Кто-то похлопал его по плечу.
— Господа, мы закрываемся… Пора уходить…
Они пересекли проспект и шли по саду, там, где днем стоят стенды рынка филателистов. Дараган все не решался проститься с Перреном де Лара. Тот остановился, как будто что-то внезапно пришло ему в голову:
— Я даже затрудняюсь вам сказать, за что она сидела в тюрьме…
Он протянул ему руку, и Дараган пожал ее.
— Скоро увидимся, надеюсь… Или, может быть, через десять лет…
Дараган не знал, что ответить, и стоял на тротуаре, провожая его глазами. Его давешний собеседник удалялся в своей чересчур легкой куртке. Он шел под деревьями очень медленным шагом и, готовясь пересечь авеню Мариньи, чуть не потерял равновесие, когда его толкнули в спину порыв ветра и охапка опавших листьев.
Вернувшись домой, он прослушал автоответчик, чтобы узнать, нет ли сообщений от Шанталь Гриппей или Жиля Оттолини. Ничего. Черное платье с ласточками по-прежнему лежало на спинке дивана, а оранжевая картонная папка на своем месте на письменном столе, рядом с телефоном. Он достал оттуда ксерокопии.
Немного на первый взгляд об Анни Астран. И все же кое-что. Был указан адрес дома в Сен-Ле-ла-Форе: «15, улица Эрмитаж», с комментарием, указывающим на то, что в доме проводился обыск. Это было в том же году, когда Анни повела его фотографироваться и подверглась обыску на пограничном пункте в Вентимилье. Упоминались ее брат Пьер (6, улица Лаферьер, Париж IX) и Роже Венсан (12, улица Никола-Шюке, Париж XVII) с вопросом, не был ли последний ее «покровителем».
Уточнялось даже, что дом в Сен-Ле-ла-Форе был куплен на имя Роже Венсана. Нашлась и копия куда более давнего протокола Управления судебной полиции (Полиция нравов, Следственный отдел), касающегося поименованной Анни Астран, проживавшей в отеле по адресу 46, улица Нотр-Дам-де-Лорет, где было написано: «Известна на Этуаль-Клебер». Но все это было путанно, как будто кто-то — Оттолини? — переписывая на скорую руку архивные документы, пропускал слова и соединял вырванные из контекста фразы, никак между собой не связанные.
Стоило ли снова нырять в эту густую и вязкую массу? Продолжая читать, Дараган испытывал знакомое чувство — нечто подобное он ощутил вчера, пытаясь расшифровать эти же страницы: когда фразы звучат как бы в полусне, а редкие слова, которые помнятся утром, не имеют никакого смысла. Все это пересыпано точными адресами: 15, улица Эрмитаж, 12, улица Никола-Шюке, 46, улица Нотр-Дам-де-Лорет, верно, чтобы найти ориентиры, за которые можно было бы зацепиться в этих зыбучих песках.
Он был уверен, что на днях порвет эти страницы и сделает это с облегчением. Пока же пусть лежат на письменном столе. Он прочтет их в последний раз и, может быть, обнаружит скрытый знак и выйдет наконец на след Анни Астран.
Надо бы найти конверт, который она прислала ему когда-то с фотографиями. В тот день, когда он его получил, он заглянул в адресную книгу. В доме 18 по улице Альфред-Деоденк не было никакой Анни Астран. Номера телефона она не указала, и оставалось только ей написать… Но дождется ли он от нее ответа?
В этот вечер в его кабинете все это казалось ему таким далеким… Уже десять лет как наступил новый век. И все же, на повороте улицы, при виде встречного лица — а часто достаточно было даже выхваченного из разговора слова или ноты музыки, — это имя, Анни Астран, всплывало в его памяти. Но это было все реже и все короче, словно вспышка света, которая тотчас гасла.
Он колебался, не решаясь написать ей или послать телеграмму. 18, улица Альфред-Деоденк. ПРОСЬБА ДАТЬ НОМЕР ТЕЛЕФОНА. ЖАН. Или пневматическое письмо, их еще посылали в то время. А потом он решил отправиться по этому адресу, это он-то, не любивший нежданных визитов и людей, бесцеремонно останавливающих вас на улице.
Это было осенью, в день Всех Святых. В тот послеполуденный час светило солнце. Впервые в жизни слова «день Всех Святых» не вызывали в нем грусти. На площади Бланш он сел в метро. Надо было сделать две пересадки. На «Этуаль» и «Трокадеро». В воскресные и праздничные дни поездов приходилось ждать долго, и он говорил себе, что не смог бы увидеться с Анни Астран в другой, не праздничный день. Он посчитал годы: пятнадцать лет с того дня, когда она повела его фотографироваться. Ему вспоминалось утро на Лионском вокзале. Они вместе сели в поезд, переполненный поезд первого дня больших каникул.
Когда он ждал поезда метро на станции «Трокадеро», его охватило сомнение: может быть, она сейчас не в Париже. И через пятнадцать лет он вряд ли ее узнает.
Улица заканчивалась решетчатой оградой. За ней шумели деревья садов Ранелаг. Ни одной машины у тротуаров. Тишина. Можно было подумать, что здесь никто не живет. Дом 18 был последним, в самом конце, перед оградой и деревьями. Белое здание, вернее сказать, большой дом, трехэтажный. На входной двери домофон. И имя у единственной кнопки домофона: ВЕНСАН.
Дом показался ему нежилым, как и улица. Он нажал кнопку. Услышал в домофоне треск и что-то похожее на шелест ветра в листве. Он наклонился и проговорил дважды, чеканя слоги: «ЖАН ДАРАГАН». Женский голос, приглушенный шумом ветра, ответил ему: «Второй этаж».
Застекленная дверь медленно открылась, и он оказался в холле с белыми стенами, освещенном бра. Он не стал вызывать лифт и поднялся по лестнице, поворачивавшей под прямым углом. Когда он вышел на лестничную площадку, она стояла за приотворенной дверью, лицо было полускрыто. Потом она потянула на себя створку и уставилась на него, как будто с трудом узнавала.
— Входи, мой маленький Жан…
Голос робкий, но чуть хрипловатый, тот же, что пятнадцать лет назад. Не изменилось и лицо, и взгляд тоже. Волосы были не такие короткие. Они падали ей на плечи. Сколько ей теперь было лет? Тридцать шесть? В прихожей она все еще смотрела на него пристально, с любопытством. Он искал, что бы ей сказать:
— Я не знал, можно ли нажать кнопку, где написано «Венсан»…
— Моя фамилия теперь Венсан… Я даже изменила имя, представь себе… Аньес Венсан…
Она провела его в соседнюю комнату, которая, должно быть, служила гостиной, но из мебели в ней был только диван и торшер рядом с ним. В большое французское окно он увидел деревья, с которых не успела облететь листва. Было еще светло. Солнечные зайчики поблескивали на паркете и стенах.
— Садись, мой маленький Жан…
Сама она села на другой конец дивана, словно чтобы лучше его рассмотреть.
— Ты, может быть, помнишь Роже Венсана?
Едва она произнесла это имя, как он действительно вспомнил открытую американскую машину, припаркованную перед домом в Сен-Ле-ла-Форе, и мужчину за рулем, которого он в первый раз тоже принял за американца из-за высокого роста и легкого акцента, когда тот заговорил.
— Я вышла замуж за Роже Венсана несколько лет назад…
Она смотрела на него и смущенно улыбалась. Чтобы он простил ей это замужество?
— Он все реже бывает в Париже… Думаю, он будет рад тебя повидать… Я звонила ему на днях и сказала, что ты написал книгу…
Однажды в Сен-Ле-ла-Форе Роже Венсан заехал за ним после школы в своей открытой американской машине. Она скользила вдоль улицы Эрмитаж, и шума мотора совсем не было слышно.
— Я еще не дочитала твою книгу до конца… Я сразу наткнулась на пассаж с фотоавтоматом… Знаешь, я никогда не читаю романов…
Она будто извинялась, как и давеча, когда сказала ему о своем браке с Роже Венсаном. Но нет, ни к чему было ей дочитывать эту книгу «до конца» теперь, когда они сидели рядом на диване.
— Ты, наверно, гадал, как я раздобыла твой адрес… Я встретила одного человека, который подвозил тебя на машине домой в прошлом году…
Она нахмурила брови, вспоминая имя. Но Дараган ее опередил:
— Ги Торстель?
— Да… Ги Торстель…
Почему людям, о существовании которых вы и не подозревали, которых вы встречаете один раз и никогда больше не увидите, суждено вот так, незаметно, сыграть важную роль в вашей жизни? Благодаря этому человеку он нашел Анни. Ему хотелось поблагодарить этого Торстеля.
— Я совершенно забыла этого человека… Он, должно быть, живет поблизости… Он заговорил со мной на улице… Сказал, что приезжал в дом в Сен-Ле-ла-Форе пятнадцать лет назад…
Наверно, та встреча с Торстелем прошлой осенью на скачках освежила тому память. Торстель заговорил о доме в Сен-Ле-ла-Форе. Он, Дараган, когда Торстель сказал: «Я не помню, что это было за место в окрестностях Парижа» и еще: «Мальчик — это были вы, я полагаю», так ничего и не ответил. Он давно и думать забыл об Анни Астран и о Сен-Ле-ла-Форе. Однако эта встреча внезапно пробудила воспоминания, которые он опасался, сам того не сознавая, извлекать на свет. И вот это случилось. Они оказались цепкими, эти воспоминания. В тот же вечер он начал писать книгу.
— Он сказал мне, что встретил тебя на скачках…
Она улыбалась, как будто это была шутка. — Я надеюсь, что ты не игрок.
— Нет, ничего подобного.
Он, игрок? Он никогда не понимал, почему все эти люди в казино сидят вокруг столов, безмолвные, неподвижные, с лицами живых мертвецов. А каждый раз, когда Поль заговаривал о системах ставок, ему было трудно сосредоточиться.
— Игроки всегда плохо кончают, мой маленький Жан.
Наверно, она знала, о чем говорит. Часто она возвращалась очень поздно в дом в Сен-Ле-ла-Форе, и он, Дараган, бывало, не мог уснуть до ее прихода. Каким облегчением было слышать шорох шин ее машины по гравию и шум мотора, который вот-вот заглохнет. И ее шаги по коридору… Что она делала в Париже до двух часов ночи? Быть может, играла. Через столько лет, теперь, когда он больше не был ребенком, ему хотелось задать ей этот вопрос.
— Я не очень поняла, чем занимается этот месье Торстель… Кажется, он антиквар в Пале-Рояле…
Судя по всему, она не знала, о чем с ним говорить. Ему хотелось помочь ей освоиться. Она, должно быть, чувствовала то же, что и он, как будто присутствие тени между ними, о которой ни он, ни она не могли заговорить.
— Так, значит, ты теперь писатель?
Она улыбнулась, и эта улыбка показалась ему ироничной. Писатель. Почему бы не признаться ей, что он написал «Черный цвет лета» как объявление о розыске? Если повезет, эта книга привлечет ее внимание, и тогда она даст о себе знать. Вот что он думал. Ничего больше.
Смеркалось, но она не стала зажигать торшер рядом с собой.
— Мне бы следовало связаться с тобой раньше, но у меня была такая бурная жизнь…
Она сказала «была», как будто жизнь ее кончилась.
— Меня не удивило, что ты стал писателем. Когда ты был маленьким, в Сен-Ле-ла-Форе, ты много читал…
Дараган бы предпочел, чтобы она рассказала ему о своей жизни, но она, очевидно, этого не хотела. Она сидела на диване в профиль. Образ, сохранивший замечательную четкость, несмотря на все эти потерянные годы, всплыл в его памяти. Однажды под вечер Анни, очень прямая, в профиль, сидит за рулем своей машины, а он, мальчик, рядом с ней. Машина была припаркована у ворот дома в Сен-Ле-ла-Форе. Он увидел слезинку, едва заметную, сползавшую по ее правой щеке. Она резко дернула локтем, вытирая ее. Потом запустила мотор как ни в чем не бывало.
— В прошлом году, — сказал Дараган, — я встретил еще одного человека, который знал тебя… тогда, в Сен-Ле-ла-Форе…
Она повернулась и бросила на него встревоженный взгляд.
— Кого?
— Некоего Жака Перрена де Лара.
— Нет, не помню… я встречала столько людей в пору Сен-Ле-ла-Форе…
— А Боб Бюньян — это ничего тебе не говорит?
— Нет. Ничего.
Она придвинулась к нему и погладила его лоб.
— Что творится в этой голове, мой маленький Жан? Ты хочешь устроить мне допрос?
Она смотрела ему прямо в глаза. Никакой угрозы в этом взгляде. Только немного тревоги. И она снова погладила его лоб.
— Знаешь… у меня плохая память…
Он вспомнил слова Перрена де Лара: «Единственное, что я могу вам сказать, — что она сидела в тюрьме». Если бы он повторил ей это, она бы очень удивилась. Пожала бы плечами и ответила: «Он, наверно, меня с кем-то путает» или «И ты ему поверил, мой маленький Жан?» И наверно, была бы искренна. Мы забываем детали нашей жизни, которые нам неприятны или слишком мучительны. Достаточно отдаться на волю волн и тихонько плыть по течению над глубокими водами, закрыв глаза. Нет, мы не всегда забываем намеренно, объяснил ему однажды врач, с которым он разговорился в кафе, на первом этаже жилого массива на сквере Грезиводан. Этот человек даже подписал ему книжечку, которую выпустил в издательстве «Пресс Юниверситер де Франс», «Забвение».
— Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе, почему повела тебя тогда фотографироваться?
Дараган почувствовал, что эту тему она затронула нехотя. Но вечерело, и сумрак в гостиной мог облегчить признания.
— Все очень просто… В отсутствие твоих родителей я хотела взять тебя с собой в Италию… но для этого тебе нужен был паспорт…
В желтом чемодане из прессованного картона, который он таскал за собой по съемным комнатам уже несколько лет и где лежали школьные тетради, табели, полученные в детстве открытки и книги, которые он читал в то время: «Мой друг дерево», «Корабль тайны», «Лошадь без головы», «Тысяча и одна ночь», возможно, был и старый паспорт на его имя, с той самой фотографией, темно-синий паспорт, как водится. Но чемодан он никогда не открывал. Он был заперт на ключ, а ключ потерялся. Как, наверно, и паспорт.
— Но потом я не смогла взять тебя в Италию… Мне пришлось остаться во Франции… Мы провели несколько дней на Лазурном Берегу… А после этого ты вернулся домой…
Его отец приехал за ним в пустой дом, и они отправились обратным поездом в Париж. Что, собственно, она подразумевала под словом «домой»? Сколько он ни рылся в памяти, у него не было никаких воспоминаний о том, что обычно называют «домом». Поезд пришел рано утром на Лионский вокзал. А потом — долгие, бесконечные годы в пансионах.
— Когда я прочла этот пассаж в твоей книге, я поискала в своих бумагах и нашла фотографии…