Уинслоу клялся и божился, что пытался отговорить моряков от затеи с подарком. Бальтазар не слушал. Он думал, что избавил себя от нытья, отправив Оливера спать, и вот смотритель, вместо того, чтобы пить в удовольствие, напоминает о вечере, который, кроме как недоразумением, иначе назвать нельзя.

Бог с ними с деньгами — солдат следовало поощрить. Но Слеза… кинжал не раз спасал ему жизнь, а пришлось отдать его горе мышц за девчонку, что даром не нужна. Разумеется, он не собирался идти на поводу у Морлея. Много чести. Пусть, пусть разболтает, что герцог пренебрёг подношением. Кто осмелится поставить это ему в вину?

— Тоби, а помнишь осаду Эмбертона? — Бальтазар побарабанил пальцами по позолоте, призывая смотрителя наполнить кубок.

— О да! Годы утекли, а я до сих пор вспоминаю, как мы уделали того генерала, любимчика Антуана. Я ведь тогда был простым рядовым…

Бальтазар потихоньку вздохнул. Наконец-то беседа сменила вектор.

— Неплохо ты отвлёк его своим огненным лассо. Я и так по нему, и эдак, а у того щит словно из камня!

— Ха! Вот лассо было не самой удачной идеей, просто первой, что пришла на ум. Ледяной когда обернулся и тут же путы сбросил, я думал, мне конец. И как же вовремя вы достали его копьём! Никогда не забуду, как он блевал пламенем.

Тобиас рассмеялся и взъерошил волосы, а Бальтазар произнёс задумчиво:

— Н-да, видать, знатно поредели ряды синеглазых, если Антуан опускается до грязных приёмов…

— Да что он может? Так, парочка пакостей. Не более того. Или вы имели в виду что-то другое?

— Нет, Тоби, — он похлопал боевого товарища по плечу. — Только то, что победа Фламии не за горами.

— Выпьем же за это! — Уинслоу подхватил бокал.

Чаши стукнулись боками — по залу эхом прокатился звон.

Они разошлись незадолго до рассвета, в час, когда крепче всего сон. В коридорах было тихо, только изредка ту или иную дверь сотрясал храп. Тобиас смог проводить Кольдта до покоев, а вот спуститься обратно начальнику помог сторожевой, которого Его светлость великодушно отпустил. Бальтазар сказал им, что в состоянии защитить себя сам, направив все усилия на то, чтобы, произнося это, не икнуть.

Ради герцога, видать, смазали петли — дверь отворилась бесшумно. Он щёлкнул пальцами, и… ничего. Ещё одна попытка высекла из воздуха искры. На третий раз объявилась рыжая сфера и повисла над дверью, заполняя помещение тёплым светом.

Каждый раз, когда он ехал домой через гарнизон, ему выделяли эти покои. Комнату всегда запирали на ключ после отъезда герцога, а, получив весть о его визите, отпирали. В крепости она была самой просторной, сочетала в себе спальню и кабинет.

Под узкими окнами без портьер стоял стол из ореха. На столешнице, обитой телячьей кожей, обосновалась кипа бумаг. Где-то под ней прятались письменные принадлежности. На спинке стула блестело позолотой резное Око. К стене примостился книжный шкаф. На все четыре лапы опирался столик с небольшим зеркалом, кувшином и тазом для умывания. Между ним и стеной разместилась не слишком широкая — примерно на полтора спальных места — кровать с балдахином. Бальтазар не любил тяжёлые пологи за то, что те мешали дышать, однако здесь бархат был уместен, так как ограждал спящего, с одной стороны, от стылости камня, с другой — от глянца утренней зари.

Это ложе ещё не знало женского тела. Теперь же его вес сминал перину. Она уснула в платье, свернулась калачиком поверх покрывала.

Боль отняла цепкие щупальца от его висков, но вымотала неимоверно. Внезапно, точно летний дождь, нахлынула усталость. И как только он разрешил себе почувствовать, что истощён, организм, сигналы которого долго игнорировали, взбунтовался, потребовал отдыха, а для этого нужно было поднять фригонку и выставить вон.

Бальтазар шагнул к ней, но не приблизился. Споткнулся о медвежью шкуру, растянутую на полу. Падать с высоты его роста — сомнительное удовольствие, но, слава Солису, кисти и колени приземлились на толстый мех. Не обошлось без ругательств. Они-то и разбудили девушку.

Та рывком села на кровати, уставилась на хозяина комнаты. В серых очах ещё стелился туман дрёмы. Губы припухли, распустилась пепельная коса. То ли вино сделало своё дело, то ли мягкое сияние светоча, однако девчонка перестала казаться Бальтазару дурнушкой, и впервые его уверенность в никчёмности подарка пошатнулась. Может, зря он отказывает себе в развлечении, разыгрывает из себя благородство? Кому от этого лучше? Ему, который посвящал службе столько времени, что позабыл, как давно позволял себе нечто подобное? Или деревенщине, для которой согреть постель герцога — честь?

Он щёлкнул пальцами.

— Смотри на меня.

От волнения её зрачки расширились, чёрными стали глаза.

— Твоя жизнь не стоит цены, что я заплатил. Понимаешь?

Элиз помедлила секунду, а затем кивнула, закусив губу. Бальтазар следил внимательно за тем, как её зубки острыми краями впивались в розовую кожу. Взгляд его спустился ниже — к балахонистому платью, скрывающему всё.

— Тогда почему эта тряпка до сих пор на тебе? Или Рори Кинг нравится тебе больше?

Перед тем, как Изабел увели, та успела кое-что прошептать. «Пережить можно всё, кроме смерти». Возможно, это был именно тот совет, в котором сейчас нуждалась Элиз. Её пальцы потянулись к хрустальной подвеске, как всегда, когда ей бывало плохо, но вместо украшения ухватили ткань, дёрнули вверх. Между её наготой и мужским взором осталась только рубашка. Тонкий хлопок натянулся между острыми вершинками, и стало заметно, как вздымается от дыхания и дрожит от стука сердца белое полотно.

Не сводя с девушки глаз, Бальтазар поднялся на ноги. Не без труда расстегнул ремешки, отбросил их на кресло возле кровати. Вслед за портупеей отправился кожаный камзол. Даже скомканной, сорочка оставалась невесомой и до мебели не долетела, растеклась белой лужицей на тёмном полу. Не с первого раза, но всё же удалось стряхнуть с голеней сапоги — стопы погрузились в прохладную бурую шерсть. Не двинулись с места только штаны из мягкой чёрной замши. Целитель сказал, будто Мышка — скромница, а страх… не его любимое блюдо.

Элли хотела отвернуться, но куда ей было смотреть, как ни на единственный источник опасности в комнате? По габаритам этому Кольдту было далеко до Рори Кинга — и слава Астере! Тем не менее его тело было тренированным, к тому же тени подчёркивали каждый мускул. При вдохе приподнимались плечи, бугрилась грудь, при выдохе две продольные борозды на животе отделяли прямые мышцы от косых, делая и те, и другие более выраженными.

Он наклонился, и Элли увидела, как в его радужках золотятся блики огненной сферы. Кончики каштановых завитков коснулись ключиц, когда он рванул на себя покрывало вместе с Элиз. Та нелепо взмахнула руками и забарахталась, отчего рубашка сползла вверх, открывая щиколотки. Тяжёлый бархат упал на медвежью шкуру. Девушка восстановила равновесие, подтянула колени к подбородку, накинула полы не ахти какого одеяния на голые ступни.

Бальтазар опустился на край кровати. Элли дёрнулась, когда он поднёс руку к её лицу. Она ждала от фламийца жестокости, но тот заправил пепельную прядь за ушко, прошёлся кончиками пальцев по скуле, слегка сжал подбородок, заставляя разомкнуть уста и высвободить из капкана нижнюю губу.

— Вот здесь у тебя капелька крови, — прошептал он, не отрывая взгляда от её рта, и, опередив Элли на долю секунды, слизал рубиновую росу языком.

На её губах остался вкус северных ягод. Она ощущала дыхание солёного ветра, запутавшееся в его волосах.

Бальтазар мягко отвёл её колени вбок, потянул шнурок на вороте, и его ладони вместе с тканью заскользили вниз по белым плечам. Он оставил покров на девичьих бёдрах, не хотел спешить. Элиз торопливо прикрыла руками грудь. Напрасно. Он успел всё рассмотреть. В платье фригонка казалась тощей, но на деле её тело имело вполне гармоничные формы. Длинная шея, покатые плечи, высокая грудь, бледно-розовые монетки сосков, плавная линия живота, мурашки на коже, нежный пушок, трогательные ключицы, а под ними — мерцающий шарик. Молодой герцог прижал к губам кулак. Видит Солис — не зря он решил сорвать с подарка обёртку, взять себе всё, забыться, а самим собой сделаться лишь на утро, оставив эту ночь там, где ей место, — в пыльном хранилище сбывшихся грёз.

— Красивый кулон.

Элли знала талисман до мельчайших подробностей. Кончики пальцев помнили гладкость, глаза — неяркое свечение, уши — лязг цепочки. Хрусталь холодил кожу, и девушке не нужно было убеждаться, что вещь по-прежнему на ней и всё так же чудесна, однако Элиз почему-то опустила взгляд вниз, а когда подняла, Кольдт положил ладонь ей на затылок, потревожив едва залеченную рану, и поцеловал.

Вскрик не сорвался с девичьих уст — фламиец отобрал дыхание. Он обхватывал её губы своими, то верхнюю, то нижнюю, и снова, и снова — до головокружения, до дрожи в коленях, до полузабытья. А когда кончик его языка коснулся её языка, она поняла, что ей не хватает воздуха, и отстранилась, толкнув ладонями мужскую грудь. Этим сделала только хуже. Открылась, ослабила броню. Кожа мага пламенела, жар проникал в тело Элли через кисти, тёк по предплечьям выше, выше и огненным водопадом ухал вниз, к сердцу, превращая то в уголёк, к животу, где разлетался на искры, жалящие больно и сладостно, будящие чувства, до сих пор не изведанные.

Дорожка поцелуев пересекла шею, от мочки уха до ключицы. Язык прошёлся по звеньям серебряной цепочки к подвеске. Губы сомкнулись на высшей точке груди. Элли задрожала — её будто пронзило призрачным копьём. Вновь попыталась отпихнуть мужчину, но сама утратила равновесие и рухнула в подушки навзничь. Всё, всё, что она делала, лишь усугубляло положение, приближало к тому, чего не миновать.

Бальтазар стянул с её бёдер рубашку. Распустил шнурок на своих штанах. Давно он не избавлялся от этого предмета одежды так быстро. Нетерпение сводило с ума. Он устроился сверху, упираясь локтями в постель по бокам от её головы. Нега в глазах девушки опять сменилась страхом, взгляд заметался по его лицу. Ощутив чужую плоть у себя между ног, Элиз не выдержала, отвернулась, отгородилась веками, закусила запястье, захлебнулась воплем. Движение — и по её щеке на шею сбежала слеза. Бальтазар слизнул солёную каплю. Он старался не торопиться, действовать аккуратно, но понимал, что долго не продержится. В его буднях слишком много одиночества, и мало радости. Вид шелковистой кожи подталкивал к финалу, и он попробовал прикрыть глаза. В тёмном мире ощущения сделались лишь острее, голову кружил исходящий от волос девушки сладкий аромат мяты, и терпкий — тимьяна. Вдруг по его скуле скользнула прохладная ладонь. Касание было почти невесомым, будто почудилось, будто и не случилось вовсе, но эта мимолётная ласка подвела Бальтазара к черте, за которой есть только чистый восторг. Прерывистый выдох — и он упал на Элли, обессиленный, оглушённый стуком собственного сердца, ошеломлённый блаженством.

Фламиец не двигался, только глубоко дышал, и Элиз испугалась, что тот, задремав, так и не сменит положения. К её великому облегчению, мужчина с неё всё же сполз.

В тот момент, когда он отдал кинжал моряку, Элли стала приобретением, а у собственности нет права на свободу.

Кольдт сгрёб её в охапку, придавил собой, ещё и ногу сверху закинул. Девушка не сомневалась, что в этих тисках, после всего, ей не удастся расслабиться, но тепло сильного тела, мерное движение грудной клетки, прижатой к её спине, и рокот волн где-то за стеной унесли её сознание туда, куда уходят с надеждой вернуться, — в мир беспечных снов.