Дарагану пришлось ждать больше сорока лет, чтобы узнать еще одну подробность этого приключения: фотографии «неопознанного ребенка», которые изъяли при обыске на пограничном пункте в Вентимилье. «Все, что я знаю об этой женщине, — сказал ему Перрен де Лара, — что она сидела в тюрьме». Значит, ей, конечно, вернули фотографии и другие изъятые при обыске вещи, когда она вышла из тюрьмы. Но сейчас, на этом диване, рядом с ней, Дараган еще не знал эту подробность. Часто бывает, что мы узнаем слишком поздно, чтобы заговорить о нем, эпизод из своей жизни, который близкий человек скрывал от нас. Да полно, скрывал ли? Он забыл о нем, вернее, со временем выкинул его из головы. Или просто не находит слов.
— Жаль, что мы не смогли поехать в Италию, — сказал Дараган с широкой улыбкой.
Он почувствовал, что она хочет сделать ему признание. Но она лишь слегка покачала головой, словно отгоняя дурные мысли — или дурные воспоминания.
— Значит, ты живешь на сквере Грезиводан?
— В общем-то уже нет. Я снял комнату в другом районе.
Он сохранил ключ от комнаты на сквере Грезиводан, хозяина которой не было в Париже. И еще заходил туда иногда тайком. Перспектива иметь два убежища в разных местах его успокаивала.
— Да, комнату неподалеку от площади Бланш…
— На Бланш?
Это слово, казалось, напомнило ей знакомый пейзаж.
— Пригласишь меня как-нибудь в твою комнату?
Почти совсем стемнело, и она включила торшер. Они оба были теперь в круге света, а гостиная оставалась в тени.
— Я хорошо знала район площади Бланш… Ты помнишь моего брата Пьера?.. У него был там гараж.
Темноволосый молодой человек. В Сен-Ле-ла-Форе он иногда ночевал в маленькой комнатке слева, в конце коридора, окно которой выходило на двор и колодец. Дараган помнил его куртку на меху и его машину, малолитражку. Однажды в воскресенье этот брат Анни — прошло столько времени, он забыл, как его звали, — повел его в цирк Медрано. Потом они вернулись на малолитражке в Сен-Ле-ла-Форе.
— Я больше не вижусь с Пьером, с тех пор как живу здесь…
— Странное место, — сказал Дараган.
Он повернул голову к французскому окну — большой черный экран, за которым больше не было видно листвы деревьев.
— Здесь у нас край света, мой маленький Жан. Ты не находишь?
Его удивила давеча тишина и ограда в конце улицы, делавшая ее тупиком. Когда смеркалось, можно было представить себе, что дом стоит на опушке леса.
— Это Роже Венсан снимает дом еще с войны… Он был под секвестром… Принадлежал людям, которым пришлось покинуть Францию… Знаешь, с Роже Венсаном все всегда немного сложно…
Она называла его «Роже Венсан», никогда не говорила просто «Роже». И он, Дараган, в детстве так здоровался с ним: «Здравствуйте, Роже Венсан».
— Я не смогу здесь остаться… Дом сдадут какому-нибудь посольству или снесут… Иногда, ночами, мне страшно здесь одной… Первый и третий этажи пустуют… А Роже Венсан почти никогда здесь не бывает.
Она предпочитала говорить о сегодняшнем дне, и Дараган хорошо ее понимал. Он спрашивал себя, была ли эта женщина той же, которую он знал ребенком в Сен-Ле-ла-Форе. А он — кем он был? Сорок лет спустя, когда увеличенный снимок попадет к нему в руки, он даже не сможет вспомнить, что этот ребенок — он.
Позже она захотела отвести его поужинать, здесь же, неподалеку, и они оказались в пивной на шоссе Мюэтт. Они сидели в глубине зала друг против друга.
— Я помню, как мы ходили вдвоем в ресторан, в Сен-Ле-ла-Форе, — сказал ей Дараган.
— Ты уверен?
— Ресторан назывался «Шале Эрмитаж».
Это название врезалось ему в память в детстве, потому что так же называлась улица.
Она пожала плечами.
— Странно… Я никогда бы не повела ребенка в ресторан…
Она сказала это строгим тоном, удивившим Дарагана.
— Ты еще долго жила в том доме в Сен-Ле-ла-Форе?
— Нет… Роже Венсан его продал… Знаешь, этот дом принадлежал Роже Венсану.
Он всегда думал, что это был дом Анни Астран. Имя и фамилия казались ему тогда одним словом: Анниастран.
— Я прожил там где-то год, да?
Он задал этот вопрос едва слышно, как будто боялся не получить ответа.
— Да… год… не помню… твоя мать хотела, чтобы ты подышал деревенским воздухом… Мне казалось, что она хочет сбыть тебя с рук…
— Как ты с ней познакомилась?
— О… через друзей… я встречала столько народу в то время…
Дараган понял, что она не скажет ему больше о том периоде в Сен-Ле-ла-Форе. Приходилось довольствоваться своими собственными воспоминаниями, редкими и скудными воспоминаниями, в точности которых он даже не был уверен, сказала ведь она ему, что никогда не повела бы ребенка в ресторан.
— Извини меня, мой маленький Жан… Я почти никогда больше не думаю о прошлом…
Она чуть помедлила, а потом:
— В ту пору у меня бывали трудные времена… Не знаю, помнишь ли ты Колетт?
Это имя вызвало в нем смутный отголосок, неуловимый, как солнечный зайчик, слишком быстро пробегающий по стене.
— Колетт… Колетт Лоран… Ее портрет был в моей комнате в Сен-Ле-ла-Форе… Она позировала художникам… Это была подруга юности…
Он хорошо помнил картину, висевшую между двумя окнами. Молодая девушка облокотилась на стол, упираясь подбородком в ладонь.
— Ее убили в парижской гостинице… кто — так и осталось неизвестным… Она часто приезжала в Сен-Ле-ла-Форе…
Когда Анни возвращалась из Парижа около двух часов ночи, он несколько раз слышал в коридоре взрывы смеха. Это значило, что она не одна. Потом дверь спальни закрывалась, и приглушенные голоса доносились до него сквозь стены. Однажды утром они отвезли эту Колетт Лоран в Париж на машине Анни. Она сидела впереди, рядом с Анни, а он один на заднем сиденье. Они прогулялись с ней в садах Елисейских Полей, там, где рынок филателистов. У одного стенда они остановились, и Колетт Лоран купила ему марки, серию разных цветов с изображением египетского фараона. С того дня он начал собирать марки. Завел альбом, куда вставлял их по мере поступления за полоски прозрачной бумаги, этот альбом, возможно, лежал в чемодане из прессованного картона. Десять лет он не открывал этот чемодан. Он не мог с ним расстаться, но все же испытал облегчение, потеряв от него ключ.
В другой день они отправились вместе с Колетт Лоран в деревню за лесом Монморанси. Анни остановила машину у дома, похожего на маленький замок, и объяснила ему, что это пансион, в котором они познакомились с Колетт Лоран. Они наведались с ним в пансион, директриса сама их водила. Классы и дортуары были пусты.
— Так ты не помнишь Колетт?
— Помню… конечно же, — сказал Дараган. — Вы познакомились в пансионе.
Она посмотрела на него удивленно:
— Откуда ты знаешь?
— Однажды вы повели меня посмотреть ваш бывший пансион.
— Ты уверен? Я совершенно этого не помню.
— Это было за лесом Монморанси.
— Я никогда не водила тебя туда с Колетт…
Он не стал ей возражать. Быть может, объяснения найдутся в книге, которую подписал ему врач, в этой маленькой книжице в белой обложке о забвении.
Они шли вдоль аллеи по краю садов Ранелаг. Из-за темноты, деревьев и присутствия Анни, взявшей его под руку, Дарагану казалось, что он прогуливается с нею, как когда-то в лесу Монморанси. Она останавливала машину на лесном перекрестке, и они шли к пруду Фоссомброн. Он помнил названия: перекресток Мушиного Дуба. Перекресток Острия. Одно из этих названий пугало его: Крест принца Конде. В начальной школе, куда Анни его записала и куда часто приезжала за ним в половине пятого, учительница рассказывала об этом принце, которого нашли повешенным в его покоях в замке Сен-Ле и так никогда и не выяснили точных обстоятельств его смерти. Она называла его «последним из Конде».
— О чем ты думаешь, мой маленький Жан?
Она положила голову ему на плечо, и Дарагану захотелось сказать ей, что он думает о «последнем из Конде», о школе и прогулках в лесу. Но он боялся, что она ответит: «Нет… Ты ошибаешься… Я этого совершенно не помню». Он тоже за эти пятнадцать последних лет успел все забыть.
— Ты бы показал мне как-нибудь свою комнату… Я бы так хотела оказаться с тобой в квартале площади Бланш…
Может быть, она помнила, что они провели несколько дней в этом квартале, перед тем как уехали поездом на юг. Но и тут он не решился задать ей вопрос.
— Эта комната покажется тебе очень маленькой… — сказал Дараган. — И потом, она не отапливается…
— Это не важно… ты не представляешь себе, как мы мерзли зимой, когда были совсем молодыми, в этом квартале, с моим братом Пьером.
И это воспоминание, по крайней мере, не было для нее болезненным, потому что она рассмеялась.
Они дошли до конца аллеи, рукой подать до Порт-де-ла-Мюэтт. Он спросил себя, не доносится ли этот запах осени, листьев и мокрой земли, из Булонского леса. Или даже, сквозь время, из леса Монморанси.
Они сделали крюк, чтобы вернуться к тому, что она называла с ноткой иронии своим «жилищем». По мере того как они шли вдвоем, его охватывала сладкая амнезия. Он даже спрашивал себя, с каких пор пребывает в обществе этой незнакомки. Быть может, он встретил ее на аллее сада или перед одним из этих домов со слепыми фасадами. И если случайно он видел свет, это всегда было на последнем этаже, как будто кто-то давным-давно ушел, забыв погасить лампу.
Она сжимала его локоть, словно хотела убедиться в его присутствии.
— Мне всегда страшно, когда я возвращаюсь пешком домой в этот час… Я не знаю точно, где я…
И в самом деле, они шли по no man’a land[10] или, точнее, по нейтральной территории, на которой были отрезаны от всего.
— Представь, что тебе понадобится купить пачку сигарет или найти открытую ночью аптеку… здесь это очень трудно…
Она снова смеялась. Ее смех и звук их шагов гулко разносились на улицах, одна из которых носила имя забытого писателя.
Она достала из кармана пальто связку ключей и вставила один за другим в замочную скважину, прежде чем нашла нужный.
— Жан… ты проводишь меня наверх?.. Я боюсь привидений…
Они стояли в холле, вымощенном черно-белой плиткой. Она открыла двустворчатую дверь.
— Хочешь, покажу тебе первый этаж?
Анфилада пустых комнат. Стены из светлого дерева, большие французские окна. Белый свет падал из встроенных под самым потолком бра.
— Это, наверно, была гостиная, столовая и библиотека… В свое время Роже Венсан складировал здесь товар…
Она закрыла дверь и, взяв его под руку, увлекла к лестнице.
— Хочешь посмотреть верхний этаж?
Она снова открыла какую-то дверь и зажгла свет, падавший из таких же бра под потолком. Пустая комната, такая же, как на первом этаже. Она отодвинула створку французского окна, стекло на которой треснуло. Большая терраса выходила на деревья в саду.
— Это был гимнастический зал у прежнего владельца… Того, что жил здесь до войны…
Дараган заметил отверстия в полу, сделанном как будто из пробки. К стене была прибита деревянная стойка, в отверстия вставлены маленькие гантели.
— Здесь видимо-невидимо привидений… я никогда не хожу сюда одна…
На втором этаже перед дверью она положила руку ему на плечо.
— Жан… Ты можешь остаться со мной сегодня ночью?
Она провела его в комнату, служившую гостиной. Света не зажигала. Сев на диван, она наклонилась к нему и прошептала на ухо:
— Когда мне придется съехать отсюда, ты приютишь меня в твоей комнате на площади Бланш?
Она погладила его лоб и добавила все так же вполголоса:
— Считай, что мы не были знакомы раньше. Это легко…
Да, в конце концов, это было легко, ведь она же сказала ему, что сменила фамилию и даже имя.
Около одиннадцати вечера в его кабинете зазвонил телефон, но он не снял трубку и ждал сообщения на автоответчике. Дыхание, сначала ровное, потом все более прерывистое, и далекий голос, он не мог понять, женский или мужской. Потом снова дыхание, и два голоса, смешавшись, что-то шептали, слов было не разобрать. Он отключил автоответчик и вырвал телефонный провод из розетки. Кто это был? Шанталь Гриппей? Жиль Оттолини? Оба вместе?
Он решился наконец, воспользовавшись ночной тишиной, перечитать в последний раз все страницы «досье». Но, едва начав чтение, испытал неприятное чувство: фразы переплетались, и другие внезапно появлялись поверх предыдущих и исчезали, прежде чем он успевал их разобрать. Перед ним был палимпсест, все написанное смешалось, наложившись одно на другое, и строчки двигались, как бактерии под микроскопом. Он отнес это на счет усталости и закрыл глаза.
Когда он вновь открыл их, ему попалась ксерокопия фрагмента «Черного цвета лета», где упоминалось имя Ги Торстеля. Помимо эпизода с фотоавтоматом — эпизода, украденного им из реальной жизни, — он ничего не помнил о своей первой книге. Единственное, что сохранилось в памяти, — первые двадцать страниц, которые он потом перечеркнул. Они остались в его голове началом книги, от замысла которой он в дальнейшем отказался. Он даже придумал название первой главе: «Возвращение в Сен-Ле-ла-Форе». Где же теперь эти двадцать страниц, спят вечным сном в картонной коробке или старом чемодане? Или он порвал их? Он не помнил.
Он хотел, прежде чем написать их, наведаться в последний раз, пятнадцать лет спустя, в Сен-Ле-ла-Форе. Это было не паломничество, скорее просто визит, который помог бы ему набросать начало книги. И об этом «возвращении в Сен-Ле-ла-Форе» он не сказал Анни Астран несколько месяцев спустя, в тот вечер, когда увиделся с ней после выхода своей книги. Он испугался, что она скажет, пожав плечами: «Что за странная идея, мой маленький Жан, вернуться туда…»
И вот однажды, через несколько дней после встречи с Торстелем на скачках, он сел в автобус до Порт-д’Аньер. Предместье в то время уже изменилось. Этим ли маршрутом следовала Анни Астран, возвращаясь на машине из Парижа? Автобус проехал под железнодорожными путями у вокзала Эрмон. Однако же этот путь, которому было больше сорока лет, — теперь он спрашивал себя, не во сне ли его увидел. Он сделал его главой романа — наверно, поэтому в голове воцарилась такая сумятица. Он поднялся по главной улице Сен-Ле и пересек площадь с фонтаном… В воздухе плыл желтый туман, и ему подумалось, не из леса ли он. На улице Эрмитаж он был уверен, что большинство домов еще не построили во времена Анни Астран и на их месте были деревья, по обе стороны, листва образовала свод. Вправду ли он бывал в Сен-Ле? Ему показалось, что он узнал часть дома, выходившую на улицу, и большой навес, под которым Анни часто парковала свою машину. Но дальше стена, окружавшая дом, исчезла, и вместо нее было длинное бетонное строение.