Тот, кто идёт первым, оставляет спину открытой для взглядов. По дороге в гарнизон Бальтазару в затылок пялился Оливер, теперь к гвардейцу присоединилась Мышка. Один из солдат усадил её перед собой, а та не знала, за что хвататься — то ли за гриву, то ли за серое, как и она сама, сползающее с плеч нечто. Другая, что миловиднее, ехала с Грантом. Цепочку замыкал второй рядовой. Справедливости ради — вариантов, куда смотреть, у всадников было немного: слева злился Акмар, справа шумел лес, впереди летел Кольдт, и над всем этим хмурилось небо.

Глава гарнизона не угадал, дождь не пошёл. Зато из нагромождений облаков посыпались крупинки. Они таяли, касаясь лица, но дорогу застилали простынёй. Бальтазар боялся, что покров, пока ещё тонкий, вскоре превратится в снежную кашу, и они не успеют добраться до Пискатерры затемно. Он наклонился вперёд, встряхнул поводья. И пусть две лошади из четырёх перегружены, пусть женщины едут верхом впервые, пусть не умеют распределять вес, потерпят, коли не хотят ночевать в чаще, радоваться должны, что живы.

Прошло более двадцати лет с начала войны. С тех пор нравы смягчились. Раньше пленных не брали. Сейчас не щадили только мужчин. Аристократок, в чьих жилах спала магия льда, обменивали на нечто столь же ценное. Что во Фригоне, что во Фламии девиц, отмеченных стихией, не обучали, их способности не развивались, а предназначение сводилось к рождению сильного потомства. Синеглазых блондинок ледышки берегли как исчезающий вид, и Бальтазар не помнил, когда в последний раз какая-нибудь из них попадала в плен. Чего не скажешь о простых фригонках. Их судьба никого не интересовала, кроме родных, а те не обладали ресурсами для поиска и выкупа. Такие женщины были пылью под сапогами солдат, и обращались с ними соответственно. Некоторым везло чуть больше остальных — их определяли на работы за крышу над головой, за тюфяк, набитый соломой, за миску похлёбки с чёрствым хлебом, — словом, за возможность протянуть ещё сколько-то.

Так и должен был поступить Бальтазар. Поблагодарить моряков за подарок, а после пира передать пленниц Тобиасу, чтобы тот распорядился на сей счёт. Вместо этого он потащил их в Лайт-Тауэр. Почему? Жалость и дурость. И вино, подталкивающее людей к одному и второму.

Пасмурный день переходил в беззвёздный вечер. Сумерки закончились, не успев начаться. Деревья слились в огромный чёрный гребень, похожий на волну, готовую накрыть путников. Море затерялось между небом и берегом. О том, что в действительности оно никуда не делось, свидетельствовал рёв. Сверху мокрой тяжестью давили тучи, внизу трещал снег.

Бальтазар щёлкнул пальцами — над его головой вспыхнул светоч, окрашивая белое под копытами коня в красно-рыжий цвет. Хоть какой-то обзор для него и ориентир для остальных, не то казалось, будто их заперли в погребе, а свечу унесли с собой. Он не снизил скорость. Напротив, подстегнул буланого.

Дорога пошла под горку, а внизу, словно в чаше, краями которой были море и скалы, лежала, поблёскивая огоньками, Пискатерра. Никогда раньше Бальтазар не видел в деревне столько света.

«Не случилось ли чего?» — с беспокойством подумал он.

Мимо поплыли первые постройки, но, за исключением зажжённых масляных ламп у окон, ничто не говорило о том, что внутри кто-то есть. Лишь по мере приближения к Общему дому нарастал гул. Голоса, песни, взрывы смеха ударялись в тонкие стёкла, сочились из неважно законопаченных щелей.

Дверь отворилась, выпустив в ночь облако пара, а за ним — молодого мужчину, который перемахнул через балясину, будто не существовало ступеней. Он приземлился точно перед Бальтазаром, и сияние светоча отпугнуло мрак от его лица.

Пшеничная чёлка падала на лоб, более длинные пряди кололи переносицу, стремясь перечеркнуть задиристый взгляд. Губы красиво гнула усмешка. Рубашка льнула к груди, струилась по рукам. Ладность фигуры подчёркивал расшитый ромбами и треугольниками жилет.

— Ваша светлость… — незнакомец изобразил поклон.

— Что это? — строго спросил Кольдт.

— Нам доложили о вашем приезде. Я выехал сюда, чтобы встретить лично. Захватил масла, мы расставили лампы у окон, чтобы вы отыскали нас в метель. Там, внутри, угощение. Люди будут рады вас видеть. И ещё там…

— Нет, — осадил его Бальтазар. — Что на вас надето, баронет?

Молодой человек натянул полы жилета, оглядел аляпистую геометрию и ответил невозмутимо:

— Рыбы, милорд. Подарок местных девушек ко дню рождения.

— Твой день рождения через три месяца.

— Это рыбацкая деревушка. Они плохо считают.

— И плохо шьют.

Чайные глаза зажглись весельем. Светловолосый открыл рот, чтобы что-то сказать, но его перебил скрип двери. Створка распахнулась, и вместе с очередным клубком пара на крыльце появилась фигурка, по форме напоминающая песочные часы. Каблучки отбили дробь по доскам, под торопливой поступью захрустел снег. Следом за ней из помещения выскочила женщина с какой-то тряпкой в руках.

— Леди Торн! Леди Торн! Постойте! А шубка?..

— Ах, няня! Да какая шуба, когда приехал мой жених! — отмахнулась девушка и ускорила шаг.

Она протянула руки Кольдту, и он согрел её пальчики в своих ладонях. Его губы коснулись обеих её щёк, от чего на тех расцвели розы. Тёмные глаза, молочная кожа. Если бы волосы вились, девушку можно было бы принять за сестру Бальтазара. Однако её лицо не обрамляло мягкое облачко, пряди сплетались в гладкую тяжёлую косу.

— Здравствуй, Пат.

Да, совет Дёрка Морлея в самом деле был добрым. Просто тогда Элли этого не знала. Лекарь сказал: «Мне очень жаль». Не потому, что сожалел о своей бестактности. Он жалел её, Элиз.

Няня всё-таки настигла подопечную и водрузила шубу на хрупкие плечи. Отошла в сторонку, чтобы не мешать влюблённым, вздохнула с облегчением, платочком утёрла лоб. И заглянула за спину Бальтазара, где терпеливо ждали приказаний солдаты и две седые женщины.

«Старухи? — подумала она. — Странные какие-то…»

Одна из них подняла взгляд. Нянька близоруко сощурилась и тут же прикрыла ладошкой рот. Радужки незнакомки переливались металлическим блеском, словно лезвие. Минуту назад наперснице леди Торн было жарко, теперь по коже полз мороз.

— Фригонки… — поражённо выдохнула она.

— Что?! — невеста Кольдта высвободила кисти из его рук, перенаправила взгляд с его лица туда, куда уставилась няня.

— Думал, я один заметил, — усмехнулся светловолосый. — Всё хотел спросить, что это за дамы, но не решался прервать трогательную сцену.

— «Каратель» потопил их каравеллу. Одна — швея, другая — вроде, травница. Вот Хью с командой и решили подарить их Лайт-Тауэру. За них отвечает королевский гвардеец, сопровождающий меня. Оливер Грант.

— Даниэль Фолкнет, — представился светленький.

— Рад знакомству, сэр Фолкнет! — по-военному отчеканил Олли, пожимая протянутую ладонь.

Бальтазар тронул плечо невесты.

— Идём в дом, ещё простудишься. Что тогда я скажу твоему отцу?

Её рука обвила его локоть. Пара поднялась на крыльцо. Бальтазар приоткрыл дверь, пропуская леди вперёд. Следом внутрь проскользнула нянька. Когда створка захлопнулась, постройка заходила ходуном от возгласов:

— Его светлость!

— Бальтазар!

— За победу на Багровом поле!

— Ура!!!

Даниэль прислушался к воплям, пробормотал себе под нос:

— Он этого не выносит…

— Вы что-то сказали? — переспросил Оливер.

— Я говорю, меня уже ветром сносит! Идёмте тоже, вы и ваши дамы. А вы, — Даниэль глянул на солдат, — подождите немного, я пришлю кого-нибудь за лошадьми. Спихнёте животных — присоединяйтесь к нам. За осень потонуло несколько человек. Мест на всех хватит.

Весело насвистывая, он зашагал к двери, за которой ранее скрылся Кольдт.

Элиз почти не ощущала холода. После путешествия в седле мышцы словно рвали на части. Она отвлекалась на уколы снежинок в лицо, чтобы не сдаваться крупной дрожи, что волнами проходила через перетруженные конечности. Она не помнила, как добрела до крыльца, у которого застыла, с ужасом взирая на ступени. Нет, ей не преодолеть этот рубеж. Лучше посидеть здесь, если ноги согнутся.

Оливер помог Изабел. В дороге он тоже поддерживал её, направлял и подсказывал, оттого верховая езда не имела для неё столь жестоких последствий, как для Элли.

Элли хотела, чтобы они ушли, и чтобы она могла лечь на землю, и никто не мешал бы снегу укрывать холодным одеялом горящее огнём тело. Но плечи обхватила сильная рука, и гвардеец осторожно потянул её наверх. Так, шаг за шагом она оказалась по ту сторону двери.

Бальтазара встречали ликованием, их — враждебной тишиной. Десятки глаз смотрели на них со смесью изумления и отторжения. Столы здесь стояли вдоль стен, а не рядами, как в пиршественном зале гарнизона. По центру головного стола сидел Кольдт, слева от него — леди Торн, справа — лысоватый человечек в дублете, обтягивающем слишком плотное для сухопарой фигуры брюшко. На грубых скатертях громоздились широкие блюда с печёными рыбинами, кругами моркови и брюквы, взрезанными пирогами, тушками птиц. Глубокие чаши источали аромат томлёных яблок и специй. Из них в кружки лился коварный сладкий сидр.

— Сэр Фолкнет! — лицо лысого господина побагровело. — Зачем вы притащили сюда этих… этих… эту мерзость? Неужели вам мало местных баб, что таращатся на вас воловьими глазами и таскаются по пятам? Ну знаете! Это уже слишком!

Справа всхлипнула рыжая девица. Её пухлые пальчики не удержали кружку, та с грохотом разлетелась на острые черепки. Кольдт хлопнул по столу. От неожиданности леди Торн вздрогнула, жидкость в бокале всколыхнулась, и по бордовому платью расползлось пятно, которое тут же кинулась вытирать няня.

— Хватит! — рявкнул Бальтазар.

Няня перестала водить платочком по бархату. Она так и застыла, склонившись над катастрофой, глядя на жениха подопечной во все глаза.

— Хватит, Нелс, — повторил он уже тише. — Что вы себе позволяете? Это я привёз пленниц сюда для определённых работ. Это обычная практика во Фламии, и, если её приемлет король Фредерик, почему Наутика должна отказываться от дешёвых ресурсов? Или вы предлагаете оставить их снаружи, чтобы померли от холода и голода? Тогда кто выполнит работы, ради которых они здесь? Может быть, ваша дочь?

Бальтазар указал на ту, что разбила кружку. Рыженькая даже не слышала, что говорят о ней, лишь неотрывно смотрела на замершего подле пленниц Даниэля.

Лысый господин покраснел сильнее, хотя, казалось, это невозможно. На лбу его вздулась вена, заблестела влага во впадинах морщин.

— Каждый в деревне готов служить вам, милорд, любым способом. И я, и члены моей семьи. Посему, надобно смириться с присутствием фригонок — исполним. Правда, как по мне, было б вернее бросить их в Акмар…

— Правильно!

— В море их!

— Лучше сжечь!

— Сначала в море, потом сжечь!

Если бы тело не превратилось в сплошную дёргающую боль, Элиз точно рассмеялась бы. Должно быть, куда бы они ни подались, везде их будут преследовать подобные речи.

— Голова, а, голова! — позвал скрипящий, будто ржавые петли, голос.

Из-за стола, опираясь на кривую палку, поднялся старик, сгорбленный и седой, со слезящимися от долгого взгляда на жизнь глазами.

— Лютуешь, а ведь бабы-то совсем обычные. С такими во времена Лусеата наш брат бегал обжиматься в Юнайский лес, а теперь вона как… в Акмар!

— Их осмотрел целитель, — вмешался Оливер, — магии нет.

— Вдруг ошибся? — выкрикнул кто-то.

— Тю! — дед хрипло засмеялся. — Волшебные-то бабы тоже колдовать не умеют, только наряды горазды менять.

На этих словах щёки леди Торн зарделись, губы задрожали, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы показать обиду перед простыми людьми.

Дэнни смотрел лишь на Бальтазара. Только он заметил, как бледнеет кожа друга, как темнеют его глаза, как вокруг сгущается эфир, и пальцы сжимаются в попытках удержать силу.

— Послушайте! — сказал он громко, чтобы все наконец замолчали. — Послушайте, ведь они будут работать в Лайт-Тауэре, а не здесь. В замке лучшие воины, вам нечего бояться. И лорд Кольдт сможет ещё раз проверить девушек. Ему-то вы доверяете? Да или нет?

— Да!

— Кольдт — молодец! Он мне жену на ноги поставил!

— За Киана!

— Ура!!!

— А теперь выйдите кто-нибудь, возьмите лошадей у сопровождающих Его светлости, а вы, Грант, присаживайтесь и о дамах позаботьтесь. На чём мы остановились? Ах да! — Даниэль развернулся к рыжеволосой и её подружкам. — Девушки, я возвращаюсь к вам.

Девичье общество оживилось, защебетало, точно стайка свиристелей при виде брусники. Постепенно схлынул накал страстей. Люди расслабились, вернулись к брошенным тарелкам, прерванным разговорам. Оливер помог Изабел и Элиз усесться на свободную лавку, сам устроился рядом.

Изабел ухватила черпак и наполнила первую попавшуюся кружку подогретым яблочным сидром.

— Давай, — потребовала она, поднося глиняный край к губам Элиз.

Та не стала сопротивляться, да и не могла. Жидкость обожгла желудок, а поскольку тот был пуст, Элли сразу же почувствовала головокружение, однако продолжала пить, ведь вместе с ясностью мыслей уходила боль, и становилось легче. Отставив пустую кружку, Изабел вложила в ладонь подруги пирожок, и Элиз послушно вгрызлась в душистую мякоть.

Тем временем в центр зала выбежало несколько пар. Заиграла флейта. Взметнулись юбки — ножки запорхали, выводя сложный узор, и вдруг замерли, как бы приглашая в танец мужчин. По доскам ударили сапоги — это юноши подхватили ритм. Они практически повторяли рисунок, заданный девушками, только действовали энергичнее, резче. Пальцы танцоров соединились, теперь пары двигались синхронно. Мужские и женские фигуры то жались друг к другу, то на шаг отдалялись, кружились. Сияли улыбки, блестели глаза.

Элли с восторгом взирала на плясунов. Она ещё ни разу не видела, как развлекается молодёжь. Её жизнь украшали общение с отцом, прогулки, книги, а к остальному не лежал интерес. Быть может, зря не посещала праздники? Хотела бы и она уметь легко плыть по воздуху, в такт нежной флейте.

Музыка смолкла, танец закончился. Партнёры поклонились и пошли к лавкам, не размыкая рук. За столом, где сидел облепленный девицами Даниэль, зашептались. Элли услышала, как кто-то сказал:

— Майя, не упорствуй, спой!..

Предложение тут же поддержали.

— Да, Майя, чего тебе стоит?

— Не тушуйся, девочка!

— Песню! Песню!

— Майя, давай!

Самая тихая и самая младшая из девушек запела на удивление сильным альтом, к которому присоединилась флейта и другие голоса:

Жила у нас, жила на селе Мария, дочь косаря,

Однажды мать приказала ей поесть отнести в поля.

Сложив обед, Мэри пошла к отцу знакомой тропой.

Гуляла так и пела она, но кто-то крикнул: «Постой!»

Смотрит, волнуясь — мчится к ней на вороном коне

Гость из замка, лорд молодой, волосы будто в огне.

Рядом с Марией всадник тот жеребца своего осадил,

Дорогу к столице через поля ему указать попросил.

И сказала Мария: «Нам по пути, я вас чуть провожу,

Потом вас в лес тропа уведёт, а мне

–

к отцу на межу».

Глядя в девичьи большие глаза, лорд её благодарил,

Взглядом тёмным, как летняя ночь, губы её одарил.

И вот у развилки разлуки миг неотвратимо настал,

И на прощанье господин молодой девушку поцеловал.

И уговаривал, и обещал, нашёптывал сладкую ложь,

И повалил он глупышку Мари прямо в спелую рожь.

После он соринки смахнул с густых её медных волос,

Встать помог и стёр с её щёк дорожки стыдливых слёз.

Дела даже лордов не ждут, и он... уехал в стольный град,

А Мэри подумала: «Не для меня теперь свадьбы обряд».

Под шорох колосьев на тёплом ветру дальше она брела,

Вечером в спаленке тихой своей плакала возле окна.

Но вот принести со двора воды её просит милый отец,

Она — за порог, а в темноте стоит у ворот лорд-мертвец.

Дорогой в город сгубил богача разбойничий люд лесной,

Вернулся он за крошкой Мари, чтоб сделать своей женой.

На бледном лице лишь глаза горят, а губы глубин синей.

Ледяною рукою руку Мэри берёт и ведёт в царство теней…

Элли обмерла. Уголёк в груди разгорелся, причиняя новые страдания. Она боялась пошевелиться, поднять голову, встретиться с Бальтазаром взглядом и увидеть в его глазах… что? Раздражение или равнодушие? Что будет хуже? Что угодно.

— Тьфу! — раздался полный негодования голос. — Вот бабьё проклятое! Нет бы спеть о славных битвах, они всё о женихах да мертвецах! Совсем одурели!

Старик с кривой палкой смачно сплюнул на пол. Глаза юной Майи наполнились слезами, и она тихонько села на своё место, где провела остаток вечера, повесив нос.

Элли сделала над собой усилие. Зря она переживала — головной стол опустел. Это было последнее, что отметило сознание перед полётом в благословенную темноту.

— Оливер! — Изи дёрнула гвардейца за рукав. — Оливер! С Элли плохо! О, Астера, да у неё жар!

— Подожди, я сейчас узнаю, где вас разместят.

— Пожалуйста, поторопись!

Место Оливера занял один из солдат Бальтазара. Изабел положила голову Элиз себе на колени. Отыскала на столе воду, смочила платок и прижала к пылающему лбу. А вокруг продолжалось веселье. Вновь заиграла флейта. Счастливые юноши и девушки пустились в пляс.