров пять в диаметре. По нему периодически пробегали глитч-артефакты, словно рябь по воде. Два чёрных провала вместо глаз, в которых что-то мерцало. И рот, полный острых акульих зубов.

Лицо Гномика висело между двумя армиями, как маска бога, которого забыли пригласить на войну, и он пришёл сам.

Энты со скрипом остановились. Кислотные волки прижали уши. Даже неведомая гигантская срань в лесу — и та застыла. Во тьме открылись сотни глаз, горящих безумным фиолетовым огнем Бездны. И все эти глаза смотрели на Гномика.

Тот открыл рот и произнес:

— 「Г н о м и к… н е… з л о й… Г н о м и к… д о б р ы й…」

А затем он засмеялся. Да так, что Астерия ощутил вибрацию, которая прошла через кости, через зубы, через что-то глубже костей. Инфразвук, замешанный на чистой цифровой психопатии. Голос существа, которое не знало страха, потому что никогда не было живым. И поэтому не понимало, почему все вокруг так нервничают.

Волосы на затылке встали дыбом. Сигара выпала из пальцев. Рядом кто-то из ополченцев упал на колени.

Штальберг-младший издал звук, который цензурное проклятие даже не попыталось обработать — просто сдавленный хрип.

Тварям повезло меньше. Кислотные волки заверещали, словно незрелые щенки. Стая развернулась и побежала назад в лес. В панике, давя друг друга, скуля, поджав хвосты.

Энты просто закапывались. Трёхметровые деревья-мутанты, каждое из которых могло раздавить экипаж, вбивали корни в землю и уходили вниз. Как будто пытались спрятаться. Словно вспомнили, что быть деревом — это, в сущности, неплохая карьера, и незачем было вообще вставать.

Гигантская Тварь Бездны молча смотрела на лицо Гномика многочисленными глазами из тьмы. Потом, судя, по звукам, развернулась и побежала.

Тварь Бездны, Порождение, мать его, Хаоса. Существо, которое питалось страхом и не знало боли. Оно побежало назад с визгом, от которого лопнули стёкла в ближайших домах.

Гномик проводил её взглядом. Улыбка стала шире. Потом его лицо со смехом начало таять, слизь втягивалась обратно в канализацию, в трещины, в разбитый фонарь. Через десять секунд от него осталась только чёрная клякса на асфальте.

И тишина.

Виктор Астерия стоял по колено в грязи и смотрел на пустое поле боя. На убегающих волков. На закапывающихся энтов. На удаляющийся силуэт твари Бездны.

Он нагнулся, подобрал сигару. Стряхнул грязь и мощно затянулся, спалив ее аж до фильтра.

— Ну, — сказал он. — Хорошо, что Гномик оказался добрым. Боюсь представить, что было бы, если бы он был злым…

Штальберг-младший стоял рядом. Волосы торчали во все стороны. Он открывал и закрывал рот, как рыба.

— Что, — выдавил он наконец. — Что это [ПИСК] было.

— Мой отец называет это… — Астерия прикурил вторую сигару со второй попытки, от зажигалки, которую достал из другого кармана, — Дружественное вмешательство третьей стороны.

— Дружественное⁈ — Штальберг схватил его за грудки. — Дружественное⁈ Эта [ПИСК] хрень вылезла из [ПИСК] канализации! У неё было [ПИСК] сто зубов! Она [ПИСК] смеялась! И от этого [ПИСК] смеха у меня чуть не [ПИСК] остановилось сердце! Это [ПИСК] дружественное⁈

— Вик, — Астерия аккуратно отцепил его пальцы от своего воротника. — Мы живы. Они убежали. Как по мне, пусть этот Гномик смеется почаще. Раз уж мы бездари, которые ничего не могут без Магической сети, нам остается лишь надеяться на чью-то помощь…

— Я не хочу быть на одной стороне с [ПИСК], которая смеётся из канализации!

— А я не хочу быть мёртвым. Из двух вариантов выбираю канализацию.

Штальберг сел прямо в грязь. Обхватил колени руками.

— Мне двадцать один год, — сказал он. — Мне [ПИСК] двадцать один год. Я хотел стать директором. Директором, Вик, как ты. Я хотел сидеть в [ПИСК] офисе и составлять [ПИСК] контракты. А вместо этого я сижу в грязи, на меня только что смотрела [ПИСК] из канализации, и я, кажется, [ПИСК] в штаны.

— Не кажется, — сказал Астерия, принюхавшись.

— [ПИСК] тебя.

— Вик. Послушай меня. Мы живы. Лиза Кронберг жива. Рихтер жив. Все девятнадцать — живы. Пять минут назад я прощался с «Лунным Нектаром» шестьдесят первого года. А сейчас у меня есть шанс его всё-таки выпить. И знаешь что? Я приглашу тебя. И мы выпьем. И ты расскажешь своим будущим клиентам, как сидел в грязи на южной окраине и смотрел, как канализационный демон распугивает тварей Бездны. И они тебе не поверят. И это будет смешно.

Штальберг посмотрел на него. Глаза мокрые, губы дрожат. Но что-то в его взгляде чуть-чуть изменилось.

— «Лунный Нектар»? — переспросил он. — Шестьдесят первый?

— Шестьдесят первый.

— Это же тысяча золотых за бутылку.

— Тысяча двести пятьдесят. Я переплатил на аукционе.

Штальберг шмыгнул носом.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Но если эта [ПИСК] из канализации вернётся, я [ПИСК] убегу. Я серьёзно. Я [ПИСК] убегу и не [ПИСК] оглянусь.

— Договорились, — сказал Астерия. И протянул ему руку.

За баррикадой ополченцы медленно приходили в себя. Кто-то смеялся — истерически, взахлёб. Кто-то плакал. Лиза Кронберг сидела, привалившись к мёртвому голему, и перевязывала рану целой рукой. Рихтер стоял в дыре между роялем и экипажем и смотрел в пустоту.

Поле перед баррикадой было чистым. Ни энтов, ни волков, ни Твари. Только чёрная клякса на асфальте, которая медленно впитывалась в землю.