Фламийцы не оставили в живых мужчин. Из тех, кто накануне взошёл на борт «Адалин», уцелели двое: Изабел и сама Элли. Каравелла пошла ко дну вместе с останками Гая Даена, капитана Реми Строма и всей его команды, а женщин переместили на огромный галеон с говорящим названием «Каратель».

Никто не снизошёл до объяснений, что их ждёт. С ними не разговаривали. Всю дорогу они просидели в трюме и оттого не ведали, сколько времени прошло с нападения — сутки или, может быть, дюжина дней.

Изи мучилась морской болезнью и чувством вины, ведь именно ей взбрело в голову потащить лекарскую дочку на Кристальный, но Элиз не возлагала на приятельницу ответственности за произошедшее, а, напротив, считала себя настоящей причиной катастрофы. Если бы Даен не отвлёкся на беседу с ней, если бы его творение не притянуло внимание огневиков, возможно, от преследования удалось бы уйти. Хотя верилось в это с трудом. Галеон вооружён до зубов, и на борту не один, а сразу несколько магов. И всё же понимание, что у них не было ни единого шанса против «Карателя», не избавило Элиз от отравляющих душу мыслей о молодом повелителе льда. Гай избежал смерти на Багровом поле, чтобы погибнуть, подрабатывая охранителем на торговом судне. Как жестока в расправе своей судьба!

Когда девушек выгнали на палубу, те зажмурились от обилия света. Элли разомкнула веки, взгляд её уткнулся в крепость — тёмную глыбу на отвесной скале. По алому полотну на крыше здания плыли три золотых кораблика, пламя тянулось лепестками к Оку-отцу. Она уже видела эту картинку — те же символы украшали паруса «Карателя».

По мосткам их свели на плавучую верфь, усадили в шлюпки. Вёсла поднялись, затем опустились в воду и проделали этот путь бессчётное количество раз, пока лодки наконец не приблизились к берегу там, где тот был пологим. От бухточки к твердыне тянулась крутая, извилистая тропа, и, одолев её, измученная болью в затылке Элли еле дышала. Но больше физических страданий девушку беспокоил интерес моряка, что обнаружил её на «Адалин». Она то и дело ловила на себе взгляд кошачьих жёлтых глаз, и выражение, с которым смотрел на неё этот Рори, не сулило ничего хорошего.

Внутри крепость была такой же мрачной, как снаружи. Высокий потолок казался чёрной бездной. Стены из тёмного камня усиливали гнетущее впечатление. Сквозь узкие окна едва пробивались лучи. Залитые полутьмой коридоры походили на склеп. По ним, а также по ведущим на верхние этажи ступеням шествовали мужчины. Над головами многих парили огненные шарики, освещая путь по жутковатой лестнице без поручней и балясин. Судя по количеству магов, это был важный военный объект.

Магия льда отмечала лица тех, кому подчинялась, синими радужками, высветляла волосы практически до белизны. Простых фригонцев было нетрудно отличить от одарённых по серому цвету шевелюры и глаз. Во внешности фламийцев не встречалось холодных оттенков. Но пламя было коварным. Оно не помечало своих детей особым образом, чтобы сберечь, и между наружностью местных магов и мирного населения разницы не было никакой. Король Фригона Антуан взирал на мир чистейшими сапфирами, платина рассыпалась по его плечам. Во Фламии же рыжеволосые мужи не превосходили иных по силе, и, увы, только время показывало, кто и на что способен, кого стоит опасаться, а кого — нет.

Капитан «Карателя» выступил навстречу мужчине, облик которого казался вызовом. Короткий ёжик по-военному стриженных волос, аккуратные усы и бородка горели осенним пожаром, контрастируя со спокойным оливковым взглядом. Бордовый мундир на поджаром теле сидел как влитой. Медные пуговицы, эполеты, — всюду пламя, да и сам человек в этом унылом месте смахивал на факел в ночи.

— Хью, — мужчина протянул кисть капитану, хотя маги этого не любили и, как правило, руки свои берегли.

— Смотритель Уинслоу, приветствуем вас!

Капитан сжал ладонь главы гарнизона, остальные склонили лбы, приложив к сердцам кулаки.

— Мне докладывали о ваших подвигах. Я привёл лекаря на случай, если кто-то срочно нуждается в помощи. По вопросам здоровья прошу обращаться к господину Дёрку Морлею.

За плечом смотрителя действительно маячила вытянутая фигура, длиной конечностей наводящая на мысли о насекомых. Тонкие губы кривились в усмешке, по-видимому, приветливой. Глаза навыкате придирчиво изучали людей на предмет повреждений.

— Мои парни крепче скал, им не нужен лекарь. А вот этим цветочкам забота не помешает. У мелкой волосы в крови.

Моряки расступились, как, бывает, расходятся тучи, скрывающие светила, и смотритель узрел двух фригонских девушек в рваных, перемазанных сажей одеждах.

— Они не ледяные! — спохватился капитан.

— Вижу. Однако будет лучше, если в этом удостоверится Морлей.

— Всенепременно! — чрезвычайно низким, как рёв трубы, голосом подтвердил долговязый.

Уинслоу перевёл взгляд обратно на капитана.

— Экипаж каравеллы? — поинтересовался он и, дождавшись утвердительного кивка, задал главный вопрос: — Зачем вы притащили их сюда, Хьюберт? Вы же в курсе, что женщинам не место в гарнизоне.

— Его светлость прибудет завтра? — невозмутимо справился капитан.

— Да, но какое это имеет значение?

— Мы с ребятами кое-что придумали. Позвольте объяснить за чашкой чая у вас в кабинете, Тобиас, если, конечно, вы не против.

— Хорошо, распоряжусь, — сказал смотритель. — А вы, Дёрк, поправьте состояние пленных. Я пришлю к вам солдата, чтобы забрать их после необходимых манипуляций. Что касается остальных, милости просим в столовую. Обед уже закончился, но для команды лучшего судна Амираби что-нибудь соберём.

Когда глава твердыни и капитан «Карателя» удалились под довольный гомон моряков, желтоглазый гигант схватил Элли за плечо, но Морлей остановил его жестом.

— Господа, я сам сопровожу раненых в мой кабинет. Не стоит беспокоиться.

— Они могут сбежать! — возразил силач.

Ироничная ухмылка растянула губы лекаря так, что от них почти не осталось следа, а рот превратился в провал.

— Как вы себе это представляете, уважаемый? Повсюду стражи, а ваши трофеи даже не одарённые. А кабы и были, Антуан пока не настолько отчаялся, чтобы обучать девочек и отсылать на войну.

Морлей развернулся и, бросив через плечо: «Прошу следовать за мной», направился прочь из холла. Изабел закинула Эллину руку себе на шею и припустила за ним. Ширина шага лекаря не допускала колебаний.

Аромат пряных трав в кабинете Морлея напомнил Элли о доме. Её сердце сжалось от тоски по отцу при виде кушетки, ширмы, отрезов чистой ткани, блеска инструмента на квадратном столе.

Эвер Итен был самородком, Дёрк Морлей — профессионалом, и Элиз почти забыла о прострелах в затылке, наблюдая за сноровистыми движениями нечеловечески длинных пальцев.

— Как вас зовут? — пробасил фламиец.

— Я Изи, а это Элли. Мы сёстры.

— Это неправда.

— Что?

— Я говорю, что вы не являетесь родственницами, хоть похожи оттенком глаз и волос, как все простые фригонцы.

— Но как вы?.. С чего вы взяли?

— Вижу, — и снова эта жуткая улыбка одними губами. — Врачеванию я учился в эпоху Лусеата. В Пирополе не поступил, зато меня приняли во Фростфортскую школу змея и чаши. Я прожил во Фригоне достаточно, чтобы знать о вашем народе всё.

Он протянул обеим кружки.

— Пейте.

— Что это?

— Всего лишь укрепляющий отвар. У вас обезвоживание.

Изабел покосилась на Элли. Та прихлёбывала из глиняной посудины, прикрыв глаза. Если травница считает снадобье безопасным, то и ей бояться нечего. Она пригубила напиток. Сладость сменилась горчинкой, та осела на языке.

— Вы можете умыться в том углу. Кстати, не будете ли вы так любезны, Изи, заодно полить на ладони мне? А вы, — он обратился к Элиз, — повернитесь, пожалуйста, судя по цвету кожи, вы теряете кровь.

Чтобы осмотреть рану, Морлею пришлось согнуться почти вдвое, от чего его фигура сделалась похожей на рыболовный крючок.

— Вы примете маковый сок, дорогая. Будем чистить и шить.

После выпитого зелья мир словно заволокло туманом. Голова потяжелела, и Элли захотелось пристроить её на какую-нибудь плоскость. Конечности вели себя независимо. Сознание стремилось домой, в Криот, и ему, горемычному, никак не удавалось вникнуть в суть разговора Изабел и Морлея. Зато не чувствовалась боль, только осторожные прикосновения кончиков пальцев к затылку, тепло компресса, капельки за шиворотом и чуть саднящая стянутость от нитей.

— По правилам я должен убедиться, что у вас обеих нет дурных болезней.

— Это обязательно?

Как ни напрягала Элли одурманенный ум, не могла взять в толк, почему голос Изабел дрожит. Хворь — это плохо, лечение — хорошо. Разве не так? Металл звякнул о столик. По ране мазнуло чем-то прохладным, в нос ударил резкий запах, а лекарь, оставив её сидеть на кушетке, подошёл к швее.

— Откройте рот.

— Зачем?

— Вы предпочитаете план «А»?

На несколько секунд стало тихо. Элиз попыталась поднять подбородок, чтобы узнать, что происходит, но тот упорно свешивался к груди.

— Чисто. Жалоб, я так понимаю, нет? Вот и славно. Можно звать конвой.

— Господин Морлей, почему вы не попросили о том же мою подругу?

— Ей это не нужно.

«Что мне не нужно? — подумала Элли. — Может быть, очень нужно, а они не дают!»

— Откуда вы знаете?

— Вижу.

— Как же это?

— Иного ответа у меня для вас нет.

Прогремел шаг, крякнули петли, ступни обдало прохладой из коридора. Оттуда же послышался незнакомый голос.

— Я Ройс. Вы меня помните?

— М-м-м… ах да! Трещина в ребре! Как вы?

— Великолепно, и всё благодаря вам.

— Очень рад.

— Мне велено доставить пленниц в место размещения.

— Они готовы.

Элли ощутила, как её рука вновь легла на чьи-то плечи. В ухо прошептали: «Потерпи немного, скоро отдохнёшь». А когда мимо проплывали чёрные сапоги впечатляющего размера, откуда-то сверху грянул бас:

— Не терзайте себя, Изи, на древе вашей жизни ещё созреют плоды.

Элиз хотела заглянуть в лицо Изабел, чтобы понять, почему та вздрогнула, но всё, что она могла сделать, дабы облегчить ношу подруги, — послушно переставлять ноги. На это занятие, собственно, и ушли последние силы. Когда её опустили на жёсткую койку, та показалась пуховой периной, и Элли утонула в блаженстве, отдавшись без остатка сну.

Впервые за много дней она выспалась. В организме поселилась бодрость, что гнала Элиз из постели, как инстинкт полёта выталкивает птицу из уютного гнезда. Её порывало сбежать в маленький садик, чтобы проверить, пробились ли сквозь землю ростки чёрного тмина и череды.

Воспоминания вернулись вместе с глухой болью в затылке. Травы не взошли, это невозможно. Они в твёрдой, стылой почве томятся в ожидании своего часа. Элиз тоже застряла в коробке из чёрного камня без окон. Свечка в глиняной плошке была единственным источником света. От стола тянуло рыбной похлёбкой, от одежды — застарелым потом. Задубевшая от соли ткань неприятно царапала кожу. Волосы спутались — морской ветер и кровь превратили их в грязный ком.

Элли пошевелила пальцами ног и поняла, что пятки упираются во что-то мягкое. Это Изабел держала её ступни у себя на коленях, сидя на самом краешке узкой койки. Элли поднялась — пламя свечи раздвоилось. Швея и её копия покачали головами.

— Дурочка, нельзя делать резких движений. Чего доброго, рана откроется. Не волнуйся за меня, я поспала. Вот здесь, рядом с тобой. Ты такая худенькая, — по-доброму усмехнулась Изи, — тебе места надо всего ничего.

Брови её слегка приподнялись, а уголки губ, напротив, съехали вниз, как бывает при намерении плакать.

— Я пыталась узнать, что с нами сделают, — сказала она жалобно, — правда, не удалось. Мне пришлось рассказать этому Ройсу, кто мы и откуда. Врать побоялась.

Это был момент слабости, а после к Изабел вернулась обычная деловитость.

— Ты бы поела. Он уху принёс. Неплохую, кстати. А ещё артефакт для обогрева. Видишь угольки у стены? Представь, они не тухнут с месяц. Удобно, да?

Элли часто задышала и закусила губу. Хотя она чувствовала, что голодна и что из-за этого в теле поселилась слабость, её замутило при упоминании еды. Но друзья на то и друзья, чтобы заставить встать, когда сам не можешь.

— Давай хотя бы бульон с куском хлеба?..

Элиз как раз дожёвывала ржаную лепёшку, когда дверь приотворилась, впустив внутрь огненный шарик. Следом подтянулся конвоир. На сгибе его локтя висели какие-то сумки, и он, приподняв руку вместе с ними, пояснил:

— Ваши вещи с корабля. Еле отыскал среди награбленного добра… Язык мой — враг мой! А вы чего таращитесь? Ну-ка марш в купальню! Еле дежурных разогнал!

— Спасибо, — сказала Изи, и рядовой отчаянно покраснел.

В гарнизоне нет женщин. А эта к тому же ещё и красавица, хоть и фригонка. Уж он бы с ней погулял под Астерой!.. Ройс мысленно обругал сам себя. Да за такие думы его убьёт смотритель, а потом — отец. Последний, кстати, говорил при встрече, мол, пора бы подумать о женитьбе. Что ж, пожалуй, родитель прав… Солдат похлопал себя по карманам, достал склянку с мутной массой.

— Вот, — сказал он, протягивая банку Элли, — господин Морлей просил передать, чтобы ты обработала рану после купания. И это… он ещё говорил, нельзя парить. То есть никакого кипятка, только тёплая водичка.

— Мы поняли, Ройс, спасибо.

«Ух ты, — подумал парень, — имя запомнила. Может, понравился? А что если… Нет! — снова одёрнул сам себя. — Ты здесь, чтобы думать о службе, а не о… проклятье, как избавиться от мыслей?! Ум мой — враг мой!»

Ройс тихонечко застонал.

— С вами всё в порядке?

— Просто замечательно! — недовольно буркнул он.

Пленницы, полагая, что перемена в настроении молодого человека вызвана их медлительностью, активно засобирались. Мало ли, чего можно ждать от огневика, когда тот зол? А Ройсу, бдящему у дверей купальни, за которыми скрылись девушки, пришлось совершенствовать силу духа, вспоминая полный текст присяги. Он закрепил результат гимном Фламии, прокричав его про себя дюжину раз.

На обратном пути в комнату без окон им никто не встретился. Гарнизон притих, точно покинутый улей. Изабел спросила Ройса, что происходит, а тот ответил, что не может знать. Она предприняла ещё одну попытку выведать хоть что-то насчёт их с Элли будущего, но реакция была всё той же. А потом за ними пришли.

За то время, что они с Рори не виделись, в его звериных, жёлтых глазах прибавилось ненависти. Он выдернул Элли из комнаты с таким остервенением, будто там от него скрывали законную добычу, и, таща её по коридору, сжимал пальцами хрупкий локоть сильнее, чем требовалось. Элли боялась сделать вдох, лишь бы не дразнить гору мускулов. Она заворожённо смотрела на пятки Изабел, мелькающие впереди. Подруге повезло, что её вёл Ройс.

Элиз втолкнули в зал, где воздух был спёртым, пропитанным винными парами, смесью специй, запахом оплавленного воска, вонью мужского пота. Повсюду были крикливые физиономии с блестящими от хмеля глазами, лоснящимися губами. Они сливались в единую массу, а их голоса — в дикий хор.

Элиз крутила головой, но взгляду не за что было зацепиться, пока их не подвели к возвышению. Там, за столом, сидели трое: слева — Тобиас Уинслоу, глава гарнизона, которого она уже знала, справа — неизвестный господин, ещё не старый, но уже с проседью в русых волосах, а посередине — тот, кого присутствующие называли «Ваша светлость», перед кем склоняли лбы, и замолкали, когда говорил. Значит, их жизни вверили местному герцогу, и теперь они с Изабел зависели от его воли.

Во Фригоне имя Бальтазара Кольдта не сходило с уст, но мало кто знал хозяина Лайт-Тауэра в лицо. А лицо это поражало бледностью. Красок ему не придавали даже отблески свеч. На фоне алебастровой кожи особенно выделялись тёмные глаза. Нос казался крупноватым, рот слишком широким. Однако каштановые вьющиеся волосы до ключиц сглаживали линии, придавали облику обманчивую мягкость.

Вроде бы, он назвал её мышью. Хор голосов желал ей смерти на все лады. Может, к лучшему? Изабел, кажется, попала в добрые руки. Вон как плещется жалость в коричных глазах этого Оливера. А Элиз? А она скоро встретится с отцом. Не об этом ли ей так мечталось?

Мечты, однако, существуют не только для того, чтобы сбываться. Рори Кинг воспользовался моментом, удачно ввернув в просьбу упоминание о жертвах войны. Элли очутилась на волоске от своего личного кошмара. Кольдт подарит её моряку, иначе и быть не может, но на этот случай на столах полно ножей. Она почти улыбалась, представляя разочарование на физиономии здоровяка.

Кто же знал, что Бальтазар, которого побаивались даже свои, из-за которого воды Акмара окрасились в красный цвет, тот Бальтазар, которого клял весь Фригон, почему-то сохранит её маленькую, никому не нужную жизнь.