Он попробовал узнать, фигурирует ли имя Оттолини на сквере Грезиводан, но в восьми домах сквера не оказалось ни одного Оттолини. Во всяком случае, черное платье было здесь, на спинке дивана, как доказательство, что ему это не приснилось. Он набрал на всякий случай: «Сильви-Роза. Ателье мод. Улица Эстель. Марсель», но получил только один результат: «Ретушь Роза, 18, улица Соваж, 68100 Мюлуз». Вот уже несколько лет он почти не пользовался этим компьютером, большинство поисков на котором кончались ничем. Редкие люди, чей след ему хотелось отыскать, сумели укрыться от бдительности этой машины. Они проскользнули сквозь ячейки сети, потому что принадлежали другой эпохе и отнюдь не были ангелочками. Он вспомнил своего отца, которого едва знал и который говорил ему ласковым голосом: «Я могу сбить с толку десять следователей». Никаких следов его отца в компьютере не было. Как и Торстеля и Перрена де Лара, чьи имена он набрал на клавиатуре вчера перед приходом Шанталь Гриппей. В случае с Перреном де Лара произошло обычное явление: на экране высветились десятки Перренов, и не хватило бы ночи, чтобы изучить весь список. Те, о ком он хотел бы узнать, часто прятались в толпе анонимов или за знаменитостью, носившей то же имя. А когда он набирал на клавиатуре прямой вопрос: «Жив ли еще Жак Перрен де Лара? Если да, дайте мне его адрес», компьютер был не в состоянии ответить, так и чувствовалось, как пробегают по множеству проводов, соединявших аппарат с сетью, колебания и какая-то неловкость. Иногда след оказывался ложным: на «Астран» компьютер выдал результат в Швеции, несколько человек с этим именем жили в городе Гётеборге.
Было жарко, и бабье лето обещало затянуться до ноября. Он решил, что лучше выйти, чем ждать, как обычно, заката солнца у себя в кабинете. Потом, когда вернется, он попробует расшифровать с помощью лупы ксерокопии страниц, которые вчера пробежал глазами слишком быстро. Так у него, может быть, появится шанс узнать что-то об Анни Астран. Он жалел, что не задал эти вопросы, когда увиделся с ней пятнадцать лет спустя после эпизода с фотоавтоматом, но быстро понял, что никакого ответа от нее не дождется.
На улице он почувствовал себя беззаботнее, чем в предыдущие дни. Может быть, зря он погрузился в это далекое прошлое. К чему? Он не думал об этом много лет, и тот период его жизни теперь виделся ему как сквозь матовое стекло. Оно пропускало слабое свечение, но не позволяло различить ни лиц, ни даже силуэтов. Гладкое стекло, что-то вроде защитного экрана. Быть может, ему удалось, благодаря этой сознательной амнезии, окончательно защититься от прошлого. Или же время смягчило краски и сгладило острые углы.
Здесь, на тротуаре, в свете бабьего лета, придававшего улицам Парижа какую-то вневременную мягкость, он снова чувствовал, что плывет по течению. Это чувство он испытывал только с прошлого года и спрашивал себя, не связано ли оно с приближением старости. Еще очень молодым он знавал эти моменты полусна, когда отдаешься на волю волн — часто после бессонной ночи, — но сегодня это было нечто иное: ощущение, словно катишься под горку, когда мотор заглох. Докуда же?
Он скользил, увлекаемый ветром и своим весом. Натыкался на прохожих, которые шли в обратном направлении и не успевали посторониться. Извинялся. Это была не его вина. Обычно он проявлял больше бдительности, когда шел по улице, готовый перейти на другую сторону, если видел издалека кого-то знакомого, кто мог с ним заговорить. Он давно заметил, что очень редко случается встретить человека, которого действительно хотелось бы встретить. Два или три раза за всю жизнь?
Он охотно дошел бы до улицы Шарон, чтобы отдать платье Шанталь Гриппей, но рисковал наткнуться на Жиля Оттолини. Ну и что? Это позволило бы лучше всмотреться в призрачную жизнь этого человека. Ему вспомнилась фраза Шанталь Гриппей: «Его собираются уволить из агентства „Свертс“». Но она должна была отлично знать, что агентства «Свертс» не существует. А книга, «Верховая прогулка», на которой стоял довоенный копирайт? Неужто Оттолини принес рукопись в издательство «Саблье» в прошлой жизни и под другим именем? Он, Дараган, все же заслуживал кое-каких объяснений на этот счет.
Он оказался под аркадами Пале-Рояля. Шел он без определенной цели. Но, пересекая мост Искусств и двор Лувра, он следовал маршрутом, знакомым ему в детстве. Он шел вдоль так называемого Лувра Антикваров и вспомнил, что в этом самом месте были рождественские витрины Большого универмага Лувра. А теперь, когда он остановился посреди галереи Божоле, словно достиг цели своей прогулки, всплыло другое воспоминание. Оно было погребено так давно и на такой глубине, куда не проникал свет, что казалось совсем новым. Он спросил себя, было ли это вправду воспоминание или стоп-кадр, который не принадлежал больше прошлому, отделившись от него, как свободный электрон: он и его мать — в один из редких моментов, когда они бывали вместе, — входят в магазин, где продаются книги и картины, и мать разговаривает с двумя мужчинами, один из которых сидит за письменным столом в глубине магазина, а другой стоит, облокотившись на мраморный камин. Ги Торстель. Жак Перрен де Лара. Застывшие так до конца времен. Как могло случиться, что в то осеннее воскресенье, когда он возвращался из Трамбле с Шанталь и Полем в машине Торстеля, это имя ни о чем ему не напомнило, не более чем его визитная карточка, на которой, однако, значился адрес магазина?
В машине Торстель даже намекнул на «дом в окрестностях Парижа», где он видел его ребенком, дом Анни Астран. Он, Дараган, жил там почти год. В Сен-Ле-ла-Форе. «Я помню мальчика, — сказал Торстель. — Мальчик — это были вы, я полагаю…» А Дараган ответил ему сухо, как будто это его не касалось. В то самое воскресенье он начал писать «Черный цвет лета», после того как Торстель высадил его на сквере Грезиводан. И ни на минуту у него не хватило присутствия духа спросить его, помнит ли он женщину, которая жила в этом доме в Сен-Ле-ла-Форе, «некую Анни Астран». И не знает ли случайно, что с ней сталось.
Он сел на скамейку в саду на солнце возле аркад галереи Божоле. Шел он, должно быть, больше часа, даже не заметив, что сегодня еще жарче, чем в предыдущие дни. Торстель. Перрен де Лара. Ну да, он встретил Перрена де Лара в последний раз в том же году, когда было воскресенье в Трамбле, — ему едва исполнилось двадцать лет, — и эта встреча канула бы в холодную ночь забвения — как поется в песне[8], — не зайди речь об Анни Астран. Однажды вечером он был в кафе на Елисейских Полях, которое потом, спустя годы, превратили в закусочную. Было десять часов. Передышка, прежде чем идти пешком дальше, к скверу Грезиводан или, вернее, к комнате на улице Кусту, которую он недавно снял за шестьсот франков в месяц.
В ту ночь он не сразу заметил присутствие Перрена де Лара, который сидел перед ним на террасе. Один.
Почему он заговорил с ним? Он не видел его больше десяти лет, и этот человек вряд ли мог его узнать. Но он писал свою первую книгу, и Анни Астран неотвязно занимала его мысли. Может быть, Перрен де Лара знал что-нибудь о ней?
Он встал перед его столиком, и тот поднял голову. Нет, он его не узнал.
— Жан Дараган.
— А… Жан…
Он улыбнулся ему слабой улыбкой, как будто смутился, встретив кого-то в этот час, в таком месте.
— А вы с тех пор выросли… Садитесь, Жан…
Он показал ему на стул напротив. Дараган поколебался долю секунды. Стеклянная дверь террасы была приоткрыта. Достаточно было сказать фразу, ставшую ему привычной: «Подождите… Я сейчас…» И выйти на свежий воздух в ночь, и вдохнуть полной грудью. Только не оборачиваться на тень, там, внутри, которая так и будет ждать вечно, одна, на террасе кафе.
Он сел. Лицо римской статуи Перрена де Лара расплылось, а кудри были теперь сероватого цвета. На нем была темно-синяя полотняная куртка, не по сезону легкая. Перед ним стоял полупустой стакан мартини, который Дараган узнал по цвету.
— Как ваша мать? Уже много лет я не подавал ей весточки… Знаете… мы были как брат и сестра…
Перрен де Лара пожал плечами, и в глазах его промелькнуло озабоченное выражение.
— Меня долго не было в Париже…
Кажется, он хотел поведать ему причины столь долгого отсутствия. Но молчал.
— А вы виделись с вашими друзьями Торстелем и Бобом Бюньяном?
Перрен де Лара, похоже, удивился, услышав эти два имени из уст Дарагана. Удивился и как будто испугался.
— Ну и память у вас… вы помните этих двоих?..
Он пристально смотрел на Дарагана, и этот взгляд его смущал.
— Нет… я с ними больше не вижусь… с ума сойти, какая память у детей… А как вы, что новенького?
Дараган почувствовал нотку горечи в этом вопросе. Но может быть, он ошибался или на Перрена де Лара просто подействовал мартини, выпитый в одиночку в десять часов вечера, осенью, на террасе кафе?
— Я пытаюсь писать книгу…
Он сам не понимал, почему сделал ему это признание.
— А… как в те времена, когда вы завидовали Мину Друэ?
Дараган забыл и это имя. Ну да, девочка, его ровесница, опубликовавшая когда-то сборник стихов «Мой друг дерево».
— Литература — дело очень нелегкое… Полагаю, вы уже должны были это понять…
Перрен де Лара заговорил нравоучительным тоном, удивившим Дарагана. То немногое, что он знал о нем, и сохранившаяся память детства наводили на мысль, что этот человек скорее ветрен. Силуэт, облокачивающийся на мрамор каминных полок. Принадлежал ли он, как его мать и Торстель и, может быть, Боб Бюньян тоже, к клубу «Хризалид»?
Помолчав, он сказал:
— Так, значит, после долгого отсутствия вы окончательно вернулись в Париж?
Его собеседник пожал плечами и бросил на Дарагана надменный взгляд, как будто тот проявил к нему неуважение.
— Я не знаю, что вы подразумеваете под «окончательно».
Дараган и сам этого не знал. Он сказал это просто для поддержания разговора. А этот тип на что-то обиделся… Ему хотелось встать и бросить собеседнику: «Что ж, удачи, месье…» и, выходя в стеклянную дверь террасы, улыбнуться и помахать рукой, как с перрона вокзала. Он сдержался. Надо иметь терпение. Быть может, он что-то знал об Анни Астран.
— Вы давали мне советы, что почитать… Помните?
Он постарался, чтобы его голос прозвучал взволнованно. И правда, в конце концов, этот призрак подарил ему, когда он был ребенком, «Басни» Лафонтена из серии с бледно-зеленой обложкой «Классик Ашетт». А потом, позже, этот же человек посоветовал ему прочесть, когда вырастет, «Фабрицио Лупо».
— Решительно, у вас отличная память…
Тон смягчился, и Перрен де Лара улыбнулся ему. Но улыбка это была немного натянутой. Он наклонился к Дарагану:
— Я вам вот что скажу… Я совсем не узнаю тот Париж, в котором жил… Хватило пяти лет отсутствия… мне кажется, что я в чужом городе…
Он стискивал зубы, словно чтобы не дать словам хлынуть из его рта беспорядочным потоком. Видно, он давно ни с кем не говорил.
— Люди больше не отвечают на звонки… Я не знаю, живы ли они еще, забыли ли меня, или у них просто нет времени снять трубку…
Улыбка стала шире, взгляд добрее. Быть может, он хотел смягчить печаль своих слов, печаль, так подходившую к пустынной террасе, на которой скудное освещение играло сумеречными тенями.
Он, казалось, уже пожалел о своих признаниях. Выпрямившись, он повернул голову к стеклянной двери террасы. Несмотря на расплывшееся лицо и серые кудри, придававшие теперь его шевелюре вид парика, он сохранил эту неподвижность статуи, часто присущую ему десять лет назад, один из редких образов Жака Перрена де Лара, запечатлевшихся в памяти Дарагана. И у него еще была привычка поворачиваться в профиль, разговаривая со своими собеседниками, как сейчас. Ему, должно быть, сказали когда-то, что у него красивый профиль, но все, кто мог ему это сказать, уже умерли.
— Вы живете поблизости? — спросил его Дараган.
Снова наклонившись к нему, тот медлил с ответом.
— Неподалеку… в маленьком отеле в квартале Терн…
— Вы бы дали мне адрес…
— Вы правда этого хотите?
— Да… Мне будет приятно снова вас увидеть.
Теперь он готов был перейти к живо интересующей его теме. И ему было от этого немного страшно. Он откашлялся.
— Я хотел кое-что у вас узнать…
Его голос был лишен всякого выражения. Он заметил удивление на лице Перрена де Лара.
— По поводу одного человека, которого вы могли знать… Анни Астран…
Он произнес имя довольно громко, раздельно выговаривая слоги, как по телефону, когда треск помех может заглушить ваш голос.
— Повторите-ка имя…
— АННИ АСТРАН.
Он почти выкрикнул его, и ему самому это показалось криком о помощи.
— Я долго жил у нее в доме в Сен-Ле-ла-Форе…
Слова, которые он произнес, прозвучали очень ясно и с каким-то металлом в тишине этой террасы, но он подумал, что это ничего не даст.
— Да… я понял… мы навестили вас там однажды с вашей матерью…
Он замолчал, и было понятно, что больше ничего на эту тему он не скажет. Это было лишь далекое воспоминание, которое его не касалось. Никогда не надо рассчитывать, что кто-то ответит на ваши вопросы.
Он, однако, добавил:
— Очень молодая женщина… типа танцовщицы кабаре… Боб Бюньян и Торстель знали ее лучше меня… и ваша мать тоже… Кажется, она сидела в тюрьме… А почему вас интересует эта женщина?
— Она много для меня значила.
— Вот как… Что ж, мне жаль, что я не могу вам ничего сказать… Я что-то слышал о ней от вашей матери и Боба Бюньяна…
Он заговорил светским тоном. Дараган спросил себя, не подражает ли он кому-то, кем был так впечатлен в юности, что упражнялся вечерами перед зеркалом, копируя его жесты и интонации, кому-то, кто являл для него, славного, чуточку наивного парня, весь парижский изыск.
— Единственное, что я могу вам сказать, — что она сидела в тюрьме… я правда ничего больше не знаю об этой женщине…
Неоновые огни на террасе погасили, давая понять двум последним клиентам, что кафе закрывается. Перрен де Лара сидел молча в сумраке. Дарагану вспомнился кинозал на Монпарнасе, куда он зашел на днях вечером, чтобы укрыться от дождя. Зал не отапливался, и редкие зрители сидели в пальто. В кино он часто закрывал глаза. Голоса и музыка фильма говорили ему больше, чем изображение. Ему пришла на ум фраза из того фильма, произнесенная глухим голосом, перед тем как зажегся свет, и ему тогда показалось, что произнес ее он сам: «Какой непростой дорогой мне пришлось идти, чтобы прийти к тебе»[9].