Где-то громко хлопнула дверь.

Взмах ресниц… Сверху вишнёвыми волнами ниспадают складки. К потолку тянутся резные столбики из морёного дуба, такого блестящего и гладкого, что пальцы покалывает от желания тронуть узор. Внизу — облака взбитой пены, и так сложно выбраться из этой мягкости, можно отдать небу душу, лишь бы утонуть в ней навсегда.

Усилием воли Элиз села, скомканной тканью прикрыв наготу. Ласковое сияние светоча, волнующий полумрак, — всё рассеялось, растворилось в присутствии дня, в его тревожной серости, какая наступает перед тем, как хлынет дождь.

При таком освещении герцогские покои казались нежилыми, покинутыми. Подушка рядом с Элли осиротела, из кресла исчезла одежда. Этажерка отступила от шкафа, словно в обиде. Зеркало затянулось графитовой тенью — отражение куда-то сбежало — и безжизненная поверхность напоминала воды озера в ненастный день. Даже Око на спинке стула и то потускнело, сделалось грязно-жёлтым из золотого. У открытого настежь окна одиноко чернел силуэт.

Рама стукнулась о камень с такой силой, что внутри неё задрожал витраж. Влетевший в комнату поток воздуха растрепал тёмные кудри, скинул часть бумаг со стола и бросился к девушке, чтобы покрыть её тёплую ото сна кожу мурашками, поднять еле заметные волоски на руках. Несмотря на беспорядок, учинённый ветром, Бальтазар всё же услышал шорох простыней и плотно прикрыл створку. Рёв Акмара не должен мешать ему говорить.

Он развернулся, обошёл письменный стол и уселся на его край. Руки скрестились на груди, брови сошлись на переносице, в линию превратился рот. Суровое выражение стёрло юность с его лица. Только бархатистые глаза, подчёркнутые бледностью кожи, не вязались с жёстким образом. Они и каштановые волны вводили в заблуждение, маскировали до поры до времени колючий нрав.

Одного взгляда Элли хватило, чтобы понять: она снова стала обузой. Её сердце вновь сжалось от страха перед неизвестностью. Ночь прошла, оставив смутные образы в голове, тянущую боль в низу живота и тлеющий уголёк в груди. Глупо было бы рассчитывать на перемену в отношении к ней. Яркости лучей, просеянных через тучи и витражи, будто сквозь сито, хватило, чтобы подсветить действительность, явить истинное положение вещей.

— Я сделал для тебя достаточно, чтобы не беспокоиться о твоей дальнейшей судьбе. Однако мы в ответе за тех, кого приручили.

На последнем слове Элиз едва не хмыкнула, но вовремя опомнилась и сдержалась. Говорить с герцогом — честь, быть спасённой им — милость, услужить ему — счастье. И какая разница, что приручают животных? Как же Кольдт назвал её, когда впервые увидел? Ах да! «Серая, невзрачная мышь». Забавная зверушка — и только. Вот чем она была для него.

— Исходя из этого, я решил…

Элли съёжилась, точно в ожидании удара.

— …Взять тебя в Лайт-Тауэр. Люди твердят, будто ты разбираешься в травах. Мой дядя — врач, к нему ходит весь замок, деревня, и порой он навещает солдат здесь, в гарнизоне, — словом, помощь не помешает. Я приближу тебя к нему. Но не к себе. Держись на расстоянии, не высовывайся, не путайся под ногами, не болтай, не предавай, и жизнь твоя будет сытой и безопасной. Поняла?

Он щёлкнул пальцами, как уже делал ночью, чтобы привлечь её взгляд, и Элиз так же, как и тогда, закусила губу до ранок, прежде чем согласиться на всё. Ах, если бы она могла вернуться в Криот — деревеньку, где герцог Наутикский был только героем страшилок, а не живым человеком из плоти и крови!.. Но до родных краёв не добраться, и лекаря там больше нет, и отчий дом, должно быть, продан с молотка. «Пережить можно всё, кроме смерти», а предложение и впрямь щедрое. К тому же Изи будет рядом, ведь, если даже Кольдт сжалился над Мышкой, вряд ли тот воин с добрыми глазами бросит здесь красавицу-швею.

Сжимая в ладони кулон, девушка кивнула. На лице Бальтазара не отразилось никаких эмоций — ни радости, ни досады. Бесстрастным голосом он произнёс:

— Отбываем через час. В твоих интересах успеть. И зайди к Морлею перед отъездом.

Дверь ударила молотком, ставя точку в приговоре. Он ушёл, чтобы дать ей возможность без свидетелей отыскать одежду и прикрыть стыд. Хотя разве такое скроешь? Вчера об этом гудел весь улей. Сегодня… дай Астера, не попасться никому на глаза! Но боги ведут бытие по другим законам, им чужды земные горести и надежды, не по нраву то, что расходится с их замыслом, величие которого не в силах с позиции собственного эгоизма оценить человек. Нет, богиня Вечерней звезды не вняла молитвам Элли. За порогом герцогских покоев ждал Ройс.

При виде девушки щёки солдата заалели. Его сжирало любопытство, но он стеснялся показать это и оттого старательно прятал глаза.

— Доброго дня, приказано сопроводить к лекарю! — выпалил он и развернулся к лестнице.

Слушая мягкую поступь искушения у себя за спиной, Ройс представлял, как во время отпуска отправится в свой городишко, предстанет перед отцом, попросит пособничества в делах сердечных, и, быть может, уже к весне случится то, что до сих пор вытесняла мечта о военной карьере и что порывом ветра ворвалось в его жизнь, стоило ему услыхать в этих строгих стенах женский голос, увидать мягкую улыбку, проследить за взмахом длинных ресниц.

Элли оставила Ройса с его матримониальными грёзами в коридоре, а сама, стукнув по доскам костяшкой указательного пальца, зашла в кабинет.

Дёрк Морлей с пипеткой в руках застыл над трупиком лягушки. Он мазнул по девушке взглядом и тотчас вернулся к занятию. Впрочем, длился опыт недолго. Пара капель бурой жижи на образец, ещё пара секунд наблюдения — и лекарь бросился к бюро, откуда донёсся скрип пера по бумаге. Этот звук перекрыл его зычный голос.

— Проходите, дорогая! Я ждал вас, однако моя натура не позволила сидеть сложа руки. Теперь их нужно помыть. Полейте из кувшинчика. Да. Вот так. Спасибо. Нет-нет, всё, хватит. Спасибо. Присядьте на кушетку. М-м-м… Вижу процесс заживления. Мазью пользуетесь? Хорошо, продолжайте. Я напишу лорду Кольдту, дней через десять он снимет швы.

Глаза Элли округлились, Морлей улыбнулся ей, словно младенцу:

— Я имел в виду дядю Его светлости, Киана Кольдта. Он тоже врачеватель, хоть и большой человек. Выдающаяся личность…

На мгновение он задумался, а затем встрепенулся, даже хлопнул себя по лбу.

— Забыл! Держал в голове и забыл! Нет, ну надо же!

Одним гигантским шагом он преодолел расстояние, отделявшее его от столика со склянками, по очереди приподнял каждую, некоторые поднёс к глазам и, остановив свой выбор на жёлто-зелёной эссенции, отмерил той в кружку, а после залил всё водой. Пара круговых движений стеклянной трубочкой закрутили содержимое глиняной посудины в водоворот. Трубка вынырнула из напитка — на кончике её собралось несколько капель, и Морлей, недолго думая, отправил те на язык.

— Фу, ну и гадость! То, что нужно! — он протянул кружку Элли. — Выпейте, дорогая. На всякий случай.

Она поняла, что это, лишь только жидкость коснулась губ. Проломник северный не спутать ни с чем. Популярное растение, несмотря на отвратительный вкус. Элиз выпила всё до капли, и пустая тара вернулась на столик. Морлей довольно улыбнулся.

— Вот молодец. Я также дам вам средство для предупреждения болезней. Преимущество в том, что его не нужно глотать, зажав нос.

С этими словами он снял с крючка у входа тёмно-серую накидку, приблизился к девушке, и на её плечи опустилась плотная ткань.

Элли открыла было рот, чтобы отказаться от подарка, но Морлей не позволил ей возразить. Его огромные кисти сжали ей руки, выпуклые глаза заглянули в лицо.

— Это очень простая вещь, без меха, зато из толстой шерсти. У меня есть лучше, новая совсем. А эту берите. Если умрёте от лихорадки, получится, я зря вас лечил. Напоследок порекомендую ещё кое-что для вашего здоровья. В Лайт-Тауэре о событиях прошлой ночи не распространяйтесь.

Элли выдернула пальцы из его ладоней. Её дыхание сделалось поверхностным. От возмущения защипало глаза. Да за кого он её принимает?! Ей бы забыть о случившемся, да не дают. Убежать бы, да некуда. Оборвать нить — но зачем она тогда вообще взошла на галеон? Проще было бы остаться с экипажем «Аделин» в Акмаре. Теперь же за плечами смерть отца, плен, трюм «Карателя», комната без окон и постель Кольдта. Для того ли всё пройдено, чтобы сломиться? Нет, прочь, отчаяние, и ты, манящая слабость, прочь!

Заметив перемену в лице девушки, мужчина вскинул руки в примирительном жесте.

— Ну-ну, не сердитесь, дорогая. Вскоре вы поймёте, что совет был добрым. Мне очень жаль.

Элиз вышла к Ройсу, который всё так же ждал у двери, и за ней тянулись полы огромной накидки Морлея, как за королевой — шлейф.

Во дворе она наконец увидела Изи. Некоторое время крепкие объятия подруги закрывали её от любопытных взоров. Когда же они отстранились друг от друга, Элли заметила Оливера Гранта позади Изабел, а помимо него, главу гарнизона и двух незнакомых солдат, что держали коней под уздцы.

Стоило дверям распахнуться, все оживились, но тут же потеряли к вновь прибывшему интерес. По ступеням крепости спускался не тот, кто заставлял себя ждать. Это был всего лишь Дёрк Морлей. Он остановился возле Тобиаса Уинслоу, Оливера Гранта и доставившего пленницу Ройса. Пока врачеватель развлекал мужчин беседой, Изабел наклонилась к уху Элиз:

— У меня всё хорошо, Элли. Оливер… он порядочный человек, хоть и фламиец. А ты? Как ты? Герцог тебя не обидел?

«Обидел?.. — подумала Элли. — Это слово не годится для минувшей ночи».

Она мотнула головой. Лицо Изи засветилось от радости.

— А я верила! Верила! Я так испугалась, что тебя заберёт тот страшный моряк, чуть в обморок не упала!

Элиз хотела поведать ей, что тоже испугалась, и как удивилась поступку Кольдта, и даже испытала нечто вроде благодарности, и… Стража с грохотом распахнула двери — по ступенькам сбежал Бальтазар. Мужчины, все как один, склонили головы, прижав ладони к груди. Изабел приложила кончики пальцев ко лбу, а Элли застыла, точно изваяние. Её неучтивость осталась незамеченной, никто на неё не смотрел.

— Что ж, Уинслоу, я доволен работой гарнизона под твоим руководством. Отчёт о результате проверки направлю альтеору, как только прибуду в замок.

— Благодарю, Ваша светлость, — сказал смотритель, кивнул на горизонт и предложил: — Не желаете ли задержаться у нас ненадолго? Кажется, сейчас ливанёт.

— Нет, Тоби, наверху может крутить неделями, прежде чем прорвёт. Я вырос здесь, мне ли не знать? — ответил Кольдт, натягивая перчатки.

Он подошёл к одному из солдат. В раскрытую ладонь легли поводья. Буланой жеребец покорно уставился в землю, ожидая, когда хозяин оточенным движением взберётся в седло. Сидя верхом, стиснув ремни, выпрямив спину, Бальтазар обратился к Морлею:

— Дёрк! Ещё раз влезете в мои дела — убью.