Время замедлилось, превратилось в осязаемую, тягучую субстанцию. Секунды уподобились каплям, что долго пухнут, прежде чем сорваться под силой тяжести. Неужели отныне так будет всегда? Неужели нужно умолять несносные мгновения ускорить бег?

А ведь недавно жизнь била ключом. Они ругались в пух и прах, смеялись, пили, дрались — друг с другом или вдвоём против всех, и снова ссорились, потом мирились… Он отдал бы всё, чтобы Дэнни ещё хоть раз назвал его придурком, эгоистичной сволочью, лжецом. Лучше бы друг послал его к Умбре, но был здесь, среди живых, а не за гранью, до которой ему, Бальтазару, плестись сколько-то — кто знает, сколько? — этих проклятых секунд.

После похорон зашёл к Захарии. Было ли страшно? О, безусловно. Легче было полоснуть Слезой по запястью, чем показаться на глаза деду Даниэля. Однако Бальтазар не был трусом и с детства усвоил — у него могут быть тысячи слуг, но сам он слуга долга, который в этот раз толкал его на порог к старику.

Он полагал, что Захария обвинит его в случившемся. Выскажет, что думает о Его бедовой светлости, выпроводит вон. Всё оказалось гораздо хуже. Вместо бури его встретило тихое горе. Осиротевший старик плакал как ребёнок, целиком отдавшись скорби, а Бальтазар не умел утешать, только действовать, и потому предложил перебраться в Лайт-Тауэр, к примеру, к Оливеру с Изабел. Уж они-то смогли бы позаботиться о нём как следует.

— Пустое! — затряс головой Захария. — Тута уродился, тута и помру! Ты токмо эта, — добавил он, утратив воинственный вид: —Заходи почаще, сынок…

«Сынок, сынок, сынок…» — билось в мозгу Бальтазара, когда считал ступеньки донжона.

Не найдя успокоения ни в кабинете, ни в спальне, отправился в часовню. Мальчиком он часто прятался за алтарём, когда бывало тяжело. Может статься, сегодня Солис ниспошлёт ему мир?

Под монотонный шёпот пламени он сквозь хрустальную стенку купола наблюдал, как сумерки опускаются на Акмар. По мраморному полу зачастили шаги.

«Так ходят только женщины», — подумал Бальтазар и нехотя повернул голову.

И верно, по другую сторону гигантского огня застыл тонкий силуэт.

— А, это ты… — пробормотал он и снова уставился на горизонт, а каблуки застучали увереннее.

— Конечно, я. А кто же? — сказала Пат, подходя. — Лорд Кольдт вернулся.

— Правда?

— Да. Странно, что это знаю я, но не ты.

— Дядя — самодостаточный человек. О приезде меня не уведомляли, а сам я не караулю у его двери!

— Тебя боялись беспокоить. Все ходят на цыпочках. Унылые лица, страх в глазах… А Киан, он…

— Киан? — перебил Бальтазар. — Вот как?

Патриция потупилась, но затем вздёрнула подбородок.

— Я лишь хотела сказать, что лорд Кольдт действительно печётся о тебе, пока ты носишься с теми, кто тебе неровня!

Бальтазару показалось, что он ослышался. Повернулся к девушке, убрав руки за спину.

— Поразительная осведомлённость о чувствах лорда Кольдта! При этом абсолютное пренебрежение к моим! Тебе ли не знать, чем был для меня Дэнни?..

Казалось, Патриция поняла, что хватила лишку, но, будучи единственным ребёнком богатого отца, не привыкла пасовать.

— Он один принял нас тепло! Уделял внимание, пока ты делал вид, словно меня нет. Вот на кого стоит равняться! Невзирая на любые трудности, его рассудок холоден, манеры безупречны. Да, он помогает простым, но всегда держит дистанцию. А ты… спустя уйму дней, проведённых подле вас обоих, я смотрю на тебя и гадаю, где же тот Бальтазар, которого я любила!

— Честно говоря, — невесело усмехнулся он, — сомневаюсь, что ты когда-либо любила

меня

.

Тишина словно бы подсветила правду, столь явную, что её невозможно было не заметить. Патриция ужаснулась, поняв, что натворила. Минуту назад жизнь была распланирована до мелочей, а теперь перед ней разверзлась неизвестность. Перед внутренним взором полыхал неминуемый гнев отца. Желчь знакомых, смех толпы, аппетитные свежие сплетни.

— Но… — начала она, заламывая кисти.

— Нет, Пат. Это конец. Завтра я отправлю тебя к отцу с лучшими воинами. Я напишу графу и всё объясню, не бойся. Когда Фламия победит, дам ему земли, много фригонских земель, и он не останется внакладе…

— Но…

Бальтазар наклонился и коснулся губами её щеки.

— Будь счастлива, Патриция.

Когда она ушла, Бальтазар ничего не ощутил. Будто все чувства остались на перевале. А ведь он был помолвлен с этой девушкой всю жизнь! И что в итоге?

Пока он выяснял отношения с Пат, ночь подкралась и укутала мир в чёрный бархат. Теперь в хрустале он различал своё отражение, и нервные языки пламени, и очертания женской фигуры…

Впервые со вчерашнего дня в груди заворочались эмоции. Как жаль, что это были досада и презрение. Бывшая невеста слыла гордячкой, однако вернулась, чтобы выпрашивать крохи благосклонности!

— Что-то ещё? — он развернулся всем телом.

Не дождавшись ответа, Бальтазар обогнул диск с вечным огнём. Его походка делалась менее резкой, по мере того как осознавал ошибку. Как можно было спутать надменную, выхоленную леди Торн с Мышкой?

Последняя же явно пребывала в растерянности. Переминалась с ноги на ногу, словно сама не ведала, каким ветром её занесло. Не знала, куда девать руки, на чём остановить взгляд. С лица её сошли краски, оно сливалось с пепельными, слегка взъерошенными, волосами. На этом бледном фоне особенно выделялись глаза — графитовые от полумрака, влажные от волнения — они наводили на мысли о дожде на море, о предгрозовом небе, о туманах в диких лесах.

С собой она принесла в обитель его бога воспоминания. Бальтазар увидел себя на площадке перед казармами. Тогда Дэнни чуть не прибил его за то, что толкнул Элиз. На самом деле её близость, дурманящий запах трав, танец пальцев на повязке, случайные прикосновения к коже, — всё это воскресило в памяти ночь, которую клялся забыть. Он хотел отстранить её, но, разгорячённый схваткой, не рассчитал силу.

А дальше… Как он и говорил — она и алкоголь не совместимы. К тому же она опять заботилась о нём, сидела у ног, такая забавная и серьёзная, трогала плечо, разглаживала лоскут на ране. Тогда ему захотелось вновь ощутить прохладную ладонь на щеке, как тогда, в гарнизоне.

Она преподнесла ему свой голос. Спасла не лучшего из двоих. И он злился.

— Потеряла дар речи?

Девушка еле заметно качнула головой.

— Тогда чего тебе? — вкрадчиво спросил он, наклоняясь к ней, заставляя сжиматься под гнётом его гнева.

— Я… я лишь хотела узнать, как вы, не нужно ли вам…

Не дал ей договорить.

— Ты не имеешь никаких прав на это знание! Ровно как и на присутствие здесь! Разве я не говорил тебе держаться подальше?

— Говорил.

— Не велел не попадаться на глаза?

— Велел.

— Просил не беспокоить?

— Да…

С каждым утвердительным ответом её голос делался тише, и последнее «да» было скорее выдохом, чем настоящим звуком. Бальтазар понимал, что жесток, но уже не мог остановиться. Злость всегда приносила облегчение. Давняя подруга, предпочтённая страданию.

— Так какого демона всё время тут ошиваешься?! Меня уже тошнит от твоего унылого вида! Нет, серьёзно… — он брезгливо поморщился. — Я готов проклясть тот вечер, когда пожалел тебя! Как же глупо это было с моей стороны!..

Он ждал слёз, тем более что девушка уже покусывала губы, но те не пролились, словно тоже оторопев от его бессердечия. Она задержала на нём немигающий взгляд на несколько секунд, и Бальтазар увидел в нём укор, а ещё своё отражение — бесформенное, неприглядное.

Он отшатнулся. Его власть над ней ослабла. Будто кто-то перерезал ниточки, связавшие их.

Бальтазар и опомниться не успел, как дверь захлопнулась за Элли. Наконец он остался один. Теперь уже точно. Отец, мать, Дэнни покинули его. С Пат всё было кончено. Кузен отослал его из столицы, а у дяди своя жизнь. В конце концов, сколько можно валить на Киана свои проблемы?

Единственный человек, которому было до него дело, сейчас спускался по лестнице. И действительно — с тех пор как Мышку втолкнули в пиршественный зал, он забыл, что такое покой. Но и, что такое одиночество, тоже забыл! Он забыл о своей вечной спутнице — головной боли — и не мог сказать точно, когда та прошла.

Каждый день в кабинете ждало лекарство. Каждый день прохлада растекалась на языке. Стихал шум. Лучи Ока больше не жалили. Незримый раскалённый венец опадал пеплом… А как часто, передвигаясь внутри замка, он ловил на себе встревоженный серый взгляд!..

Бальтазар не заметил, как вернулся к прозрачной стене. Купол донжона отбрасывал оранжево-красную дорожку на холодные волны. Он почувствовал родство с дрейфующими во тьме кораблями. Вот только у тех была надежда — Лайт-Тауэр. Но где же его спасительный маяк? Где свет, что обогрел бы, указал путь, во время шторма не дал разбиться о скалы? Где то, что лишь его и больше ничьё?..

Кажется, он знал ответ на этот вопрос.

— А, чтоб тебя!.. — выругался он и поспешил к двери.

А за его спиной недоумённо жужжало пламя. За стенами часовни густела ночь.