Око ещё не проклюнулось сквозь ночь, когда за ней пришли. Только догадка, что под утро кому-то сделалось худо, заставила Элиз отправиться в верхний замок. Будь её воля, она бы закрылась в их с Изабел спаленке на веки веков.

Застрявшие в голове образы заставляли щёки гореть. Бальтазар не удостоил её вниманием, после того как Дэнни ушёл. Просто позволил сбежать.

Умом она понимала, что Дэнни лучше узнать правду, пусть и таким нехорошим способом, пока его увлечение не зашло слишком далеко. Но сердце ныло, а пировавшая на воспоминаниях совесть уговаривала разыскать золотоволосого воина и объясниться. Вот только зачем?

Отсутствие ответа на этот вопрос сдерживало сильнее, чем жгучий стыд. А хуже всего было осознание, что вчерашнее происшествие навсегда отрезало её от Бальтазара, отвратило их друг от друга вернее, чем прошлая неприязнь. Ни для кого не было секретом, что Даниэль ему ближе всех, быть может, роднее даже дяди. От большой дружбы не отказываются, тем более ради такой мелочи, как Мышка.

Тягостные мысли отодвинуло на задний план удивление. Оказалось, Киан вызвал её не потому, что кто-то нуждался в помощи, а ввиду отъезда.

— Убываю срочно, — разъяснял он, осматривая содержимое кожаного саквояжа, — по приказу короля. Пациентов оставляю на тебя. Будь добра, не трать моё время на споры!.. Для удобства переселишься в гостевую спальню. Это давно нужно было сделать, чтобы не бегать из нижнего замка… Ну что ж, вот и представился случай… Подай дорожный набор скальпелей и накидку, да.

Ложась спать накануне, Элли подозревала, что день выдастся непростым, но лишь теперь на неё снизошло понимание всей паршивости ситуации. Впрочем, кое-кто разделял её мнение.

— О, Астера! — схватилась за голову Изабел, которую Элли посвятила в суть дела. — Да ведь же ты будешь там совсем одна! И это тогда, когда ты только привыкла к новому дому! Им всё мало… этим кровопийцам… — договорить ей помешали слёзы, сдавившие горло.

— Изи…

— А что, Оливер? Укоряешь, а правда-то моя! — она покачала головой. — Садясь на корабль, мы думали, что обретаем свободу, а угодили в клетку худшую, чем наше захолустье. И стоит сделать шаг, чтобы глотнуть свежего воздуха, как натягивается цепь, на шею давит обруч. Нельзя даже дышать без разрешения!

— Вам оставили самое ценное — жизнь, — пробормотал Оливер, поднимаясь из-за стола.

— Прости, Олли, — плечи красавицы поникли, голос ослаб. — Я знаю, что в сравнении с другими, с нами обошлись неплохо. Просто… не хочу расставаться с Элиз.

Мужчина улыбнулся ей мягко, словно ребёнку.

— Говоришь так, будто прощаешься. Мышка и так, считай, жила во флигеле. Почти ничего не изменится, вот увидишь.

— Вот именно, Олли, вот именно! Она работала днями напролёт, теперь им понадобились её ночи! Ни минуты покоя! Да и где ж ему взяться, если Амираби правят мужчины, а те ненавидят мир и обожают войну?..

Пламенная речь Изабел оборвалась, стоило ей заметить выражение лица Оливера, в котором смешались сожаление, вина и боль.

Элли воспользовалась паузой, чтобы утихомирить подругу. С самого начала та поддерживала и подбадривала её, и имела право на минутную слабость, но в возмущении, как они убеждались уже не раз, не было проку. Это был один из тех случаев, когда следует принять всё как данность и не пытаться исправить то, что не зависит от тебя.

Она показала, что всё в порядке и что любит своё дело, что Изи не нужно мучать себя, а просто приходить в гости почаще, да и сама Элли будет прибегать при первой же возможности.

«Всё будет хорошо», — уверила она и, обняв подругу, преувеличенно бодро направилась за скудными пожитками.

* * *

Оливер проводил Мышку до флигеля. Домой он возвращался неторопливо, неохотно. Невесёлые думы давили, делали походку грузной. Какие бы стратегии ни изобретало его мягкое сердце, ум подталкивал к единственно верному решению.

Изабел нашлась в спальне. Перекладывала вещи в сундуке, время от времени утирая рукавом щёки. Он замялся на пороге — не хватало решимости вторгнуться в святая святых. Разговор между ними так или иначе должен был состояться, но от волнения оклик вышел слабым. Фригонка не остановилась. Да что там! Даже не подняла головы.

— Нам нужно кое-что обсудить, сейчас, — сказал твёрже.

Изабел опустилась на краешек кровати вместе с тонкой сорочкой, по вороту которой были вышиты голубые снежинки. Её ладони разглаживали ткань на коленях, в то время как взгляд перетекал из одного угла комнаты в другой. Глубокий вздох сообщил Оливеру, что вопреки своим желаниям она готова слушать.

— Теперь, когда Элли здесь нет, я должен уйти.

Она посмотрела на него. Впервые с той минуты, как он вернулся. Глаза её до сих пор были красны, и Оливер пожалел, что поторопился, не дал отойти от потрясения. Отступать, тем не менее, было поздно.

— Мне всё равно пришлось бы перебраться в казармы. И мы не можем жить одни — поползут слухи…

— Слухи? — встрепенулась Изабел. — Что мне до них? Обо мне судачили до замужества, во время, а пуще всего — после! Здесь ещё полегче, чем в Криоте. Местным даже в голову не приходит, что серые глаза и косы угрожают чести их мужей!..

Она осеклась. Щёки её побагровели, взгляд метнулся вниз.

— Я ведь дурная женщина, Оливер.

— Неправда.

— Много ты знаешь!

— Я знаю достаточно! — он отвернулся, чтобы скрыть эмоции, но голос, надтреснутый, возбуждённый, выдал всё: — Я знаю, что ты отзывчивая, честная, надёжная. Замечательная подруга. Никогда не бросишь в беде. Заботливая, у тебя золотые руки. И я люблю, когда ты поёшь за шитьём.

— Олли…

— Нет, не прерывай меня, а то не решусь… А, зараза! Как же страшно! Даже кончики пальцев немеют!.. А ведь я солдат. И уже не мальчик. Моим уделом всегда была война, не любовь. Я считал, что умру, так и не узнав, не отведав… Так я думал до того вечера в гарнизоне. А потом увидел тебя, твою мягкую красоту, и понял, что костьми лягу, но не отдам! Я бросил бы к твоим ногам всё, но не могу дать ничего — с фригонцами мы не можем иметь законных отношений.

Он боялся получить тишину в ответ, но услышал что похуже. Смех! Звонкий женский смех швырнул его с небес на землю. Он кивнул сам себе — всё верно, его чувства нелепы. И нашёл было силы последовать вон, как его остановил вопрос:

— Ой, Олли, неужели ты думаешь, будто я хочу замуж?

Он медленно развернулся к ней всем телом.

— А… чего ты хочешь?

— Чтобы кто-нибудь спросил. Чего. Хочу. Я.

Оливер смежил веки, чтобы унять головокружение. Шорох, лёгкие шаги — и на его плечи легли горячие ладони. Они утянули его в глубь пропитанной ароматом вереска спальни.