Бальтазар взбежал по крутой лестнице, вихрем ворвался в спальню. Он только что проводил Патрицию в бывшие покои герцогини Кольдт (их давным-давно переделали по его приказу) и теперь спешил остаться в одиночестве.

У себя он запрещал занавешивать панорамное, во всю внешнюю стену, окно. Портьеры копили пыль и портили вид, а ему не хотелось отгораживаться от своенравной северной природы. Ещё будучи мальчишкой, он заметил, что, если подойти к невидимой преграде вплотную и направить взор вверх, можно плыть по небу вместе с облаками, а глядя под ноги — качаться на гребнях бесчисленных волн.

На этот раз Бальтазар ни на секунду не задержался возле любимой картины — мглистого шатра над коварным Акмаром, а устремился в ванную, на ходу снимая одежду, роняя её на пол. Воду для него приносили ежедневно. Ничего, если она остывала. Маг такой силы, какая была у него, мог вскипятить жидкость одним взглядом, не то что касанием. Но Бальтазар любил запускать пальцы в ласковую влагу, чтобы почувствовать, как та прогревается до идеальной температуры, постепенно становится тёплой, как весенний луч на щеке.

Он с головой погрузился в ванну, а вынырнув, положил шею на бортик. С волос на мозаику закапала вода. Прошло две недели с возвращения домой. Он рассчитывал, что сразу подключится к управлению землями и замком, но эти обязанности по-прежнему давили на плечи дяди, пока сам Бальтазар отсыпался и развлекал Пат.

Он, как и полагается порядочному жениху, выгуливал невесту (строго в сопровождении няньки) в унылом в это время года фруктовом саду. Поначалу такой досуг доставлял удовольствие. Ему нравилось наблюдать за мимикой девушки во время её рассказов о жизни в столице, пансионе, приёмах, аукционах, балах, общих знакомых, подругах, альбомах, секретах… Но чем больше часов они проводили вместе, тем утомительнее становились эти беседы. Бальтазар старался не проявлять равнодушия к её увлечениям, тем более что женщин специально держали подальше от магии, от войны, и всё же неосознанно сокращал маршрут очередной прогулки, отвечал невпопад и ничего не спрашивал сам. Патриция хмурилась, он предпочитал не замечать.

«Когда мы поженимся, всё будет иначе, найдутся совместные занятия поинтереснее», — подумал он и разозлился, потому что не любил себе лгать.

Слюна стала горькой. Голова потяжелела. Перед глазами зароились тёмные мушки — верный признак подступающей мигрени. Вода уже не приносила радости, он почти перестал ощущать её мягкое касание, и потому выдернул тело из её объятий, пролив небольшие водопады на пол.

Перешагнул через бортик — мокрые ступни зашлёпали по мраморному узору. В большой плетёной корзине нашлись чистые полотенца. Он взял одно, приложил к волосам. От них по спине бежали струи, и ему не терпелось покончить с этой щекоткой. В одеянии из одних лишь капель Бальтазар вернулся в спальню. И когда отнял ткань ото лба, увидел её.

Посреди разбросанных им вещей стояла девушка и, словно заворожённая, смотрела сквозь прозрачную стену.

Он встряхнул полотенце, обмотал вокруг бёдер. Наверное, она засекла движение уголком зрения — повернула голову очень медленно, будто пейзаж не отпускал её. Сперва Бальтазару почудилось, что это Пат, однако волосы незваной гостьи были светлыми. Когда она сфокусировала взгляд на его лице, он отметил, что глаза у неё, как небо за окном, дымчатые, и тогда он с изумлением обнаружил в незнакомке ту, кому когда-то велел держаться подальше.

— Ты?! — опешил он. — Какого демона ты здесь делаешь?!

Она не ответила. Просто поклонилась, коснувшись лба, и протянула ему сложенный вдвое лист. Пленнице неоткуда было взять такую бумагу. Если бы ему не стало любопытно, он никогда бы не подошёл.

Зажатая между тонких пальцев записка дрожала. Он выхватил её, развернул.

На днях мне посчастливилось встретить леди Торн. Из беседы с ней я узнал, будто ты часто морщишься и трёшь виски. Неужто вернулись головные боли, что так мучали тебя в детстве?

Передаю лекарство с помощницей. Пока тебе не полегчает, буду присылать свежее

каждый день

.

Почему не сказал мне?

Заходи, когда сможешь.

К.

Капля крови.

Бальтазар дотронулся до алой кляксы. Дядя порезался, когда писал эти строчки? Не может быть. Киан Кольдт слишком педантичен, чтобы отправить письмо в таком виде. Но тогда… Он поднял взгляд на Мышку, та прижимала к губам перепонку между большим и указательным пальцами, отстранённо косясь на окно.

Те бисеринки влаги, что ещё оставались на коже, испарились. Буквально. От взбесившейся магии капли пошли паром, от шеи отлипли волосы и скрутились в завитки. Эта девушка была тычком в его недостатки, олицетворением слабости, а записка и лекарство — новыми монетами в копилке несовершенств. Расстояние, что разделяло их, и так было незначительным, а когда Бальтазар уничтожил его, её нос практически коснулся его груди. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его глаза. И судя по выражению лица, она не прочла в них ничего хорошего.

Фригонка отвела руку от губ — на нижней остался красный след, как той ночью в акмарском гарнизоне. И, как тогда, от её волос пахло сладкой мятой и острым тимьяном. И наверняка под одеждой всё так же мерцал хрустальный шарик. Всё было как будто по-прежнему, и в то же время кое-что изменилось. Ему захотелось потрогать перламутровый листочек на её ключице. Бальтазар сунул ладони под мышки и наклонился — его отражение выросло в бездонных, поглотивших серое, зрачках.

— Сумела понравиться дяде? Молодец. Вот только не воображай, что работа на него откроет перед тобой

любые

двери. Мой кабинет находится этажом ниже, кстати. Впредь всё, что передаст лорд Кольдт, оставляй там. А здесь чтобы духу твоего не было, — он склонился к её уху, и она услышала тихое: — Пошла вон.

Девушка попятилась, будто боялась повернуться к нему спиной, но споткнулась о брошенный камзол. Восстановив равновесие, посмотрела вниз, и голова её втянулась в плечи. Ботинки топтали вышитые на чёрном бархате языки пламени.

Кулаки молодого герцога сжались, перед глазами заплясали бурые пятна.

— Твою… — начал было Бальтазар и осёкся.

Что бы он ни сказал, не имело бы воздействия на нахалку, потому что та вопреки всем правилам сбежала. Унеслась прочь. Собственно, как он и велел. Так что какие тут могут быть претензии? Только если к себе.

Он отошёл к окну. От гнева мигрень набрала обороты, природа же всегда успокаивала его. Мышка унесла лекарство, которого Бальтазар не просил, но теперь отчаянно жаждал. Поэтому он даже обрадовался, когда скрипнула дверь.

— Что ты ей сделал?

Бальтазар обернулся и вздохнул с облегчением. В руках Даниэля блестел пузырёк, который девица со страху забыла отдать.

— Ничего.

Он снова уставился на горизонт. За спиной застучали шаги. Звук соприкосновения стекла со столешницей отразился гулким эхом в черепной коробке. Бальтазар подавил в себе желание поморщиться, хотя в данный момент никто не мог видеть его лица.

— У неё на губах кровь, — заметил Дэнни, становясь рядом.

— Порезалась бумагой.

— Она была напугана, в комнате бардак, и ты в таком виде…

— А в каком, по-твоему, виде я должен принимать ванну?! — вышел из себя Бальтазар, слишком уж часто в последнее время его вынуждали оправдываться. — Знаешь ли, не каждый день пленные вторгаются ко мне в спальню!

— Ответь честно, у тебя с ней что-то было?

— Ты дурак? Или просто меня не слуш…

— Да всё я слышал! — с досадой перебил Даниэль, взъерошил чёлку и невесело усмехнулся. — А ведь я не видел их две недели. Грант говорил, мол, устроились, живут нормально. Я и думать-то про них забыл. А сегодня меня Киан вызвал, спрашивал. Я рассказал всё, что узнал от Оливера, а тот в свою очередь от Изабел… Лорд Кольдт попросил привести Элли, и когда я пришёл к ним с предложением познакомиться с именитым лекарем, она вся словно засветилась изнутри. Знаешь, как бывает, когда в пустом холодном доме зажигается свеча?..

— Ты решил податься в барды, друг мой? — вопросил Бальтазар насмешливо, между тем его сердце отбивало нервную дробь.

Дэнни улыбнулся. Впервые с тех пор как пересёк порог комнаты.

— Я почти созрел, когда увидел, как она лечила ребёнка.

— А? Дядя устроил испытание?

— Да, и поход к тебе, видимо, был его частью. Бурду в той склянке тоже она готовила.

— Надеюсь, я не отравлюсь…

Даниэль издевательски пожал плечами.

— Мне начинать волноваться?

— О чём ты?

Бальтазар поскрёб щёку.

— Мы дружим с детства и обсуждали девушек не раз, но я впервые вижу тебя таким серьёзным. Это сбивает с толку, потому что раньше ты предпочитал девиц броских, как рыжая дочурка Нелса, а эта фригонка никогда не улыбается и всё время молчит.

— Ты прав, — Дэнни сверкнул белыми зубами, — её улыбка — такая же редкость, как радуга зимой, что делает её ещё ценнее. А что до молчания… твой дядя говорит, что немота Элли имеет не фи-зи-о-ло-ги-чес-кий, а пси-хо-ло-ги-чес-кий характер, а значит, недуг можно преодолеть.

— Что?

— Что «что»?

— Что ты только что сказал? — Бальтазар потёр лоб.

— Может, всё-таки примешь лекарство?

— Нет, я… погоди… ты сказал, она немая?..

— А ты не понял этого?

Нет, он не замечал никаких её ран, а тех, оказывается, было немало.

Не придав значения замешательству друга, Даниэль продолжал рассуждать о том, что занимало его мысли.

— Изабел утверждает, будто Элли как раз училась говорить, когда мать ушла. Девочку вырастил отец, но, несмотря на то, что они прекрасно ладили, Элли, по-видимому, решила, что, раз даже мать не желает слышать её голос, миру он не так уж важен. В чём-то я её понимаю, да. Ведь, если бы не ты, я бы умер с голоду, пока госпожа Фолкнет спокойно растила других своих детей в Пирополе. И от этого совпадения, схожести наших судеб, Элли нравится мне ещё больше.

«Одни бегут от собственных детей в столицу, другие прыгают в Акмар», — думал Бальтазар, пожирая взглядом древнего и бездушного убийцу своей матери.

Их с Дэнни тоже когда-то свело одиночество. С той памятной встречи в Юнайском лесу этот парень стал ему братом больше, чем Константин. Бальтазар не мог лишиться друга. Пусть берёт себе Мышку, если ему так хочется. Запретный плод лишь усиливает голод. Увлечения Дэнни всегда были мимолётными, а сам он беззаботным, как ветер. У него была армия поклонниц. Что с того, если ещё одна примкнёт к их рядам?

Бальтазар постарался улыбнуться и надеялся, что добрый жест не вышел вымученным.

— Да ты точно стал поэтом, Фолкнет! А сложение серенад определённо лучше, чем выпивка и промискуитет.

— Не сказал бы, — состроил кислую мину Дэнни.

— Тем не менее помни, — добавил Бальтазар, игнорируя иронию: — Никаких официальных отношений как минимум до конца войны.

— Тогда нужно приблизить её финал. Пойду загоняю бойцов. В моё отсутствие Грант наверняка делал им поблажки. Ты ведь знаешь, какой он. Правильный, чтоб его.

Даниэль одёрнул форму, и только сейчас Бальтазар приметил мечи за его спиной.

— Да и тебе бы одеться, а то совсем задубеешь.

Бальтазар проследил за взглядом друга — предплечья покрывали мурашки. Вот только Дэнни забыл, что маги не мёрзнут. Он пригладил вздыбленные волоски. Место по правую руку опустело. Пропустил момент, когда остался один. Тридцать секунд назад, пять минут, десять?.. Сколь же времени прошло, с тех пор как громыхнула дверь и топот стих? Как долго он стоит вот так, пялясь в одну точку?

Он передёрнул плечами. Оглянулся. По глазам ударил блик от стекла. Всего четыре шага — и узкое горлышко с хлопком выпустило из себя пробку. Бальтазар задержал дыхание, прежде чем вылить микстуру на язык, но не почувствовал никакого жжения, только приятную прохладу. Мышцы его расслабились, стал тише шум крови в ушах. Кто-то невидимый будто перестал давить на переносицу и провёл ладонью по голове, прогоняя бордовый туман. Потихоньку возвращалась способность мыслить ясно.

Недавно Бальтазар поместил образ в дальний уголок памяти, в ящик, крышку которого плотно прикрыл. Теперь он повесит на него самый надёжный замок, а ключ выкинет, и время сотрёт воспоминание.